November.

— моей карьере всё равно уже конец. так что прикрою тебя. в этой жизни у меня не было никогда никакой константы. часовые пояса меняются калейдоскопом осколочных гранат. сон и явь, решётки и свобода, Сирия и Турция, государственные награды и мёртвые дети в Багдаде. падающие вертолёты и острое желание больше не смотреть никому в глаза. враги становятся друзьями, друзья падают и больше не встают, удушающая жара сменяется жгучим холодом, сон в бессонницу приходит после двух с половиной стаканов не очень хорошего виски. я виноват один за всех — это maxima mia culpa тело бренное парализовано как инсультом на меня небо падает — не на что опираться глава резидентуры в Каракасе сливается с общей массой рукопожатий. ещё один разведчик со стопкой паспортов и дюжиной выдуманных биографий. кондиционеры работают на полную, но всё равно не справляются с венесуэльской тридцатиградусной влажностью. острые серые глаза, бритый седой ёжик, закатанные рукава над сильными предплечьями — на этой работе седеешь рано. автоматически прикидываю, сколько километров ежедневно пробегает — десять-двенадцать, примерно. — говорят, здесь растят лучший кофе в мире. дурацкий повод начать разговор, который не нужен полвторого ночи в посольстве in the middle of nowhere. в кабинете мрак, лишь освещаемый датчиками раций на зарядке и экраном твоего ноутбука. — как мы все докатились до такой жизни, м, Майк? стараюсь как можно реже задавать этот вопрос, чтобы не впадать в депрессию с новой силой. убивать не страшно. убивать себя — страшнее. ну, по крайней мере, после первого десятка. у каждого своё кладбище. у нас — просто пробежки среди могил. бог покинул человечество только из-за меня я виновен в смерти Христа и виноват за этот ад за Хиросиму и за 9/11 виноват — не знаю, Джек. у меня нет ответов на эти вопросы. да и на все остальные тоже. без воды тошно. жара высасывает всё до капли, испаряет тебя, вознося над землёй. без рук, на которые можно опереться, тошно в десять раз сильнее. этой ночью бог решил, что мы можем опереться друг на друга. ворот твоей рубашки пахнет забытым Frederic Malle. мой — только незаконно установленными прослушками и голодом с десяти утра. будут ли какие-то правила, Майк? хотя бы что-то, обо что можно споткнуться и упасть до пропасти. по холодным губам понимаю, что не будет. нет здесь никаких правил. и это чертовски плохо. будет. завтра. но пока — целая вселенная разрывается над головой новым большим взрывом, и мы этого не замечаем. вселенная сыпется осколками звёзд прямо за шиворот, пока ты слишком решительно толкаешь меня к стене. — из-за меня ты лишился такой должности! — это был логичный финал. здесь же лучше, согласись? вилла в греческой глуши на обрыве, где пахнет лишь оливковыми деревьями и солнечные лучи явно ярче, чем в Вашингтоне. как называются люди, которым можешь доверить свою жизнь? наверное, больше, чем друзья. пока ты меня прячешь здесь, рискуя собой, я смотрю на тебя и думаю, зачем я тебе дался. — эй, Райан. — м? — ты чертовски везучий ублюдок. — просто кто-то должен делать эту работу. вот и всё. когда мне до безумия плохо — я упираюсь лбом в твоё плечо. молчу и вдыхаю твой запах над воротом бронежилета. ты тянешь руку и проводишь по спине поверх шрамов. по каждой метке выжившего. наверное, я выживаю раз за разом только благодаря таким, как ты. — если бы мы были героями Бумажного дома, то ты был бы Каракасом. — а ты Вашингтоном. на столе стоят мёртвые тюльпаны. апокалипсис вновь откладывается просто потому, что я жду тебя. я виновен как повело за текстуру и светотень виновен за Вавилон, виновен за Тяньаньмэнь виновен за Пивной путч виновен за Карфаген виновен за всё на свете, но только вот перед кем?