Обопрись на капот, детка

      А Тэхён не выдерживает. Крепко сжимает очередную упаковку жвачек в тисках пальцев и буквально убегает в такой спешке, что спертое дыхание сбивается. Когда за ним уже лежит добрая половина пути, и он уже выходит из трамвая, он наконец остыл.       Теперь он идёт домой медленно, с лёгкой, почти ленивой раскачкой в бёдрах — не специально, просто тело вдруг перестраивается под настроение. Его шаги гулко отдаются в пустом переулке, и каждая мысль — будто струится не из головы, а из груди, где всё сжимается, разжимается и будто пульсирует от чего-то смутного. Предвкушения? Или… тревоги?       Он сам себе кажется немного пьяным, хотя не пил. Просто странное тепло — где-то под кожей, под лопатками, в паху. Всё тело будто чуть натянуто, чувствительно, на грани, как будто воздух вдруг стал насыщенным, как пар в душной комнате, и теперь прилипает к коже, возбуждает. И всё из-за него. Из-за Чонгука. Из-за полиантеса, плотного, до отвращения цветочного, до дрожи манящего.       Зайдя в квартиру, он первым делом сбрасывает обувь и направляется к спальне, ни разу не включив свет в коридоре. Полутень будто лучше помогает думать. Хотя нет — не думать. Чувствовать.       Квартира встречает его тишиной — обволакивающей, как плотная ткань, которую не сдвинуть одним движением руки. Всё в ней будто затаилось: свет не включён, окна завешены, воздух чуть прохладный, как будто сама комната понимает — в ней живёт тот, кто привык прятаться. Не от мира. От самого себя.       Тэхён проходит внутрь почти бесшумно, не раздеваясь до конца, будто боится потерять ту защитную оболочку, которую так тщательно выстраивал.       И только уже наконец оказавшись в своей спальне возле комода, он замирает на мгновение — и медленно открывает верхний ящик.       Бутылочка с таблетками там, где и всегда. Матовое стекло, нейтральный логотип, никаких ярких наклеек. Лекарство. Или маска. Или броня. Зависит от того, как на это смотреть.       Он берёт её в руки с почти священным вниманием, выкатывает одну — крохотную, бледно-розовую, безвкусную. Как тишина. Как жизнь, которую он выбрал. И глотает — почти без воды. Механически. С привычкой, доведённой до автоматизма.       Это не просто блокаторы.       Это то, что делает запах его мяты мягким, почти неуловимым. Сглаживает резкость, нейтрализует природную альфийскую волну — ту самую, что должна была делать его присутствие ощутимым, доминирующим, бесспорным. Но он не хочет быть «альфой», не так, как это принято. Не таким, как они.       Он не хочет, чтобы его воспринимали через силу, через гормон, через биологию. Его запах — его выбор. Тихий, нежный, сдержанный. Почти неразличимый. Без угрозы. Без вызова. Без правды.       Он пил их каждый день. Строго. Без пропусков. Потому что без них — он чувствовал себя разоблачённым. Слишком открытым. Слишком… настоящим. Слишком опасным. И в то же время — уязвимым.       Он садится на кровать, прикрывает глаза рукой, в которой всё ещё зажата пустая крышка от флакона.       «Без них мне уже не выжить», — думает он. Не вслух. Даже не шёпотом. Просто тихо, где-то внутри.       И это не про тело. Это про всё остальное. Про выбор. Про то, чтобы не стать тем, кем его ждали. Про то, чтобы остаться собой, даже если этот «собой» — искажён, стиран, смыт до едва заметного оттенка мяты.       Затем он резко поднимается с кровати.       Одежда, которую он снимает с себя, оказывается слишком скучной, слишком правильной, почти стерильной.       И знаете, если бы кто-то осмелился предположить, что Тэхён когда-нибудь согнётся в покорной позе, дрожащими пальцами готовя себя к проникновению, он бы встретил такое заявление ледяным взглядом недоверия. Потому что он хоть и альфа, но по своей натуре не может представить себя в роли актива.       И сейчас, когда он абсолютно нагой, а в комнате царит полумрак, пропитанный густым ароматом ладана и собственного возбуждения, он не мог отрицать очевидного — его тело, предательски отзывчивое, уже жаждало того, что должно было случиться.       Он стоит перед зеркалом, в котором отражается его обманчиво хрупкий силуэт — тонкая талия, изящные бёдра, все те черты, которые так тщательно культивировались для маскировки. Но сейчас его интересует не это.       Руки, обычно такие уверенные, теперь дрожат, скользя вниз по животу. Кожа под пальцами горит, будто опалённая невидимым огнём, каждый нерв натянут как струна, готовая сорваться от малейшего прикосновения.       Он знает, что должен подготовиться. Не просто мысленно, не просто смирившись — физически, буквально, чтобы его тело, никогда не знавшее вторжения, приняло то, что должно было войти в него с силой, с властью, с неумолимой решимостью. Мысль об этом заставляла его зубы впиваться в нижнюю губу, оставляя на ней бледные следы, которые тут же заполнялись кровью, тёплой и металлической на вкус.       Смазка находится быстро. Ему лишь приходится потянуться к тумбочке и нащупать её где-то в самой нижней полке.       Пальцы, тут же смазанные густой, блестящей массой, скользят между ягодиц, и он зажмуривается, чувствуя, как мышцы непроизвольно сжимаются, сопротивляются, будто сама его природа восстаёт против того, что должно произойти.       Но он не может позволить себе отступить. Не сейчас. Не когда он встретит его — того, кто, даже не подозревая, уже владел его мыслями, его снами, его тайными постыдными фантазиями. Почему? Да хрен его знает.       Первый палец входит с сопротивлением, с жгучей, почти невыносимой тугой, и Тэхён резко втягивает воздух с тягучим свистом, чувствуя, как его тело пытается вытолкнуть вторжение.       Однако он настаивает, медленно, неумолимо, пока сустав не скрывается внутри, и тогда — о, тогда — волна тепла разливается по низу живота, заставив его стонать, тихо, прерывисто, как будто даже воздух в лёгких ему не принадлежит. Он двигает пальцем, осторожно изучая себя изнутри, и каждое микродвижение отзывается новым всплеском ощущений — где-то между болью и наслаждением, где-то на грани того, что он боится признать желанием.       Второй палец даётся тяжелее, растяжение почти нестерпимое, но он терпит, кусая губу до крови, потому что знает — иначе позже будет хуже. Сегодня ещё там будет не его рука, не его пальцы, а нечто большее, твёрдое, горячее…       Бляяя…       Ведь, о боги, он ждёт этого.       Смазка капает по его внутренней стороне бедра, блестящие дорожки на фоне бледной кожи, и он представляет, как это будет — грубые руки, сжимающие его бёдра, голос, низкий и властный, приказывающий ему не двигаться, не сопротивляться.       Он вводит третий палец, и на этот раз крик вырывается сам, громкий, неконтролируемый, потому что это уже слишком, это уже за гранью, но он должен привыкнуть.       Когда он наконец вынимает пальцы, дрожа всем телом, его дыхание неровное, прерывистое, а между ног уже стоит влажная, липкая лужица его собственного желания.       Он, упав на колени и прижав лоб к холодному полу, снова застонал, потому что даже эта боль, даже это растяжение — всё это лишь предвкушение.       Проходят секунды, а может, и минуты, пока он не встаёт с прохладного кафеля в одних трусах, босиком, судорожно выдохнув и чуть взъерошив волосы, открывает ящик комода. Тот, нижний, где хранятся не просто вещи — а настроение. Намёки. Секреты.       Он достаёт бельё, долго и задумчиво перебирая пальцами кружево, гладя холодный атлас, и тянет резинку, щёлкает ею по запястью, будто примеряет, как отреагирует кожа. В итоге — стринги. Узкие, чёрные, практически прозрачные, с тонкими полосками по бокам, которые, когда он надевает их, натягиваются и врезаются в бёдра, будто его кто-то схватил и не хочет отпускать.       Поверх — колготки в мелкую, почти ювелирную сетку. Настолько плотную, что ближе напоминает чёрную вуаль, обнимающую ноги. А поверх колготок — плотные кожаные шорты. Высокая посадка, плотный ремень, заклёпки по бокам и молния, которая упрямо застревает на полпути, давая лишь намёк, а не ответ.       Верх он подбирает особенно тщательно. Останавливается на топе из прозрачной органзы с вышитыми вручную огненными узорами цветов. Яркий, безумный, с глубоким вырезом под грудью, который подчёркивает изящность его форм. Он выглядит как искусство. Или как вызов. Или как искушение.       Он встаёт перед зеркалом, берёт телефон, поворачивается под разными углами, пробует разные выражения лица — и всё равно выглядит слишком… как он. Слишком красиво. Слишком дерзко. Слишком омега и альфа одновременно, чтобы оправдываться.       Приподняв топ так, чтобы нежно розовые бусины мелькали на виду, но не бросались в глаза, оттопырив назад свою пятую точку с нескрываемым вызывом и… Щёлк — фото. Отправляет Юнги. Никакого контекста. Просто молчаливая бомба.       Ответ приходит почти сразу.       «Бля, Тэ. Не будь я сейчас по колено в этой убогой комедии под названием «ужин с семьёй», я бы приехал, выломал тебе дверь и взял на кухонном столе. Сука.»       Тэхён фыркает. И краснеет. Слишком сильно, слишком резко. Словно его поймали за чем-то постыдным — хотя у них с Юнги это… обычное. Своеобразное, но обычное. Грани у них давно размылись. Никаких по-настоящему серьёзных намерений. Просто язык. Просто жар. Просто дружба с привкусом невозможного и запретных касаний.       Он пишет:       «Приятного аппетита, ловелас. Я сегодня другим занят.»       И почти сразу после этого звонок.       Юнги.       Он отвечает. Голос того грубый, как будто порвалась жилка на лбу.       Сразу догадался, чёрт.       — Этот мудак опасен. Ты меня слышишь, Тэхён? Один перепих с таким — и ты не вылезешь из этого. Это не флирт. Это пиздец. Сразу видно: альфа. Плотный. Нюхает и копит. Сидит тихо, как ловушка. А потом захлопывается — и всё.       Тэхён, довольный, облокачивается на косяк, закатывает глаза.       — Бросил свою весёлую семейку, да? Что, так волнуешься?       Юнги рычит в трубку:       — Да пошёл ты. Ты же альфа. Я думал, ты просто стресс скидываешь. Но ты уже по уши, видно же. А он… Он не из тех, с кем трахаются и забывают. Сука, ты бы лучше меня вызвал. Я что, плохой вариант, блядь?       Тэхён смеётся, тихо, с горчинкой.       — Ты — безопасный. А сейчас… мне нужно что-то другое.       Но он не успевает услышать, что скажет Юнги в ответ — звонок в дверь. Он морщит лоб, бросает трубку, идёт открывать, уже на ходу натягивая халат поверх блеска и сетки.       За дверью — дядя.       Мерзкий. Сладкий, как просроченный мёд, фальшиво улыбающийся, как клоун с лезвием за спиной. Тот, кто два года назад так торжественно пообещал «заботиться», а потом пытался продать квартиру, чтобы «избавить мальчика от лишнего бремени».       Теперь он снова здесь. И снова улыбается. А Тэхён всё ещё не боится клоунов.       — Если ты не съебёшься отсюда прямо сейчас, я позвоню копам. И, клянусь, не просто в участок — я лично найду детектива по особо мерзким, душным, морально гнилым родственникам.       Дядя молчит, а потом всё-таки отступает, так и не проронив ни единого слова. Уходит. Как слизняк, оставляя за собой липкий след.       Когда дверь захлопывается, Тэхён вдруг осознаёт, что опаздывает.       Часы. Чёрт.       Он на ходу поправляет волосы, вытирает пот со лба, собирается и почти бегом вылетает из дома. Каблуки цокают по асфальту, пальцы сжимают телефон, в груди пульсирует адреналин, в горле — клокочет обида, злоба, желание, страх, возбуждение. Всё сразу и всё вместе.       Может, Чон уже ушёл. Может, не дождался.       Но Тэхён идёт. Через город. Сквозь вечерний воздух, густой, как сироп, и такой же сладкий, как он сам сейчас пахнет — мята. Острая, прохладная, врывающаяся в нос, пробуждающая, до звона в висках.       И мята должна дойти до того, кто пахнет туберозой.