Пораждение Канфанона. (Автор я. Хистори Чандесс)

***

Я сидел перед ним, опустив голову, боясь встретиться с его взглядом. Страх будто сжимал мои рёбра, сковывал мышцы, не давая сделать полноценный вдох. Чем дольше длилась тишина, тем сильнее дрожали мои руки, хоть я изо всех сил старался держать их неподвижно. Где-то внутри я понимал: отец ждал. Ждал, когда я покажу слабость. Когда я подниму глаза. Но я знал это выражение его лица. Холодная маска, из-под которой не вырваться. Чужие могли видеть в нём мудрость, справедливость, непоколебимую силу правителя, но я видел только камень, застывший в ожидании ошибки. Ошибки, за которую я уже заплатил. Резкий удар плети по спине отбросил меня вперёд, больно ударив коленями об пол. Я зажмурился, сжав зубы, но ни звука не сорвалось с губ. Если закричу – станет только хуже. Он всегда наказывал меня сильнее, когда я показывал слабость. — Сын императора… – раздался его голос, спокойный, безразличный, даже скучающий. – И не способен контролировать свою руку? Я сжал пальцы в кулак. Вспомнил, как сегодня во время церемонии моя рука дрогнула, когда я кланялся перед советом. Всего лишь дрожь, неуловимое движение, но он заметил. Он всегда замечал. — Ты позоришь нашу семью, – продолжил он. Ещё один удар. Я вскинул голову, хватая ртом воздух, но всё равно не закричал. — Позоришь свой статус. Удар. — Позоришь меня. Удар. Тело дёрнулось вперёд, и я почувствовал, как по подбородку стекает тонкая струйка крови. Потом ещё один удар. В лицо. Боль резанула по коже, но я уже почти не чувствовал её. Щёки горели, губы распухли, а зубы ломило так, будто кто-то забивал в них иглы. Отец всегда бил по лицу. Я не знал, почему. Но мне нельзя было задавать вопросы. Я заставил себя выпрямиться. Спина болела так, что хотелось выть, но я не имел права даже пошевелиться. Ведь настоящий мужчина не чувствует боли. По крайней мере, я знал, что нельзя. Нельзя показывать страх. Нельзя падать. Нельзя кричать. Нельзя быть слабым. Но боль никуда не исчезала. Она сидела во мне, разрывая изнутри, но не находя выхода. Тем временем, за этими стенами жил город. Жил, дышал, двигался. Где-то за пределами дворца сновали торговцы, спорили купцы, гремели колокола храмов. Кто-то смеялся, кто-то пел, кто-то вёл ребёнка за руку. Никто и представить не мог, что в эти самые минуты кронпринц стоит на коленях перед своим отцом, пропитывая пол кровью. Никто не знал, что он не просто правитель. Не просто отец. Он – моя клетка. Отец отступил на шаг. Плеть в его руке всё ещё оставалась поднятой, но ударов больше не было. Я не смел поднять взгляд, но чувствовал, что он смотрит на меня, оценивая. — Поднимись, – его голос прозвучал тихо, но от этого не менее властно. Я заставил себя подняться. Ноги дрожали, колени горели от долгого стояния на полу. Но я не качнулся. Не дал себе упасть. Не дал ему увидеть мою слабость. — Ты должен быть идеален, – продолжил он. – Ты мой сын. Наследник. Если ты дрогнешь перед ними, они увидят в тебе не силу, а мальчишку. Ты этого хочешь? — Нет, отец, – мой голос был сдавленным, но твёрдым. — Тогда запомни: боль – это иллюзия. Слабость – это иллюзия. Настоящий мужчина не чувствует боли. Я знал, что это ложь. Но мне было запрещено её оспаривать. Я кивнул. Ли Шуханьян бросил последний взгляд на меня, затем развернулся и ушёл, оставив меня одного в комнате, наполненной запахом крови и горечи. Где-то за стенами дворца люди продолжали славить своего императора. Продолжали верить в то, что их правитель – олицетворение справедливости. Но никто не знал, какой ценой он этой справедливости добивался. — Оденься. Холодно бросил отец, даже не глядя на меня. В его голосе не было ни капли заботы, ни намёка на сочувствие. Только приказ. Как всегда. Я не двинулся. Кровь стекала по подбородку, капала на тёмные деревянные доски пола. Отец этого не заметил. Или просто не посчитал нужным замечать. Я знал, что он не станет повторять приказ. Поднялся, шатаясь. Каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью. Моя одежда валялась на полу, рваная, пропитанная кровью. Сглотнув, я поднял её, натянул на себя, чувствуя, как ткань липнет к свежим ранам. Отец не смотрел. Он уже повернулся ко мне спиной, направляясь к выходу. — Ты пойдёшь со мной, — произнёс он, остановившись у двери. Я резко вскинул голову. С ним? Куда? Но вопросов я не задавал. Потому что у меня не было на них права. Как и в целом не было права выбора.

***

Заметки восемнадцатилетнего безумца: Вы когда-нибудь слышали о свободе? Стоя на пороге разрушенного дома—или того, что когда-то им было—я задаюсь этим вопросом. Нет, не слышали? Вам не кричали об этом срывшимся голосом? Вы сами не твердили о ней, обвиняя власть? Так значит… я прав? Но какая свобода, если вокруг — руины? Не только дома, но и мира. Не только мира, но и души. Свободы нет. И, кажется, вот-вот хлынут слёзы, но сколько их уже пролито? Сколько раз я звал, надеясь, что кто-то откликнется? Никто. Даже она… Я задыхался. Раз за разом. И каждый раз мечтал, что её руки хоть раз сожмут меня в объятиях. Мама. Конец обрывка.

***