Пораждение Канфанона. (Автор я. Хистори Чандесс)

Порождение Канона: Глава 1 14 День Рождения Я стоял у массивных дверей тронного зала, выпрямив спину и замерев, словно фарфоровая кукла. Всё было выверено до мелочей: осанка, выражение лица, движения рук. Ни одной ошибки. Ни одного лишнего взгляда. Передо мной раскинулся зал, украшенный золотом и драгоценными камнями. В центре стояли длинные столы, уставленные изысканными блюдами, которые я даже не смогу попробовать. Повсюду мелькали улыбки — фальшивые, напудренные, блестящие, как лоскуты дорогих тканей. — Наследный принц Ли Янг! Громкий голос глашатая отдался эхом в зале. Я шагнул вперёд, чувствуя, как ткань тяжёлого одеяния давит на плечи. Белоснежный шёлк с золотым шитьём — идеально чистый, без единой складки. Волосы уложены в высокую причёску, заколотые нефритовыми шпильками. Я улыбнулся. Идеально. Плавно двинулся вперёд, делая безупречные поклоны перед знатными господами и дамами. Их голоса сливались в гулкую какофонию поздравлений, сладких речей и лицемерных восхищений. — Ваше высочество, вы так возмужали! — Какой грациозный юноша! — Истинный наследник престола! Я отвечал каждому. Голос ровный, вежливый. Улыбка светлая, теплая, но пустая. Как у отца. Всё было идеально. Но внутри — пустота. Где-то в глубине груди что-то сжалось, когда я поймал себя на мысли, что снова ищу её взгляд среди толпы. Мама. Но её здесь нет. Я знал это. Знал ещё с самого утра, когда так и не получил ни одного письма, ни одной записки, ни единого напоминания о ней. — Ваше высочество, ваше место! Меня мягко направили к возвышению, где уже сидел отец. Его взгляд был холодным и оценивающим, словно проверял, не дал ли я слабину. Я сел, скрестив руки на коленях. Спокойно. Уверенно. Как полагается принцу. Банкет начался. Я слушал речи, кивал, вёл себя безупречно. Точно так же, как отец. Но внутри что-то рвалось на части. Я знал, что во время тоста все будут смотреть на меня. Каждая пара глаз в этом зале устремлена на наследного принца, на того, кто должен быть идеалом. Но я не смотрел в толпу. Никогда. Только на того, кто сейчас говорил тост, только на того, кто прямо передо мной. Я знал, что стоило мне хотя бы мельком задержаться взглядом на ком-то из гостей — и завтра в коридорах дворца за моей спиной зашепчутся слуги. Они скажут: «Ваше высочество уделил особое внимание такому-то вельможе». Они скажут: «Кронпринцу понравилась такая-то девушка». Они скажут: «Он нашёл себе фаворита». Я знал, что любое лишнее движение могло вызвать ненужные слухи. Поэтому я отвечал на тост идеально, безупречно. Точно так же, как меня учили. С благодарностью, с лёгким наклоном головы, с мягкой улыбкой на губах. Но внутри... Внутри от этого тошнило. Я знал, что слова, сказанные в мой адрес, звучали слишком приторно. Я знал, что эта восторженность — фальшь. И мне от этого было плохо. Слишком. Я слишком часто слышал за эти часы восторженные слова, комплименты, лесть. Они звучали, как шелест шелка, как капли дождя, как скрип дорогого веера, разлетающегося от одного неосторожного движения. Эти диалоги — я поддерживал их, я отвечал на каждый комплимент, улыбался так, как нужно, так, как от меня ожидали. Я вёл себя безупречно. Я был идеалом. По крайней мере, для них. Я видел их зависть. Как они смотрели на меня. Как восхищались моей красотой. Как думали, что мне повезло родиться в такой семье. Как хотели быть на моём месте. Как они ошибались. Я действительно поддерживал разговоры. Я знал, как правильно стоять, как правильно держать голову, как двигать руками, как говорить. Я мог сыграть идеального кронпринца так же легко, как актёр играет свою роль в театре. Но внутри... внутри я снова чувствовал этот режущий ком. Он расползался в груди, становился все тяжелее, тянул вниз. Я краем глаза бросил взгляд на отца. И страх пронзил меня, как удар кнута. Он не смотрел прямо на меня. Но я знал — он чувствовал. Я знал, что он замечает каждый мой жест, каждую тень на лице, каждое неверное движение. Он ждал. Ждал ошибки. Я быстро отвёл взгляд и сделал очередной глоток вина. Оно было терпким, холодным, словно лезвие, разрезающее горло. — Ваше высочество, как приятно видеть вас таким счастливым сегодня! — чей-то голос раздался слишком близко. Я повернулся. Тонкий, изысканный молодой человек склонился передо мной, держа в руках кубок. Он улыбался — слишком широко, слишком старательно. Я ответил такой же улыбкой. Она вышла идеально. — Благодарю вас, — голос был ровным, спокойным, полным достоинства. — Это честь для меня. Я знал, что именно он хотел услышать. Я знал, что это идеальный ответ. Но я не знал, сколько ещё смогу это выдержать. Потому что где-то внутри, глубоко-глубоко, что-то кричало. «Я не счастлив.» Но никто этого не услышит. — Его святое высочество? Голос был радостным, но спокойным. Он не принадлежал к числу тех, кто говорил со мной только ради выгоды или лестных слов. Я сразу же узнал, кто это. Мой лучший друг детства. Гуань Фао. Ему семнадцать лет, и он тот ещё любитель эффектных нарядов. Предпочитает светлые оттенки, но всегда находит способ выделиться за счёт деталей. Сегодня он собрал волосы в высокий конский хвост, а сбоку аккуратно сплёл небольшую косу. Над левой бровью у него заметная родинка, а тёмно-карие волосы контрастируют с редкими синими глазами, чистыми, как небо после дождя. Гуань Фао живёт быстро и ярко. Он любит долгие разговоры, схватки на мечах и соревнования на флейтах. Веера — ещё одна его страсть: он умеет не только элегантно ими пользоваться, но и при случае превращает их в оружие. Его привычные жесты — ставить руки за спину или по бокам, словно готовясь к внезапному бою. Он любит острое, девушек постарше и… меня, как друга. Но самое главное — он прирождённый гений. Его культивационные способности потрясают даже старейшин. Сабля в его руках — продолжение его воли, а духовная энергия столь мощная, что он порой выставляет её напоказ просто ради шутки. Чтение — ещё одна его слабость, но он не пессимист. Он всегда найдёт нужные слова, чтобы подбодрить, а если потребуется — поставит кого угодно на место. Внимательный, но нетерпеливый. Неспособный усидеть на месте. Я плавно повернул голову и встретился с его взглядом. Тёплым, внимательным. Он смотрел на меня так, как будто действительно видел меня, а не того идеального наследного принца, которого видели остальные. — Ты так отстранён сегодня, — заметил он вполголоса, подходя ближе. Я чуть заметно улыбнулся. Не слишком тепло, но и не холодно. Ровно настолько, насколько позволяла роль. — Устал, — ответил я просто. Это было не ложью, но и не всей правдой. Он чуть склонил голову набок, словно обдумывая что-то, а затем спросил: — Ты ведь даже не рад этому дню, верно? Я не ответил сразу. Не потому, что не знал, что сказать. Просто слова показались ненужными. — Должен быть рад, — сказал я наконец, отводя взгляд. — Это не ответ, — он говорил тихо, но настойчиво. Я вновь поднёс кубок к губам. Вино больше не казалось терпким. Оно было безвкусным. — Не говори глупостей, — тихо усмехнулся я. Он не ответил. Только смотрел. Я почувствовал, как в груди зашевелилось что-то неприятное, колкое. Когда он молчит, хуже, чем когда говорит. Я услышал чей-то оклик в толпе и воспользовался этим как предлогом, чтобы уйти. — Извини. Мне нужно идти, — я говорил мягко, почти извиняясь, но в глазах не было эмоций. Я увидел, как его лицо на миг изменилось. Он что-то понял. Но я не дал ему сказать ни слова. Развернулся и ушёл в толпу, оставляя за собой лишь отголосок несуществующей улыбки. Толпа продолжала двигаться, люди смеялись, говорили, поднимали кубки за моё здоровье, но я почти не слышал их. Я знал, что он идёт за мной. Не слишком навязчиво, но настойчиво. Гуань Фао, как всегда, держал руки за спиной, но я заметил, как его пальцы чуть дёрнулись — он был нетерпелив. Он всегда был таким, но сейчас… сейчас его нетерпение было другим. Он знал. Знал, что это не место для разговоров. Знал, что мне не хочется говорить. Но он всё равно шёл за мной. Я не оборачивался, но чувствовал его взгляд. Внимательный. Почти пронзительный. Он всегда понимал быстрее других. Точнее… быстрее, чем мне хотелось бы. Толпа расступалась передо мной, словно вода перед кораблём. Я безупречно кивал, когда меня поздравляли, улыбался в нужных местах, отвечал благодарностью. Но внутри я чувствовал, как этот режущий ком в горле становится всё тяжелее. На миг, всего на миг я поймал своё отражение в одном из зеркал зала. Безупречный принц. Идеально прямая осанка. Идеальная улыбка. Но в глазах… В глазах было что-то другое. Я отвёл взгляд. И тут же почувствовал, как Гуань Фао хмыкнул. Лёгкий, почти насмешливый звук. Он видел. Он всегда видел. Я не знал, злило ли меня это или, наоборот, облегчало. Может, и то, и другое. В конце концов, я привык. Привык, что меня никто не видит. Привык, что мне не нужно быть кем-то, кроме идеального принца. Но Гуань Фао… Он снова и снова заставлял меня помнить, что внутри меня есть что-то ещё. Я почувствовал, как он приблизился, не нарушая дистанции, но давая понять, что он рядом. — Ты бы хоть сделал вид, что рад, — сказал он негромко, так, чтобы слышал только я. Я чуть заметно улыбнулся. — Разве не делаю? Гуань Фао прищурился. — Делать и быть — не одно и то же. Я только покачал головой, не отвечая. — Ты ведь знаешь, что я прав, — добавил он, голос стал чуть мягче, но в нём всё равно читалась привычная колкость. — Ты всегда думаешь, что прав, — отозвался я. — Потому что это так. Я вздохнул. Где-то в зале зазвучал очередной громкий тост. Гуань Фао перевёл взгляд на толпу, потом снова на меня. — Здесь мы не сможем поговорить, — тихо сказал он, наконец, озвучивая то, что было очевидно. — Не о чем говорить, — я сделал шаг вперёд, но он, кажется, понял, что это не так. Его лицо стало слегка кислым. Мне даже захотелось усмехнуться, но я не смог. Я тоже замечал. Как его плечи чуть дёрнулись, как пальцы за спиной сжались и разжались. Он явно хотел что-то сказать. Точнее… хотел, но не мог. Я знал, что его раздражает не просто толпа. Его раздражало всё это. Эти улыбающиеся люди, эти безупречно произнесённые речи, эти взгляды, полные восхищения. Он видел их, но не верил. Он видел меня, но понимал. И это злило его. Я слышал его тихие хмыки — короткие, насмешливые, но с оттенком явного недовольства. Почти… почти как упрёк. Но мне было всё равно. В конце концов, он не мог изменить то, что было неизменным. Не мог изменить меня. Так что я просто продолжал идти. Он тоже. Казалось многие смотрели на нас, но ему и мне было плевать. Однако. Я должен был держать свой образ. Гуань Фао даже не успел ничего сказать, как его младшая сестра уверенно схватила его за рукав и потянула в сторону юго-восточного коридора. — Брат, пойдём-пойдём! Я столько всего хочу тебе рассказать! — её голос звучал звонко и нетерпеливо, как всегда. Он попытался выдернуть руку, но она держалась крепко. Я смотрел, как он коротко закатил глаза, но не стал сопротивляться. Конечно, знал, что спорить с Цинсю бессмысленно. Её взгляд на мгновение встретился с моим. В темно-карих глазах блеснуло узнавание, но она ничего не сказала, лишь самодовольно улыбнулась. Теперь я понял, почему не узнал её сразу. Красные ногти, тщательно нарисованные брови, лёгкий румянец на щеках — она выглядела старше своих девяти лет. Но стоило ей открыть рот, как эта иллюзия рассыпалась. — Ты даже не представляешь, как тут скучно, брат! Всё время какие-то взрослые разговоры, бесконечные поклоны, подарки, которые я даже не могу распаковать сразу. Это же пытка, правда? Гуань Фао хмыкнул. — Тебе и в голову не приходило, что нормальные люди любят подарки? Она надменно фыркнула, поправляя тяжёлую шпильку в волосах. — Это если их можно сразу носить, а не когда тебе торжественно вручают свиток с благословением какого-то старого мастера. — Может, тебе ещё золотую статую подарить, раз ты так любишь всё блестящее? — О! Это было бы неплохо! — глаза Гуань Цинсю загорелись, и я понял, что теперь её не остановить. Фао явно это понял тоже. Он устало потер переносицу, бросил на меня короткий взгляд — такой, будто просил спасти его, но я лишь безмолвно улыбнулся. Ему самому нравилось ставить меня в неудобное положение, пусть теперь сам разбирается. Тем более, Цинсю была не из тех, кого можно просто проигнорировать. Он метнул в меня недовольный взгляд, но тут же отвернулся, притворившись, что ему всё равно. — Ты слишком много улыбаешься, — пробормотал он, делая вид, что изучает резные колонны зала. — А ты слишком много страдаешь, — ответил я с лёгким оттенком насмешки. Фао тихо хмыкнул, но отвечать не стал. Гуань Цинсю всё ещё тащила его за рукав, болтая без умолку. — Знаешь, брат, мне кажется, что на следующем банкете я должна быть в золотом, а не в розовом. Как думаешь? — Думаю, что ты сошла с ума, — безразлично отозвался он. — Тогда почему ты до сих пор позволяешь мне делать всё, что я хочу? Гуань Фао на мгновение замолчал, прищурился и посмотрел на неё сверху вниз. — Потому что пока ты не влезла в серьёзные неприятности, мне проще дать тебе поиграть в «истинную леди», чем бегать за тобой по всему дворцу. — Ого, брат признаёт, что я леди? — Я признаю, что ты маленькая напасть, которая достанет кого угодно, если ей не уступить. — Это похвала? — Нет. Она хитро улыбнулась и посмотрела на меня. — Его святое высочество, а вы что думаете? Мне идёт розовое или всё-таки золото? Я мельком посмотрел на её богатое платье с вышитыми узорами лотоса и тяжёлым шёлком. — Думаю, что ты и сама прекрасно знаешь ответ. Она довольно кивнула. Гуань Фао вновь закатил глаза. — Всё. Я сдаюсь. Уходи, оставь меня в покое, пока я не сдал тебя слугам. — Ха! Ты меня не догонишь! И прежде чем он успел что-либо сделать, Цинсю развернулась и, ловко лавируя между гостями, скрылась за одним из раздвижных экранов. Фао шумно выдохнул, потёр шею и снова посмотрел на меня. — Даже ты не знаешь, каково это — иметь младшую сестру. — Да, но зато знаю, каково это — быть старшим сыном императора. Мы оба на мгновение замолчали. Он первым отвёл взгляд и тихо хмыкнул. Гуань Фао наклонил голову, словно невзначай стряхивая с плеча невидимую пылинку, и с ленивой усмешкой произнёс: — Тебе ли не знать, что солнце не всегда светит вечно? Не расслабляйся, Ли Янг, иначе однажды я застану тебя в тени. Его голос был лёгким, почти игривым, но в словах чувствовался искусно завуалированный вызов. Тонкий, едва заметный укол, который мог бы показаться простым дружеским поддразниванием, но мы оба знали — это было больше, чем просто слова. И тут я действительно улыбнулся, искренне, свободно, так, как давно не улыбался. Эта улыбка, тёплая и ослепительная, осветила моё лицо, словно солнце, падающее на гладкую поверхность белого гранита. Гуань Фао, который привык к моим безупречно выверенным, идеальным улыбкам, на миг застыл, словно увидел нечто редкое. *Да, моя улыбка всегда была безупречной. Но настоящую в данный момент, видел только он.* Но даже здесь он снова подловил меня — одной тихой, почти невесомой колкостью, произнесённой так близко, что её мог услышать только я. Я невольно замер, почувствовав, как что-то тёплое и раздражающее скользнуло по коже — не воздух, нет, скорее его уверенность. И тут уже смутился я. Но мой язык был слишком быстрым, слишком привыкшим к таким играм, чтобы позволить мне проиграть так легко. — Значит, ты решил действовать исподтишка? — негромко парировал я, едва шевеля губами, так, чтобы никто, кроме него, не заметил. — Ты, кажется, забываешь, что я тоже умею играть в эти игры. Гуань Фао лишь слегка склонил голову, хищно, почти невинно улыбаясь. — Конечно, помню, — прошептал он, голос его был лёгким, как весенний ветер. — Просто напоминаю тебе, каково это — быть в роли проигравшего. Я чуть сузил глаза, но, как назло, мне действительно нечего было ответить. И тут хмыкнул я. —В любом случае, проверять будешь ты. Слегка прищурившись ответил я, толкая его слегка плечом. Насмешливо. Гуань Фао закатил глаза, но ухмылка упрямо не сходила с его губ. Он лениво сцепил руки за спиной, принимая свой обычный непринуждённый вид, но я видел, как он едва заметно переместил вес с одной ноги на другую — почти незаметное движение, но для меня говорило о многом. — Как скажешь, его высочество, — произнёс он с нарочитой почтительностью, но голос его был слишком лёгким, а во взгляде читалась насмешка. Я скрестил руки на груди, чуть приподняв подбородок, словно ставя между нами невидимый барьер. Фао был выше меня, как всегда. Его рост не казался мне чем-то значительным, но иногда я ловил себя на ощущении, что он возвышается надо мной не только физически. Он видел слишком многое, понимал слишком глубоко, и я знал, что читаем для него, как раскрытая книга. (178 см против моих 167… разница не столь велика, но иногда казалась мне огромной.) Он заметил, что я это отметил сново, судя по тому как я сново посмотрел на него, но не стал останавливаться. — Ну, раз проверять мне, — лениво протянул он, задумчиво глядя на меня. — Можешь хотя бы притвориться, что немного волнуешься? — Волнуешься? — повторил я, чуть прищурившись. — Ты серьёзно? Фао вдохнул с преувеличенной значимостью, словно делая важное заявление. — Никогда не был серьёзнее. И я наконец не выдержал — короткая усмешка сорвалась с моих губ. Мы оба ухмыльнулись друг другу, понимая друг друга без слов. Однако наш разговор прервался. Громкий голос, перекрывающий даже шум толпы, заставил нас обернуться. Торжественное объявление разнеслось по залу, и все разговоры мгновенно стихли, оставив после себя лишь лёгкое эхо. Я не вздрогнул, но ощутил, как что-то внутри напряглось. Моё тело всегда реагировало раньше разума, будто заранее знало, что произойдёт дальше. Гуань Фао, стоявший рядом, тоже изменился. Его взгляд стал внимательнее, лицо приняло более серьёзное выражение. Он знал, как быстро всё может перемениться, и готовился реагировать. Я перевёл взгляд в сторону, где стоял отец. Его осанка оставалась идеальной, взгляд спокоен, но мне не нужно было видеть больше, чтобы понять: что бы сейчас ни прозвучало, оно будет иметь последствия. Толпа вокруг нас затаила дыхание, все ждали. А затем голос произнёс слова, от которых мне вдруг захотелось рассмеяться — не от радости, конечно. — «Пусть все воздадут почести Его Высочеству Ли Янгу, в честь его четырнадцатого дня рождения!» Голос глашатая, чистый и громкий, отразился от мраморных колонн, заставляя пространство словно бы сжаться вокруг меня. Толпа, ещё секунду назад наполненная шёпотом и тихими разговорами, разом склонила головы. Всё происходило плавно, как волна, захлёстывающая берег — сначала ближайшие ко мне гости, потом дальние, пока вся зала не оказалась в поклоне. Даже те, кто только что смеялся или говорил между собой, теперь молчали. Я не изменился в лице. Спокойствие, достойное императорской крови, уже давно стало моей второй кожей. Я чувствовал взгляды — некоторые с почтением, некоторые с завистью, а некоторые, возможно, даже с ревностью. — «Его Высочество пожелает сказать слово?» — продолжил глашатай, его голос прозвучал уже мягче, но всё же требовательно. Я знал, что это не просьба. — Конечно, — произнёс я ровным голосом, прекрасно зная, какие слова ждут от меня. Лёгким движением, словно вальсирующий ветер, я поднял руку в жесте позволения, заставляя толпу медленно выпрямиться. — Сегодня знаменательный день, и мне отрадно видеть, что этот зал наполнен гостями, чьи сердца полны благородства и чести… Я говорил, как подобает наследнику. Уверенно. Чётко. Каждое слово идеально подобрано, каждый тонкий нюанс расставлен, словно дорогие украшения на шёлке. Но внутри… Я не чувствовал ни радости, ни волнения. Только усталость, глубоко спрятанную за маской совершенства. Потому что это было не более чем театр. Бокалы звенели, зала наполнялась одобрительными возгласами, когда я закончил свою речь. Гуань Фао, как и остальные, хлопал, его ладони звучали ровно и чётко, но его взгляд был слишком внимательным. Он всегда замечал больше, чем говорил. А затем, как и положено, слово взял мой отец. — «Мой сын…» — его голос был наполнен силой, отточенный годами правления. Я знал каждую его интонацию. Каждый выверенный жест, каждый взгляд, которым он подчёркивал важность момента. Он говорил, что гордится мной, что я — наследник, достойный своего титула. И что впереди у меня — великое будущее. Толпа внимала ему с благоговением. Гости переглядывались, соглашаясь, восхищённые его словами. Некоторые — льстиво, некоторые — искренне. Даже Гуань Фао. Он, как и все, смотрел на моего отца с уважением. Я смотрел на него и знал — он верит в это. Верит, что перед ним действительно стоит отец, достойный своего положения. Я не стал разрушать эту иллюзию. В любом случае, затем настал самый "весёлый" пик банкета. Музыка разливалась по залу, мягко, но ритмично, заставляя кровь пульсировать в такт ударам барабанов. Длинные, тягучие звуки сямисэна переплетались с высоким переливом сякухати, а цимбалы периодически вспыхивали серебристыми переливами, словно капли дождя по каменным плитам. В этом сочетании звучало что-то древнее, размеренное, но живое, наполняющее зал невидимой энергией. В центре, под светом факелов и свечей, закружились танцовщицы. Их кимоно лёгкими волнами развевались в движении, словно лепестки цветов под дуновением ветра. В руках — расписные веера, раскрывающиеся с едва слышным шелестом, каждый взмах которых подчёркивал грацию их движений. Позолоченные заколки в волосах сверкали при каждом шаге, а браслеты на запястьях тихо позванивали. Мужчины за низкими столами выпивали сакэ, вполголоса переговариваясь и иногда бросая восхищённые взгляды на танец. Кто-то уже взахлёб смеялся, перегибаясь через стол, кто-то азартно играл в го или бросал кости, делая ставки. Воздух наполнялся ароматами сандала, ладана и пряностей, смешиваясь с дымом курильниц. Гул голосов, музыка, звуки вееров, шелест тканей, смех — всё сливалось в один живой водоворот праздника, бурливший вокруг меня. Я наблюдал за всем этим, словно меня здесь вовсе не было. Я сидел за столом, но тело казалось пустой оболочкой, механически выполняющей жесты — лёгкий кивок, чуть приподнятая рука в ответ на тост, тень улыбки, когда кто-то говорил тёплые слова. Всё идеально, всё правильно. И всё чужое. Музыка лилась, танцовщицы кружились в изящных узорах, свет факелов играл в бокалах с сакэ. Люди смеялись, выпивали, переговаривались, играли, соревновались в остроумии. Даже Гуань Фао, сидя неподалёку, вовсю подначивал кого-то в споре, изредка бросая в мою сторону внимательный взгляд. А я? Я просто следил за всем этим, будто гость в собственном теле. Стараясь поймать взгляд отца и не поймать его одновременно. Стараясь не дать себе вспоминать, но вспоминая. Меня передёрнуло. Перед глазами вспыхнуло другое — тёмная комната, пропахшая кровью и пылью, застывшие во мраке стены. Обжигающая тишина, когда от каждого шороха сердце подскакивает к горлу. Оголодавший желудок сжался в болезненном спазме, а спина... Боль вспыхнула снова, фантомно. Будто ожила память о том, как плеть вспарывала кожу, оставляя новые раны поверх старых. — Ты посмел повысить на меня голос? Голос отца тогда звучал холодно, даже не гневно — просто как констатация факта. Меня снова передёрнуло, и я выдохнул, пытаясь удержаться в реальности. Я здесь. В этом зале. Вокруг смех, свет, музыка. Но в груди разливался лёд. Зал постепенно пустел. Остатки веселья угасали вместе с дрожащими языками пламени свечей. Я едва вздохнул, стоя у выхода, провожая гостей. Гуань Фао, как всегда, ухмылялся, бросая мне прощальный взгляд, полный лёгкого лукавства. Гуань Цинсю, держа брата за рукав, обернулась и, немного капризно надув губы, всё же махнула мне рукой. Я кивнул в ответ. На мгновение мне стало тепло. Но мгновение быстро прошло, испарилось, как тающий в воздухе аромат благовоний. Двери за ними закрылись, и мир вновь стал пустым и холодным.Когда гости разошлись, я задержался у дверей зала, позволяя себе мгновение тишины. Вино в кубке давно остыло, музыка смолкла, и запах благовоний растворился в прохладе ночи. Только звук моего дыхания оставался неизменным, прерывистым и неровным.

***

Сцена после Банкета: Слёзы принца Когда гости разошлись, я задержался у дверей зала, позволяя себе мгновение тишины. Вино в кубке давно остыло, музыка смолкла, и запах благовоний растворился в прохладе ночи. Только звук моего дыхания оставался неизменным, прерывистым и неровным. Но даже это мгновение мне не принадлежало. — Ли Янг. Голос отца был негромким, но тяжёлым, как обрушившийся свод. Я почувствовал, как что-то сжалось внутри, как кожа на затылке покрылась мурашками. Он редко произносил моё имя. Обычно это означало одно: я совершил ошибку. Я обернулся. Он стоял у колонны, спина выпрямлена, руки скрыты в рукавах. Темнота делала его лицо резче, будто высеченным из камня. Глаза – бездонные провалы, в которых не было ни тепла, ни гнева. Только холод. — Подойди. Я подчинился. — О чём ты говорил с Гуань Фао? Тон был ровным. Он не давал мне шанса солгать. Я отвёл взгляд. — О пустяках, отец. — Пустяки. — Он повторил это слово так, будто пробовал его на вкус. — Ты смеешь обманывать меня? Я крепче сжал пальцы. — Нет… — Тебя ждали другие гости. А ты предпочёл уделить внимание своему другу. Ты считаешь это достойным поведением наследника? Я молчал. Молчание — мой щит. Но щит был слаб. — Ты подвёл меня. Эти слова разрубили воздух, словно клинок. Я стиснул зубы, но этого было недостаточно. Удар пришёлся резко, сбоку. Звук его ладони, сталкивающейся с моей кожей, отозвался в черепе пульсирующей болью. Я сдержался. Не качнулся. Не упал. Но внутри меня что-то дрогнуло. — Смотри мне в глаза. Я поднял взгляд. Ошибка. Следующий удар был сильнее. Голова дёрнулась в сторону, скулы загорелись от боли, но я сжал губы. — Тебе не больно? Он снова ударил. — Отвечай. Я сжал кулаки. — Н-нет… Снова. Боль прошила висок, отозвалась в ушах. Я почувствовал привкус крови. Я снова не сказал ничего. — Я не вижу перед собой наследника. Меня пронзило. Где-то внутри меня что-то треснуло. Я хотел сказать, что мне жаль. Что это не повторится. Что я исправлюсь. Но язык прилип к нёбу. Я просто стоял. Кровь стекала по губе. — Вставай. Я уже стоял. Но он хотел другого. Он хотел увидеть, как я сломаюсь. Я не дал ему этого. — Я позволю тебе подумать над своей ошибкой. И я понял. Я знал, что будет дальше. Но это не сделало всё легче.

***

48 часов в темноте. Дверь закрылась. Замок опустился с тихим щелчком. Я остался один. Воздух в комнате был застоявшимся, тяжёлым, пропитанным пылью и чем-то ещё — запахом прошлого. Я сел на пол, вытянул ноги. Темнота была полной. Где-то капала вода. Я слышал своё дыхание. Я считал удары сердца. Я ждал. Первый день прошёл медленно. Я ещё мог думать. Ещё мог надеяться. Но когда прошли часы, когда живот сжался от голода, а тело стало дрожать от холода, реальность исказилась. Голоса. Не мои. Они пришли. — Ты слабый. — Ты не достоин. — Ты подвёл его снова. — Он был прав. Я закрыл глаза. Но это не помогло. Я чувствовал их. Они касались меня. Я не мог их видеть, но я знал, что они здесь. Я прикусил язык. Не сломаюсь. Кровь залила рот, металлический привкус заполнил горло. Голоса не исчезли. Я сжал кулаки так сильно, что ногти вонзились в кожу. Но этого было недостаточно. Темнота жила. Она двигалась. И она знала, что я боюсь. На вторые сутки я перестал считать. Я просто ждал. 48 часов в темноте. Где-то за стенами дворца жизнь продолжалась: слуги убирали посуду после банкета, факелы на улицах гасли под утренним ветром, стража несла службу. Мир жил, не замечая, что внутри этой комнаты время застыло. Я был один. Темнота была липкой, змеистой. Она касалась кожи, заползала под одежду, проникала в мысли. Я не спал. — От тебя исходит одно разочарование. Голос отца. Я слышал его, даже зная, что его здесь нет. — Ты жалок. Он был рядом. Его голос обволакивал меня, словно яд. — Ты точно мой сын, а не дочь? Закрой свой рот! Я стиснул зубы. Но это не помогло. — Сейчас ты не достоин. — Заткнись и слушай меня. Я уже слушал. Всегда слушал. Всегда. Но я не мог ничего сказать в ответ. Голод Я не помню, когда желудок начал ныть. Сначала это была просто тянущая пустота, затем резкие спазмы. Я прижимал руки к животу, стараясь не думать об этом. Но тело требовало. Я слышал, как где-то шуршали тараканы. Они были рядом. Я знал, что мог бы... Но это отвратительно. Я отогнал эту мысль. До тех пор, пока боль не стала невыносимой. Я поймал его. Он брыкался в моей руке, шевелил лапками. Я закрыл глаза. — Ты жалок. — Ты не достоин. Я разжал пальцы. Таракан уполз. А я остался. Грязь Я чувствовал её повсюду. На коже. В волосах. В лёгких. Я был грязным. Грязным, недостойным уродом. Чужаком. Но не наследником. Отец прав. Я — ужасный сын. Я заслужил это наказание. Всё, что он делает, — правильно. Последняя мысль Я закрыл глаза. И прошептал в темноте: — Прости меня, отец. Я слабый. Я жалкий. Я не достоин. Я всего лишь ошибка, испорченный глиняный сосуд, который отец терпит лишь потому, что пока нет лучшего. Я разочаровал его. Опять. Я даже не смог выдержать наказание молча, позволил себе слезу. Слёзы… Какая отвратительная слабость. Я недостоин своего имени, недостоин своего положения. Я грязь. Я глуп. Не справляюсь с задачами вовремя. Я не умею правильно смотреть на него, не умею правильно держать осанку. Я не выдерживаю боль так, как должен. Я уродлив в своей слабости, ничтожен в своих поступках. Я грязь. Я должен был родиться другим. Достойным. Но я не достоин. Я всего лишь тень. Грязь. Ли Янг сжал кулаки, ногти впились в кожу, оставляя болезненные, но такие нужные следы. Боль освежала разум, давала хоть какую-то опору. Он ощущал, как внутри всё сжимается, но не от страха — от осознания собственной ничтожности. Он слаб. Он жалок. Он грязь. Казалось, будто эти мысли пропитывали его кровь, словно яд, разъедая изнутри. Он чувствовал себя отвратительным, мерзким существом, недостойным ни жизни, ни даже боли. Даже страх… он не должен его испытывать. Он всего лишь грязь, которой не положено ничего. Щёку снова пронзила резкая боль — он даже не заметил, как в очередной раз прокусил её до крови. Это уже стало привычкой. Как и наказание. Как и ненависть к себе. Красота? Ложь. Лесть. Иллюзия. Внутри он уродлив. Отвратителен. Лучше бы отец избил его сильнее. Может, тогда бы эта гадость, что сидела у него внутри, наконец перестала шевелиться. Может, тогда бы отец действительно гордился им? Может, тогда бы его взгляд хотя бы на миг смягчился, а голос перестал звучать, как холодное лезвие? Но Ли Янг знал правду. Он всегда знал. Он мог стараться, мог слепо выполнять каждый приказ, мог прогибаться под ожидания, забывая себя, — но это ничего не изменит. Никогда. И всё же… Это чувство становилось сильнее. Желание соответствовать. Желание быть тем, кем он должен быть. Тем, кого отец мог бы принять. Он снова сжал кулаки, снова впился зубами в щеку, заглушая голос внутри себя. Он будет стараться ещё усерднее. Он станет тем, кого отец захочет видеть. Даже если для этого придётся стереть самого себя. — Я ужасен… Последнее слово дрожало в пустоте, словно ком в горле разрезался, рассыпаясь тысячами стеклянных осколков. — Ужасен… Глухой шёпот срывался с его губ, впиваясь в разум ядовитыми иглами. Ли Янг знал. Нет, он всегда знал. Отец был прав. Он не мог ошибаться. Он видел его насквозь, разгадывал каждый изъян, каждую трещину в нём. Он — слабый. Он — грязный. Он — позор. Он не сын, не наследник, не гордость семьи. Он ошибка, он уродливый отпечаток позора на их имени. Пальцы судорожно сжались, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль пробежалась электрическим разрядом, но не принесла облегчения. Нет. Он не заслуживает облегчения. Отец всегда был прав. От этого осознания жгучие слёзы вырвались сами собой, оставляя горячие дорожки на холодной коже. Грязь… Позор… Слова, как удары плети, вспыхивали в голове, снова и снова прожигая его изнутри. Ли Янг судорожно вдохнул, сжав руки в кулаки, но это не помогло. Он зажал рот ладонями, пытаясь заткнуть мысли, заглушить их хоть на мгновение. Но тишина внутри него была обманчива – она лишь позволяла этим словам звучать ещё громче. Он задохнулся в этом отчаяний. Горло сжалось, как если бы невидимая рука сдавила его, не давая дышать. Отец был прав. Каждое его слово — правда. И ему нет прощения. ‽