Моё золото

Лёд встречает его привычным холодом, который проникает сквозь тонкую ткань спортивного костюма, но Мирослав уже давно перестал замечать эту ледяную хватку. Сейчас уже обед, и дворец спорта похож на огромный, выстуженный холодильник, в котором заперли с десяток фигуристов, заставляя их выделывать немыслимые кульбиты. Мирослав Плахотя стоит у бортика, поправляя перчатки, и смотрит на безупречную гладь катка, которую служебный «Замбони» только что превратил в зеркало. Сегодня он на льду уже почти девять часов. Это не преувеличение и не фигура речи — он пришёл к шести утра, когда здесь было темно и тихо, и за это время успел выучить программу до автоматизма, до дрожи в мышцах, до состояния, когда тело движется отдельно от сознания. До Чемпионата мира в Бостоне осталось меньше трёх недель. Мирослав отталкивается бортика и выезжает в центр. Он лидер сборной, он тот, на кого смотрят с трибун и из-за бортиков младшие. Он должен быть безупречным, должен пахать так, чтобы другим даже в голову не пришло жаловаться на усталость. Поэтому, когда нога неприятно простреливает во время заезда на четверной лутц, он не позволяет себе даже поморщиться. Четверной лутц. Прыжок. Чёртово приземление выходит корявым, толчковая нога встречает лёд жёстко, и по голени будто бьют током, но Мирослав лишь сильнее сжимает зубы и выезжает на дугу. Плевать. Прыгать дальше. Тройной аксель. Он собирается, группируется в воздухе так плотно, как только может, и — есть. Чистое приземление, лезвие разрезает лёд без единой помарки. Лёгкий выдох сквозь зубы, и он летит дальше, потому что останавливаться нельзя. Дальше, дальше, дальше. К тому моменту, когда на арене появляются первые зрители — мамы воспитанников спортшколы и парочка вечно сонных уборщиц — Мирослав уже прокручивает прогон короткой программы. В наушниках играет музыка, которую он слышал уже тысячу раз, и каждое движение отработано до миллиметра. Улыбка. Дорожка шагов. Креативный элемент. Прыжок. Он заходит на каскад и чувствует, как что-то смещается в правой лодыжке. Ощущение такое, будто под кожей лопнула туго натянутая струна, и нога взрывается ослепительной, тошнотворной болью. На секунду перед глазами темнеет, и Мирославу хочется заорать, упасть на лёд и содрать с себя конёк, чтобы посмотреть, что там случилось. Но он не может. Он снова улыбается, потому что на него могут смотреть, и продолжает исполнять программу. Финальная точка. Руки в стороны, голова поднята. Несколько секунд тишины, в которой слышно только его рваное, сиплое дыхание. Наконец можно выдохнуть. Мирослав тяжело дышит, уперев руки в колени, и медленно, стараясь не наступать на правую ногу, подъезжает к бортику, где стоит Сергей. Тренер выглядит так, будто только что проглотил лимон, не поморщившись — идеальный, в безупречно сидящем костюме, с вечно недовольным выражением лица. — Осанку, Мирослав, осанку! — рявкает Сергей, едва тот оказывается в зоне слышимости. — Ты где, на базаре? Спину держи, когда с тренером разговариваешь! Мирослав с трудом заставляет себя разогнуться, чувствуя, как позвоночник противно хрустит. Тренер хмурится ещё сильнее, если это вообще возможно, и начинает разнос. — Лутц ты мне завалил, Плахотя. Просто позор. У тебя приземление было такое, будто ты с дивана слез, а не с прыжка. Ты с таким катанием на Чемпионат мира лучше даже не прилетай, честное слово. Только позорить меня и страну. Мирослав слушает молча, глядя куда-то в район тренерского подбородка. Ему хочется огреть себя коньком по голове, лишь бы не слышать этого голоса. Хочется спросить: «Вы видели, сколько я здесь уже торчу? Вы видели, что у меня с ногой?», но он знает, что ответит Сергей. Скажет, что все устают, что все работают, что чемпионы отличаются от обычных людей тем, что умеют терпеть. — Ладно, иди. — Сергей машет рукой, как от назойливой мухи. — Через полтора часа жду тебя на хореографии. И чтобы был как штык, понял? Мирослав кивает, натягивает на лезвия синие пластиковые чехлы и, стараясь ступать ровно, плетётся в сторону выхода со льда. Как только он понимает, что тренер уже отвернулся и потерял к нему интерес, он позволяет себе опереться на стену и идти дальше, заметно хромая. Каждый шаг отдаётся в лодыжке пульсирующей вспышкой боли, от которой к горлу подкатывает тошнота. Боль кажется невыносимой, хочется просто лечь прямо здесь, на холодном кафельном полу коридора, закрыть глаза и провалиться в сон. Но сейчас не время для слабости. Мирослав стискивает зубы так, что скулы сводит, и продолжает путь к раздевалке. Дверь он распахивает плечом, потому что руки заняты — одной он держится за стену, второй прижимает к груди салфетки. Он заваливается внутрь и практически падает на ближайшую скамейку, прямо посередине раздевалки, не в силах дойти до своей. Сил нет ни на что. Вообще. Даже стянуть с себя чёртовы коньки. Мирослав просто откидывается назад, ложится на жёсткую деревянную поверхность, прикрывает глаза и тяжело дышит, пытаясь перетерпеть очередную волну боли. Глухие стоны, которые рвутся из груди, он давит, зажимая рот сгибом локтя. Надо собраться. Надо сходить в душ. Надо поспать хотя бы полчаса, прямо здесь, а потом идти на новую пытку. — Мирик? Голос врезается в тишину, как холодный душ. Ну конечно. Мирослав забыл, что Даню отпустили пораньше, но парень никуда не ушёл, потому что у них обоих через полтора часа хореография. Дурак, надо было сначала проверить, есть ли кто в раздевалке. Мирослав через силу заставляет мышцы лица расслабиться и натягивает привычную, дежурную улыбку. Не надо Даньке видеть его таким. Данька ещё молодой, впечатлительный, ему свои нервы беречь надо. — Привет, Дань, — голос звучит хрипло, но Мирослав старается придать ему бодрости. — Тренер опять тебя загонял? — невинный вопрос и Данины глазки-бусинки, заглядывающие прямо Мирику в душу. — Не говори так, — Мирослав садится, жестом подзывает Даню к себе и, когда тот присаживается рядом на корточки, привычно треплет его по темным, чуть влажным после душа волосам. — Он всё правильно делает. Мы результаты должны давать, поэтому и гоняет. Данька смотрит на него снизу вверх своими большими, чуть раскосыми глазами, и в этом взгляде столько невысказанного беспокойства, что Мирославу становится не по себе. Данил Крышковец — отдельная статья в жизни Мирослава. Молодой талант, которому сам Бог велел кататься. У него идеальная для фигурного катания фактура: длинные, тонкие, но при этом сильные ноги, гибкая спина, природная грация, которая чувствуется даже в том, как он просто стоит у бортика. А ещё у него запредельная харизма — когда Даня катается, от него невозможно оторвать взгляд. Он первый сезон на взрослом уровне, но уже вице-чемпион Европы. Все говорят, что если бы он не упал с сальхова в произвольной, то обошёл бы самого Мирослава. И Мирослав знает, что это правда. Даня бесстрашный до безумия. Он заходит на четверные прыжки с таким видом, будто собирается просто перешагнуть через лужу. Он падает с ужасающей высоты, набивая чудовищные синяки, и тут же встаёт, чтобы попробовать снова. Мирослав всегда ругает его за это, заставляет после тренировок мазать ушибы специальными мазями, чтобы избежать гематом, а потом Даня засыпает у него на плече в самолёте, уткнувшись носом в шею. Даня — единственный, кому Мирослав позволяет видеть свои редкие минуты слабости. Потому что знает: Даня никому не расскажет. Потому что у них это взаимно: после неудачных прокатов Даня плачет именно Мирославу в плечо, а тот успокаивающе гладит по спине и целует в макушку. Мирослав наконец заставляет себя стянуть коньки. Носки под ними оказываются мокрыми от пота, а когда он стягивает их, видит то, что и ожидал: распухшая, как подушка, лодыжка, тёмно-багровая у косточки, и несколько содранных в кровь мозолей на пятке. Он старается не застонать, но короткий, сдавленный выдох всё равно вырывается наружу. — Блять, — тихо, сквозь зубы, выдыхает Даня, и в этом слове слышится не ругательство, а настоящий испуг. Мирослав ловит его взгляд и снова пытается улыбнуться. Надо встать и дойти до душа. Он упирается руками в скамейку, переносит вес на здоровую ногу и пытается подняться. И тут же жалеет об этом. Травмированная нога касается пола, и боль простреливает так сильно, что он вскрикивает и оседает обратно, судорожно схватившись за лодыжку обеими руками, будто пытаясь удержать её на месте. Даня подрывается с места мгновенно. Он хватает свою сумку, стоящую на соседней скамейке, и вытряхивает содержимое прямо на пол. Мимо летят наушники, пауэрбанк, какая-то пачка протеиновых батончиков, пока Даня не находит то, что искал — небольшую дорожную аптечку и баллончик со спреем-заморозкой. Не говоря ни слова, он опускается перед Мирославом на колени, отрывает его руки от ноги и начинает свои манипуляции. Мирослав не смотрит, что он там делает, доверяя ему целиком и полностью, стараясь не дёргаться и не шипеть от остаточных болезненных ощущений. — Мир, так нельзя, — голос Дани звучит тихо, почти шёпотом, но в нём столько эмоций, что Мирослав открывает глаза и смотрит на него. Даня всё ещё держит его ногу в своих ладонях, пальцы лежат на бинтах бережно, будто на чём-то хрупком. — Тебе к врачу надо. Серьёзно. Ты ходить не можешь, Мир! Ты как кататься собираешься? К концу фразы голос парня срывается, выдавая крайнюю степень волнения, и Мирослав видит, как на глазах у Дани выступают слёзы. Ему хочется встряхнуть его, сказать правду. Сказать, что он уже ходил к тренеру неделю назад, когда боль стала невыносимой, и Сергей ответил, что терпеть — это его работа. Что у Данила ментально нестабильный период, что он — основная сила сборной, а чемпионат мира не за горами. «Терпи и делай». Но он молчит. Потому что Даня в тренере души не чает. Для него Сергей — идеальный наставник, строгий, но справедливый. Разрушать эту веру сейчас, перед самым важным стартом в карьере Дани — последнее дело. — Не придумывай, Данёк, — Мирослав через силу улыбается и проводит ладонью по щеке парня, стирая сорвавшуюся слезу. — Нормально всё. Заживёт как на собаке. Ты лучше иди перекуси, скоро хореография. Даня смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором читается борьба. Он хочет спорить, доказывать, но годами выработанная привычка подчиняться старшему берёт верх. Он молча кивает, встаёт и уходит в душевую. Мирослав остаётся один. И теперь, когда его никто не видит, он позволяет себе выплеснуть всё, что накопилось за этот бесконечный день. Он зажимает рот обеими руками, чтобы подавить рвущийся наружу крик, а из глаз брызгают горячие, солёные слёзы. Он плачет беззвучно, сотрясаясь всем телом, тяжело дышит сквозь стиснутые зубы, а потом снова заставляет себя встать и идти в душ. Больно. Так больно, что хочется выть. Но надо идти. Выйдя из душа через пятнадцать минут, он продолжает передвигаться, опираясь на стену, чтобы разгрузить больную ногу. В раздевалке уже горит свет, и Даня сидит на скамейке возле своих вещей, полулёжа, лениво грызя зелёное яблоко. Мирослав садится рядом и тут же замечает рядом со своей сумкой закрытый пластиковый контейнер с салатом из их столовой. Оборачивается к Даньке, чтобы поблагодарить, и получает в ответ широкую, чуть виноватую улыбку. Даня молчит, но его взгляд говорит больше любых слов: «Я забочусь о тебе. Ты не один».

***

Бостон встречает их солнечной, но обманчиво холодной погодой. Март в Новой Англии — штука непредсказуемая: солнце ярко светит, а ветер пробирает до костей. Они заселяются в отель, расположенный в десяти минутах ходьбы от арены, и Мирослав с Даней по давней традиции занимают один номер на двоих. Даня всё чаще бросает обеспокоенные взгляды на затейпированную ногу Мирослава. Повязку под костюмом почти не видно, но Даня знает, что она там есть, и хмурится каждый раз, когда замечает, как Мирослав неудачно переносит вес на правую ногу. Крышковец не понимает, как Мирик ещё не догадался, что за годы бок о бок он — Даня —научился читать старшего, как открытую книгу, и мог расшифровать любую его эмоцию. Он видит каждую натянутую улыбку и сжатые волевым усилием кулаки. На утренней тренировке за день до начала соревнований происходит то, чего Мирослав боялся больше всего. Он срывает всё. Тройной лутц — падение. Четверной тулуп — недокрут и падение. Каскад — он даже не может толком войти в него, потому что нога отказывается работать. Каждый раз, оказываясь на льду после очередной неудачной попытки, он заставляет себя встать, отряхнуться и попробовать снова. Сергей стоит у бортика с каменным лицом, и это страшнее любых криков. После очередного падения Мирослав не спешит подниматься. Он просто лежит на спине, раскинув руки, и смотрит в высокий потолок бостонской арены. В глазах щиплет от пота, лёд холодит спину даже сквозь плотный костюм. Он переворачивается на бок и прячет лицо в сгибе локтя, пытаясь перевести дух и не разреветься прямо здесь, на глазах у десятков людей. Даня оказывается рядом через несколько секунд. Он просто подъезжает и садится на лёд рядом с Мирославом, не обращая внимания на то, что тренер сейчас, наверное, рвёт и мечет. — Мир? — голос тихий, обеспокоенный. Даня аккуратно кладёт руку ему на плечо. — Больно? Опять нога? Мирослав не отвечает, только сильнее вжимается лицом в локоть. Плечи мелко вздрагивают. — Даня, вернись к тренировке. Голос Сергея раздаётся прямо над ухом. Он подъехал незаметно, и лицо у него абсолютно нечитаемое — маска профессионала. — Мирослав, поднимайся. — Тон не терпит возражений. — Нашёл время разлечься тут, чертов неудачник. Ты с таким усердием ни одной медали не светит. Даня остаётся достаточно близко, чтобы слышать каждое слово. У него внутри всё сжимается от желания заступиться, закричать, что Мир — самый талантливый и работящий, что он не заслужил таких слов. Но он будто прирастает ко льду, не в силах пошевелиться. — Не могу... — голос Мирослава звучит глухо, почти неслышно. — Не могу встать... Слова падают в тишину, как тяжёлые камни. Даня оборачивается и видит, как тренер хватает Мирослава за предплечье и рывком ставит на ноги. Мир ожидаемо теряет равновесие и повисает в руках Сергея, не в силах удержаться на больной ноге. — Слушай сюда, — голос Сергея понижается до опасного шёпота. — У тебя десять минут. Вытри сопли, возьми себя в руки и вернись на лёд. Не вернёшься — снимаю с чемпионата к чёртовой матери. Понял? Мирослав кивает, глядя куда-то в сторону. Сергей отпускает его, и он делает пробный шаг, пошатываясь и явно испытывая адскую боль. — Даня, десять минут перерыв, — бросает тренер и уезжает к бортику. Крышковец тут же оказывается рядом с Мирославом, закидывает его руку себе на плечо и практически тащит его к выходу со льда. До раздевалки они добираются в полном молчании. Даня несколько раз открывает рот, чтобы что-то сказать, но каждый раз закрывает обратно — не может подобрать слов, которые были бы уместны и не звучали бы глупо. В раздевалке он усаживает Мирослава на скамейку и помогает снять коньки. Когда лодыжка обнажается, Даня судорожно вдыхает. Отёк разошёлся ещё сильнее, синяк теперь занимает всю наружную сторону голеностопа и уходит вверх, под штанину. Мирослав тоже смотрит на свою ногу тяжёлым взглядом, оценивая масштаб катастрофы. А потом, найдя откуда-то силы, он улыбается Дане — криво, натянуто, но улыбается. Мол, всё будет нормально. Это ложь, и они оба это знают. Через десять минут они возвращаются на лёд. И Мирослав делает всю программу безупречно с первого раза. Чистые прыжки, дорожка шагов, вращения. Сергей довольно кивает, что для него — высшая степень похвалы. Даня смотрит на это и представляет, сколько боли стоит за каждым прыжком. Он знает, что вечером Мирослав не сможет встать с кровати, чтобы дойти до столовой. Знает, что Мир соврёт, что просто не голоден. Даня промолчит, только посмотрит на него грустно-грустно, а потом притащит из местного кафетерия сэндвичи и йогурт, поставит на тумбочку и уйдёт в душ, чтобы Мирослав не видел его лица. Дни пролетают в лихорадочном ритме тренировок и официальных прокатов. Мирослав держится из последних сил, но держится. Даня всё чаще ловит себя на мысли, что Мир для него — не просто друг и не просто старший товарищ. Он — центр вселенной, ось, вокруг которой всё вращается. И видеть, как эта ось трещит по швам, невыносимо.

***

День произвольной программы наступает слишком быстро. Мирослав выходит на лёд под оглушительный рёв трибун. Бостон любит фигурное катание, зал забит под завязку, и воздух вибрирует от напряжения. Он занимает стартовую позицию, слушая сердце, которое колотится где-то в горле. Музыка начинается. И он летит. Боль в ноге никуда не делась, она просто стала фоном, к которому Мирослав привык за эти недели. Он двигается, прыгает, вращается, вкладывая в каждое движение всю свою душу, всю боль, всю усталость, всё отчаяние последних месяцев. Он катается не для судей, не для медали, не для тренера. Он катается для себя. И для Дани, который сидит в Kiss&Cry и сжимает кулаки до белых костяшек. Программа заканчивается. Финальная точка. Тишина на секунду, а потом — овация. Мирослав тяжело дышит, кланяется и улыбается. Честно, искренне улыбается, потому что он сделал это. Смог. В Kiss&Cry рядом с ним садится Сергей. Тренер молчит, только мельком взглянув на ногу подопечного, но ничего не говорит. На табло бегут цифры, и Мирослав чувствует, как от напряжения у него начинает кружиться голова. Когда объявляют результат, он не верит своим ушам. Мирослав Плахотя — 318,56 баллов. Первое место. Личный рекорд. Новый мировой рекорд? Шок. Сергей рядом сдержанно улыбается и по-деловому хлопает его по плечу. Камеры ловят каждое движение. Мирослав оборачивается к стоящему рядом Дане и вместо радости видит в его глазах такое глубокое, такое всепоглощающее разочарование, что ему становится физически больно. В ком разочарован Даня? В себе, проигравшем две десятых балла? Или в Мирославе, который посмел выиграть? На церемонию награждения Мирослав выходит в кроссовках. Решение не тревожить лишний раз травмированную ногу — единственное разумное, что он сделал за последнее время. Стоя на верхней ступени пьедестала, он натягивает на лицо дежурную улыбку, но периодически косится на ребят, стоящих ниже. Илья Осипов, их ровесник из другой спортивной школы, светится от счастья, рассматривая бронзовую медаль на груди. Это его первая серьёзная награда на взрослом уровне, и Мирослав ловит себя на мысли, что искренне за него рад. Они часто пересекались на сборах, иногда перекидывались парой фраз в столовой. Илья хороший, достойный парень и отличный спортсмен. Даня стоит на второй ступени. Он пытается выглядеть спокойным, даже улыбается в камеры, но Мирослав видит бурю, которая бушует у него внутри. Видит по напряжённым плечам, по сжатой челюсти, по стеклянным глазам. Как только последние ноты гимна затихают, Даня снимает с шеи серебряную медаль и, ни на кого не глядя, быстро покидает пьедестал. До номера Мирослав добирается только через два часа. Два часа бесконечных интервью, фото с фанатами, вежливых разговоров со спонсорами, где нужно улыбаться и благодарить. Он устал настолько, что готов рухнуть прямо в коридоре. Нога ноет так, что кажется, её уже нет, а есть только сплошная боль. Скулы сводит от натянутой улыбки. В номере темно. Окно распахнуто настежь, и мартовский ветер гоняет по комнате занавески. На подоконнике, сгорбившись, сидит Даня. В руках у него слабо светится огонёк электронной сигареты. — Где ты достал эту дрянь? — Мирослав, прихрамывая, подходит к Дане и мягко, но настойчиво вынимает вейп из его пальцев. Тот даже не сопротивляется. Руки у него ледяные. — Дань, ты замёрзнешь тут. — Это была моя медаль, — голос у Дани хриплый, будто он долго молчал или кричал. Бесцветный, пустой. — Что? — Мирослав замирает. — Это была моя медаль, — повторяет Даня громче, и в голосе прорезается готовность сорваться на крик. — Я пахал на катке по двенадцать часов. Я сделал всё чисто. Ни одной помарки. Понимаешь? Ни одной! — Он резко поворачивается, и в свете уличных фонарей Мирослав видит его лицо, мокрое от слёз. — Это должно было быть моё золото. Моё! Мирослав молчит. Ему нечего ответить. Он просто стоит и слушает, как рушится то, что он так тщательно строил годами — их доверие, их дружба, его собственная вера в то, что он делает всё правильно. Он не злится. Не защищается. Только подталкивает Даню к кровати, закрывает окно, чтобы парень не простудился, и садится рядом. — Следующее твоё будет, Дань, — говорит он тихо, проводя ладонью по спине Дани. — Ты лучший. Ты реально лучший. Я знаю. — Ты же понимаешь, что тебя судьи просто поставили на первое место? — слова Дани врезаются в грудь острым ножом. — Ты же сам это знаешь. В груди становится тесно, будто сердце сдавили стальным обручем. Даня бьёт намеренно, целенаправленно, туда, где больнее всего. Завтра он отойдёт, будет жалеть и извиняться. Мирослав улыбнётся и простит, потому что Даня молодой и эмоциональный, потому что у него горечь поражения в победе. Но сейчас… сейчас Мирослав просто вынимает из кармана золотую медаль и молча вешает её Дане на шею. — Только попробуй ещё раз с этой хренью мне попасться, — он кивает на вейп, который всё ещё держит в руке. — Прибью на месте. Он выбрасывает электронную сигарету в мусорное ведро и уходит в душ, оставляя Даню одного. Крышковец смотрит ему вслед глазами, полными слёз. Хочется крикнуть, что он не маленький, что сам может решать, курить ему или нет, что медаль ему не нужна, если она не заработана честно. Но вместо этого он тихо всхлипывает и прижимает холодный металл к груди. Завтра они всё решат. Завтра Даня извинится и они пойдут завтракать вместе, и Мирослав соврёт, что нога болит меньше, и Даня сделает вид, что поверил. А послезавтра они сядут в самолёт и полетят домой. Всё будет хорошо. Наверное.