Моё золото

Сезон, который начался с надежды, очень быстро превратился в череду серых, бесконечно длинных дней, где единственным ориентиром оставался лёд. Мирослав стоял у бортика арены и смотрел, как по зеркальной поверхности скользит Даня. Тот работал не просто усердно — он рвал себя на части, вкладывая в каждое движение такую одержимость, что даже со стороны было больно смотреть. Четверной сальхов. Четверной тулуп. Каскад. Снова. И снова. И снова. — Смотри, — тихо заметил Сергей, подходя к Мирославу со спины. — Пашет как проклятый. Ты бы видел, что он на сборах вытворял. Мирослав не ответил. Он и так видел. Видел по видео, которые скидывали в общий чат сборной, видел по фотографиям в соцсетях, видел по тому, как осунулось лицо Дани, как ввалились щёки, как тухли глаза, когда он думал, что на него никто не смотрит. — А ты когда на лёд? — спросил Сергей, переводя взгляд на него. — Врачи говорят, ещё минимум месяц. Если хочешь к Чемпионату России успеть... — Не хочу, — перебил Мирослав ровным, лишённым эмоций голосом. — Пропущу всё до Чемпионата мира. Надо, чтоб зажило нормально. Сергей удивлённо вскинул бровь, но спорить не стал. За те месяцы, что Мирослав восстанавливался после операций, он научился не лезть к нему с лишними вопросами. Парень и так молчал как рыба, а если и открывал рот, то только чтобы обсудить план тренировок или очередное обследование. Личная жизнь, друзья, развлечения — всё это перестало существовать. В раздевалке после тренировок Мирослав задерживался дольше всех. Сидел на скамейке, смотрел в одну точку и листал ленту Instagram, не видя ни одного поста. Пальцы сами находили профиль Дани, сами открывали новые фотографии, сами впивались в экран так, что костяшки белели. Даня улыбался. Даня смеялся. Даня стоял в обнимку с Ильёй Осиповым на каких-то дурацких ступеньках, и солнце светило им прямо в лица, делая их нереально красивыми. Даня держал в руках серебряную медаль с Гран-при Франции и показывал большой палец в камеру. Даня постил сторис из какой-то кофейни, и на заднем плане маячила светлая макушка Ильи. «Лучший друг, любимый соперник». Мирослав закрывал приложение, убирал телефон в сумку и долго сидел неподвижно, глядя в стену. Он пробовал писать. Первое сообщение ушло через неделю после того, как Даня улетел на первые старты. Короткое, безэмоциональное, почти деловое: «Как ты там? Нормально долетел?» Ответ пришёл через два дня: «Да, всё ок». И всё. Ни «как ты?», ни «как нога?», ни «скоро увидимся». Второе сообщение Мирослав отправил после операции. Лежал в палате, с ногой, закованной в гипс, под капельницей, и набирал дрожащими пальцами: «Дань, всё норм, операция прошла успешно. Не переживай». Прочитано. Молчание. Даня и не планировал переживать. Третье — когда выписался из больницы. Четвёртое — когда Даня взял золото на Чемпионате Европы. Короткое, скупое: «Поздравляю, красавчик. Ты лучший». Прочитано. Тишина. В какой-то момент Мирослав перестал считать. Перестал надеяться. Перестал ждать, что телефон завибрирует знакомым уведомлением. Перестал писать. Не потому что обиделся. Обида — это чувство, а он научился не чувствовать. Просто понял: бесполезно. Даня сделал свой выбор. Кто он такой, чтобы этот выбор оспаривать? Он просто убрал все мысли подальше и целиком ушёл в восстановление. Врачи удивлялись его дисциплине. Физиотерапевты вздыхали с облегчением, потому что он делал всё, что они просили, и даже больше. Сергей начал поговаривать, что такой сосредоточенности у Мирослава не было никогда в карьере. Нога болела, но терпимо. Врачи сказали: работать, но аккуратно. Сергей сказал: работать. Мирослав работал. — Ты как заново родился, — заметил как-то Дима Соколов, парень из танцев на льду, с которым они пересеклись на сборах. — Раньше хоть иногда улыбался, а сейчас... Случилось чего? Мирослав пожал плечами и ушёл от ответа. Что он мог сказать? Что лучший друг, которому он отдал всё, с которым делил не только номер в отелях, но и самые тёмные минуты своей жизни, просто исчез? Что Даня, который когда-то плакал у него на плече и засыпал, уткнувшись носом в шею, теперь даже не отвечает на сообщения? Что он, Мирослав, остался один на один со своей болью, и эта боль оказалась намного сильнее, чем любая травма? Нет. Об этом не говорят вслух.

***

Чемпионат мира в этом году принимал Монреаль. Мирослав прилетел за три дня до старта, чтобы акклиматизироваться и провести пару тренировок в спокойной обстановке. Сергей поселил их в отель подальше от основной сборной, объясняя это тем, что лишний шум ни к чему. Мирослав не спорил. Ему вообще было всё равно. Но когда он заходил в лифт и видел перед собой раздвигающиеся двери, за которыми стояли Даня и Илья, сердце всё равно пропускало удар. — О, Мирик! — Илья расплылся в своей фирменной улыбке, от которой даже каменные статуи начинали таять. — Привет! Ты тоже здесь? Классно! А мы только заселились, Данька говорит, вид из номера обалденный. Пойдём с нами ужинать? Мирослав перевёл взгляд на Даню. Тот стоял чуть позади, опустив глаза в телефон. Пальцы быстро бегали по экрану, и на губах играла лёгкая улыбка — улыбка, которую Мирослав так хорошо знал. Которую Даня дарил только тем, кого действительно любил. — Не могу, — ответил Мирослав ровно. — У меня тренировка через час. — Ну ты заходи, если что! Мы в четыреста седьмом, — Илья махнул рукой и потянул Даню за собой. Даня так и не поднял глаз. Двери лифта закрылись, и Мирослав позволил себе выдохнуть. Всего на секунду прикрыл глаза, прислонившись спиной к холодной стене кабины. В груди саднило так, будто кто-то провёл наждачной бумагой по открытой ране. Он справится. Он всегда справлялся.

***

Первая тренировка прошла как во сне. Мирослав выходил на лёд и чувствовал, как лезвия коньков врезаются в идеально гладкую поверхность. Это было единственное место, где он чувствовал себя в своей тарелке. Здесь не нужно было ни с кем разговаривать, не нужно было улыбаться, не нужно было делать вид, что всё в порядке. Здесь он был собой. Сергей стоял у бортика и довольно кивал после каждого удачного элемента. Четверной лутц. Четверной сальхов. Каскад. Всё шло чисто, легко, будто и не было этих месяцев простоя. — Хорошо, — коротко бросил тренер, когда Мирослав закончил прогон. — Отдыхай. Завтра то же самое. Мирослав кивнул, надел чехлы на лезвия и побрёл в раздевалку. Он уже почти дошёл до двери, когда услышал голоса. Даня и Илья сидели на скамейке, и телефон Дани играл какое-то видео на полную громкость. — ...солнечная погода, жду не дождусь, когда ты приедешь, — щебетал голос Ильи из динамика. — Тут такие круассаны, пальчики оближешь! Обязательно сходим вместе, когда освободишься. Даня смеялся. Тем самым смехом, от которого у Мирослава когда-то подкашивались колени. — Да заткнись ты, — говорил Даня в ответ, но в голосе звучало столько нежности, что Мирослав физически ощутил, как внутри что-то оборвалось. Он прошёл мимо, даже не взглянув в их сторону. Зашёл в душевую, включил воду на полную мощность и долго стоял под ледяными струями, пытаясь смыть с себя это липкое, тошнотворное чувство, которое разъедало изнутри. Это просто ревность. Глупая, неуместная, детская ревность. Он не имеет никакого права ревновать Даню. Они даже не разговаривают. Они вообще никто друг другу теперь. Просто бывшие друзья. Просто соперники. Просто два парня, которые когда-то значили друг для друга целый мир, а теперь едва здороваются при встрече.

***

Короткая программа Чемпионата мира закончилась для Мирослава третьим местом. Он стоял в микст-зоне и отвечал на вопросы журналистов, механически улыбаясь и проговаривая заученные фразы. Да, доволен прокатом. Да, восстановление прошло успешно. Да, настрой на произвольную боевой. Краем глаза он видел, как чуть поодаль стоит Даня. Тот давал интервью какому-то канадскому каналу, и его лицо светилось уверенностью. Первое место после короткой программы — для него это почти гарантия золота, если не случится форс-мажора. — Кого вы считаете главными фаворитами в произвольной? — спросила журналистка у Дани. — Ну, Илья Осипов, конечно, — Даня улыбнулся и махнул рукой куда-то в сторону. — Он сегодня просто божественно откатал, я за него очень рад. Ещё, наверное, японец этот, Кимура, сильно прибавил... — А Мирослав Плахотя? — перебила журналистка. — Он тоже в тройке, всего три сотых проигрывает Осипову. Даня на секунду замер. Улыбка на его лице дрогнула, но он быстро взял себя в руки. — Ну да, Мир тоже молодец, — ответил он слишком быстро. — Рад за него. И перевёл разговор на другую тему. Мирослав стоял в десяти метрах и слышал каждое слово. Он почувствовал, как по горлу полоснуло чем-то острым. Не медаль, не очки, не баллы — а это равнодушие в голосе. Это «тоже молодец», брошенное небрежно, как подачка. Это полное отсутствие даже намёка на то, что когда-то между ними было что-то большее, чем просто спортивное соперничество. Ножом по сердцу? Нет. Это было похоже на то, как если бы ему вскрыли грудную клетку голыми руками и вытащили всё тёплое, что там ещё оставалось. Он развернулся и ушёл, не дожидаясь окончания интервью. В коридоре, ведущем к раздевалкам, было пусто и тихо. Мирослав шёл медленно, чувствуя, как с каждым шагом внутри нарастает какая-то глухая, тяжёлая пустота. Не боль — с болью он уже научился справляться. А именно пустота, будто из него вынули что-то важное и забыли положить обратно. Он почти дошёл до двери, когда услышал за спиной шаги. Кто-то бежал, торопливо цокая лезвиями коньков по резиновому покрытию. — Мирик! Голос Ильи. Конечно. Мирослав обернулся. Осипов летел к нему, сияя как начищенный самовар, и на ходу размахивал руками. — Слышал, что Данька сказал? — выпалил он, поравнявшись. — Я, оказывается, божественно откатал! Ты представляешь? Божественно! — он засмеялся и хлопнул Мирослава по плечу. — А ты чего такой кислый? Третье место после короткой — это круто, учитывая, что ты полгода не катался! — Всё нормально, — автоматически ответил Мирослав. Илья посмотрел на него внимательнее. Улыбка сползла с его лица, сменившись обеспокоенностью. — Ты точно нормально? А то выглядишь... Ну, не знаю. Как будто привидение увидел. Мирослав хотел отмахнуться, хотел сказать что-то дежурное и уйти, но вместо этого замер, глядя куда-то за плечо Ильи. Там, в конце коридора, стоял Даня. Он только что вышел из микст-зоны и теперь смотрел прямо на них. На Мирослава и Илью, которые стояли слишком близко друг к другу, слишком доверительно общались. В глазах Дани мелькнуло что-то нечитаемое, но он тут же отвернулся и быстрым шагом направился в противоположную сторону. — Дань! — крикнул Илья. — Ты куда? Пойдём вместе! — Я позже, — бросил Даня, не оборачиваясь. Илья пожал плечами и снова повернулся к Мирославу. — Странный он в последнее время, — задумчиво протянул Осипов. — То смеётся, то молчит сутками. Ты не знаешь, что с ним? Мирослав покачал головой. — Мы не общаемся. — А почему? — Илья удивлённо вскинул брови. — Вы же раньше... Ну, не разлей вода были. Я думал, вы лучшие друзья. — Были, — коротко ответил Мирослав и, не прощаясь, зашёл в раздевалку.

***

Ночью он не спал. Лежал на кровати в номере, смотрел в потолок и слушал, как за стеной шумит вентиляция. Сергей в соседнем номере наверняка давно уснул, отель погрузился в тишину, но мысли не давали покоя. Он прокручивал в голове интервью Дани снова и снова. Это «тоже молодец». Этот равнодушный взгляд. Эта привычка залипать в телефоне, переписываясь с Ильёй, и даже не замечать, что Мирослав стоит в двух метрах. Обида была настолько острой, что хотелось выть. Но где-то глубоко внутри, под слоем обиды, гнева и пустоты, теплилось что-то ещё. Какая-то глупая, детская надежда, что завтра всё изменится. Что Даня подойдёт, посмотрит в глаза и скажет: «Прости, я был дураком». Мирослав знал, что этого не случится. Но продолжал надеяться.

***

Произвольная программа началась для Мирослава ровно в семь вечера по местному времени. Он выходил на лёд в костюме, от которого Сергей долго отговаривал его — полностью чёрном, без единой стразинки, без привычной нежности, без всего того, что делало его образы такими запоминающимися. Только чёрный, как ночное небо, цвет и минимум декора. — Ты похож на ворона, — сказал Сергей перед выходом. — Мрачного такого ворона. — Хорошо, — ответил Мирослав. Ему было всё равно. На костюм, на соперников, на судей, на трибуны. Выходя на лёд, он чувствовал себя так, будто поднимается на эшафот. С той лишь разницей, что на эшафоте людей казнят, а здесь собирался убивать он. Музыка грянула неожиданно громко, заполняя собой всё пространство арены. Мирослав закрыл глаза на секунду, а когда открыл — мир исчез. Он не думал о ноге. Не думал о баллах. Не думал о Дане, об Илье, о журналистах, о соцсетях, о том, что скажут завтра. Он просто двигался в такт музыке, отдаваясь ей целиком, без остатка. Это был не просто прокат. Это была исповедь. Каждое движение, каждый прыжок, каждое вращение кричали о том, что он чувствовал последние полгода. Об одиночестве, которое жрало его изнутри. О боли, которую он так и не смог ни с кем разделить. О надежде, которая умирала, но продолжала цепляться за жизнь. Зрители на трибунах замерли. Комментаторы в кабинках замолчали на полуслове, забыв, что нужно комментировать происходящее. Даже судьи, привыкшие к идеальным прокатам, смотрели на лёд с каким-то новым выражением лиц. Мирослав летел. Четверной лутц — чисто. Четверной сальхов — идеально. Каскад — безупречно. Дорожка шабов — настолько сложная и быстрая, что глаза не успевали следить за движениями. Он не слышал аплодисментов, не слышал криков, не слышал вообще ничего, кроме музыки и собственного сердца, которое колотилось где-то в горле. Финальная точка. Тишина. А потом — взрыв. Трибуны ревели так, что, казалось, сейчас обрушится крыша. Люди вскакивали с мест, махали флагами, плакали, кричали. Кто-то кидал на лёд игрушки — медведи, зайцы, какие-то разноцветные подушки. Мирослав стоял в центре катка, тяжело дыша, и смотрел на этот хаос. Он улыбался. Впервые за очень долгое время — искренне, открыто, по-настоящему. Он сделал это. Сергей подлетел к бортику и едва не перелез через него, чтобы обнять парня. Мирослав рассмеялся — впервые за последние месяцы рассмеялся вслух — и позволил себе эту слабость. — Ты гений! — орал Сергей. — Ты, блять, гений! Это сто баллов! Сто! Мирослав не слушал. Он подобрал с пола несколько игрушек, помахал зрителям и медленно, наслаждаясь каждой секундой, поехал к выходу со льда. Всё. Он сделал всё, что мог. Дальше — не его забота.

***

Илья катался следом. И он был хорош. Очень хорош. Чистый, эмоциональный, техничный — Осипов выдал прокат, который мог бы принести ему золото в любом другом сезоне. Но не в этом. Потому что баллы Мирослава были запредельны. 224,56 за произвольную. 342,12 в сумме. Новый мировой рекорд. Илья, узнав результат, только развёл руками и улыбнулся — самой солнечной улыбкой, которая делала его таким невероятно человечным. — Ну Мирик, ты зверь, — сказал он, когда они столкнулись в коридоре. — Я пахал как проклятый, а ты... Ладно, на Олимпиаде посмотрим. — Посмотрим, — кивнул Мирослав. Оставался Даня. Крышковец выходил на лёд последним. Он был собран, сосредоточен, но в его глазах читалось что-то, чего Мирослав раньше не видел. Неуверенность? Страх? Сомнение? Даня начал программу мощно, агрессивно, будто хотел разорвать лёд в клочья. Четверной лутц — чисто. Четверной флип — с помаркой, но устоял. Каскад — идеально. А потом случилось то, чего никто не ожидал. На тройном акселе — прыжке, который Даня делал с закрытыми глазами сотни раз — он вдруг потерял равновесие в воздухе. Слишком сильное скручивание, слишком резкое приземление, и вот он уже на льду, растерянный, злой, сжимающий кулаки. Трибуны ахнули. Мирослав замер у экрана в комнате ожидания, не в силах оторвать взгляд. Даня вскочил. Докатал программу до конца — чисто, зло, идеально, если не считать этого дурацкого падения. Но осадок остался. Когда объявили баллы — 287,34 в сумме, серебро — на его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто снял коньки, молча выслушал тренера и ушёл в раздевалку, даже не взглянув на табло.

***

Пьедестал повторил прошлогоднюю картину. Мирослав — золото. Даня — серебро. Илья — бронза. Только теперь всё было иначе. Мирослав стоял на верхней ступени и смотрел, как Илья сияет, обнимая свою медаль, как машет родителям, как показывает язык в камеру. А рядом с ним — Даня. Серебряный призёр, который должен был быть золотым. Который должен был выиграть, но проиграл. В его глазах не было злости. Там была какая-то странная, глубокая усталость, смешанная с обидой. И когда их взгляды на секунду пересеклись, Мирослав почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он хотел подойти. Хотел сказать хоть что-то. Хотя бы «привет», хотя бы «ты хорошо катался», хотя бы «давай поговорим». Но церемония закончилась, их растащили в разные стороны журналисты, спонсоры, организаторы. И только через час, в пустом коридоре под трибунами, они столкнулись лицом к лицу. Одни. Даня шёл быстро, почти бежал, уткнувшись взглядом в пол, и не заметил Мирослава, пока не врезался в него практически вплотную. — Привет, — выдохнул Мирослав. Даня замер. Поднял глаза. И Мирослав увидел в них всё. И усталость, и обиду, и злость, и... что-то ещё. Что-то, от чего сердце пропустило удар. — Привет, — ответил Даня. Голос звучал хрипло, будто он долго молчал или кричал. — Ты классно откатал, — сказал Мирослав и тут же понял, как глупо это звучит. Даня усмехнулся — горько, зло, без капли веселья. — Но всё ещё недостаточно, чтобы обойти тебя. По спине Мирослава пробежал холодок. Эти слова были пропитаны такой горечью, что хотелось зажмуриться. — На Олимпиаде ещё раз попробуешь, — мягко сказал Мирослав, пытаясь улыбнуться. — Не попробую, а сделаю, — отрезал Даня и развернулся, чтобы уйти. — Дань, — голос Мирослава прозвучал громче, чем он планировал. — Ты не писал. Даня замер. Спина его напряглась, плечи поднялись, будто он готовился к удару. — Ты не писал, — повторил Мирослав уже тише. — И даже не отвечал. Тишина. Даня медленно обернулся. В его глазах металась буря — злость, вина, боль, надежда, отчаяние — всё сразу. — Я... — начал он. И в этот момент дверь слева распахнулась, выпуская Илью. Осипов, как обычно, сиял, размахивал руками и, кажется, совершенно не замечал напряжения, которое висело в воздухе почти физически ощутимым грузом. — О, вы чего тут одни стоите? — воскликнул он, подлетая к ним. — Вы прикиньте, мы лучшие в мире! — Он закинул руку на шею Дане, притянул его к себе, а второй рукой обнял Мирослава за плечи. — Парни, я вас обожаю! Я так рад, что мы катаемся вместе. Обещайте, что мы разнесём Олимпиаду! А, Мирик? Покажем молодому, где раки зимуют? Мирослав смотрел на счастливое лицо Ильи, на его открытую, искреннюю улыбку, на руку, которая лежала на плече Дани, на то, как Даня — его Даня — прижимается к этому парню, как к родному. И вдруг он понял. Илья располагал всех и каждого. Это был его дар — уметь быть солнцем, вокруг которого все греются. Мирослав посмотрел на Даню. Тот стоял, прижатый к Илье, и на его лице — впервые за долгое время — не было ни маски, ни защиты, ни злости. Было только что-то тёплое и уязвимое. И Мирослав улыбнулся. По-настоящему. — Обещаю, — сказал он. — Покажем. Илья радостно взвизгнул и сгрёб обоих в охапку. А Мирослав, высвобождаясь из объятий, на секунду задержал взгляд на Дане. Тот смотрел на него странно — будто пытался прочитать что-то между строк. — Увидимся, — тихо сказал Мирослав и, развернувшись, пошёл по коридору. Он не знал, простят ли они друг друга когда-нибудь. Не знал, получится ли у них снова стать теми, кем они были — Данькой и Мириком, которые засыпали в обнимку в самолётах и делили одну еду на двоих. Но одно он знал точно. Впереди Олимпиада. И там он будет бороться за свое золото.