Моё золото

Воздух в «Миксте» всегда был каким-то особенным — тяжелым, спертым, пропитанным потом, металлом и адреналином. Мирослав ненавидел этот запах, но сегодня он казался почти родным. Он сидел на скамейке, уперевшись локтями в колени, и смотрел в одну точку на кафельном полу. Гул в ушах никак не стихал. Словно внутри него продолжал работать механизм, запущенный пять минут назад, когда прозвучали последние аккорды его произвольной программы. Золото. Он только что выиграл Олимпиаду. И единственное, что он чувствовал сейчас — это ледяную пустоту в груди. Где-то там, за стенами этого убежища, гремела музыка, журналисты рвали глотки, а Сергей, наверное, раздавал интервью направо и налево, рассказывая, какой Мирослав гений и как они шли к этому мгновению долгие годы. А Мирослав просто сидел и смотрел на свои руки. Руки, которые только что держали главную награду в жизни, дрожали мелкой противной дрожью. Не от усталости. От чего-то другого. В голове, как заевшая пластинка, прокручивалось совсем другое видео. Не его прокат. Не его идеально исполненный четверной флип. Не его дорожка шагов, на которой зал встал. Даня. Даня, который сначала упал с трикселя. Даня, который не смог удержать каскад. Даня, чьи ноги подкосились на выезде с акселя, и он едва не коснулся рукой льда. Мирослав видел это. Видел краем глаза, пока разминался за бортиком. Видел, как менялось лицо Даньки — от сосредоточенности к неверию, от неверия к панике, от паники к той ледяной, мертвой маске, за которой обычно скрывается полное опустошение. Парень трясся на дорожке шагов. Это было заметно даже с трибуны — эта противная, неконтролируемая дрожь в коленях, которую невозможно скрыть. Как в немой истерике искривлялись его губы после окончания программы, когда он, еще не видя оценок, уже все знал. Знал, что мечта, которую они лелеяли годами, рассыпалась в прах под его коньками. Даня старательно прятал слезы, стирая их рукавом фирменной кофты сборной, делая вид, что просто вытирает пот. Но Мирослав видел. Он всегда видел то, что Даня пытался спрятать. «Фавориты никогда не выигрывают» — голос комментатора из динамиков трибуны ворвался в сознание, когда Мирослав уже сидел в «кишке», ожидая своей очереди на лед. Слова, которые должны были подбодрить его, взбесили до скрежета зубов. Фавориты. Даня был фаворитом. Даня, который пахал как проклятый, который не вылезал из зала, который ломал себя ради этого старта. И вот теперь эти слова звучали как приговор. Мирику хотелось послать их всех к черту. Прямо сейчас, в прямом эфире. Но вместо этого он вышел на лед, откатал свою лучшую программу в жизни и стал олимпийским чемпионом. На обломках чужой мечты. Телефон в кармане вибрировал, не переставая. Мирослав даже не смотрел, кто пишет. Сообщения сыпались одно за другим — от родителей, от знакомых, от тех, кто годами молчал, а теперь вдруг решил напомнить о себе. Он выключил звук. Выключил свет в голове. Включил только одну мысль, которая полыхала в сознании ярче любого олимпийского огня. Найти Даню. Он встал. Ноги слушались плохо, будто он только что пробежал марафон, а не откатал четыре с половиной минуты. Но это было неважно. — Мирик, ты куда? — голос Сергея, раздавшийся из-за двери, был резким, требовательным. — Через пять минут цветочная церемония, потом пресса! Сотни людей ждут! — Я сейчас, — бросил Мирослав, не оборачиваясь. — Ты никуда не пойдешь! — рука тренера тяжело легла на плечо, сжала, останавливая. — Знаю я твои порывы. Сначала работа, потом личное. Даня уже большой мальчик, он справится. Мирослав замер. Мышцы спины напряглись. Он медленно повернул голову и посмотрел на тренера. Взгляд был тяжелым, стальным, тем самым, от которого обычно даже судьи на соревнованиях отводили глаза. — Убери руку, — сказал он тихо, но в этой тишине прозвучало как выстрел. Сергей убрал. Мирослав видел, как дернулся кадык на его шее, как он хочет что-то сказать, но не решается. Толика здравого смысла, оставшаяся в голове Мирика, подсказывала, что сбежать прямо сейчас — устроить скандал, которого не простят. Поэтому он просто кивнул. — Я вернусь через десять минут. Найду его и вернусь. — Где ты его найдешь? — устало спросил Сергей. — Он убежал сразу после объявления результатов. Даже в раздевалку не зашел. Телефон отключен. Растворился. — Найду, — повторил Мирослав, уже открывая дверь. — Он не мог уйти далеко. У него даже денег с собой нет. — Мир, — окликнул его тренер уже в спину. — Ты только что выиграл золото. Ты должен радоваться. Мирослав остановился на пороге, не оборачиваясь. Помолчал секунду, собираясь с мыслями. — А я и радуюсь, — ответил он, и в голосе было столько горечи, что Сергей не нашел, что возразить. — Просто моя радость сейчас там, где он.

***

Олимпийский стадион в этот час напоминал растревоженный улей. Где-то кричали, где-то смеялись, где-то плакали. Мирослав лавировал в толпе, на автомате кивая знакомым, но не видя никого. Мысли лихорадочно перебирали варианты: куда мог пойти Даня? К родителям? Нет, они в гостинице, но он бы не пошел к ним в таком состоянии. К ребятам? Тоже вряд ли — видеть кого-то из команды сейчас для него смерти подобно. Мирослав шел по пустым коридорам, потом выскочил на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но не отрезвил. Где? Где, черт возьми, его искать? Ноги привели его к дальней, почти заброшенной части комплекса, где находился старый запасной выход. Здесь было тихо, темно и безлюдно. Идеальное место, чтобы спрятаться от всего мира. Мирослав уже хотел развернуться, как вдруг краем глаза уловил движение. Тень. Там, у стены, в нише, куда почти не падал свет фонарей. Даня. Он стоял, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и выглядел так, будто стал на несколько лет младше, тоньше, бледнее. Обычно собранный, подтянутый, с вечным огнем в глазах, сейчас он казался призраком самого себя. Мирослава это мысленно отбросило во времена, когда Данька только пришел к Сергею в группу — худой, маленький, нескладный юниор с непомерными амбициями и диким желанием доказать всем, что он чего-то стоит. Даня держал сигарету в тонких, подрагивающих пальцах. Щелчок зажигалки прозвучал в тишине как выстрел. Первая затяжка. Он вообще не курил обычно — Мирослав знал это точно. Они тренировались вместе слишком долго, чтобы не знать таких мелочей. Просто сегодня был тот самый день, когда нельзя по-другому. Руки у Дани тряслись крупной, заметной даже в полумраке дрожью. Глаза, опухшие и красные, смотрели в одну точку перед собой. Всё внутри у него сейчас было — Мирослав чувствовал это кожей — как после самого провального проката в жизни: пусто, холодно и до тошноты противно. Мирослав сделал шаг вперед, выходя из тени. Хрустнул гравий под ногами. — Не знал, что ты куришь, — произнес Мирослав. Голос прозвучал ровно, спокойно. Почти нежно, как говорят с раненым зверем, боясь спугнуть. Даня не вздрогнул, не удивился. Он лишь устало закатил глаза, сделал очередную глубокую затяжку и откинул голову назад, уставившись в грязный, покрытый паутиной потолок. — Я много чего делаю, о чём ты не знаешь, Мир, — выдохнул он вместе с дымом. Голос сел, охрип от крика или слёз. — И, слава богу. Мирослав не ответил. Слова тут были лишними. Он просто шагнул ближе, бесцеремонно, но осторожно, запустил руку в карман Данькиной толстовки и выудил оттуда тонкую мятую пачку. Встал рядом, плечом к плечу, чувствуя, как от Дани исходит нервный жар. Потянулся к нему, зажимая сигарету губами. — Дашь прикурить? Даня резко дернулся, сбивая пепел на пол. Бросил на него быстрый, злой, полный невыплаканной боли взгляд. — Ты чё, Мирослав, теперь тоже бунтарь? Медальку на шею повесил и решил, что всё можно? Или пришёл прочитать мораль про здоровый образ жизни, как всегда это делаешь? — в его голосе звенела сталь, готовая вот-вот сломаться. — Нет, — просто сказал Мирослав, беря его руку с зажигалкой в свою и прикуривая. Пламя на секунду осветило их лица. — Просто подумал, что сегодня мне нужно быть рядом с тобой. Только и всего. Глупо было это всё. До невозможности, до абсурда глупо. Не должны они были оказаться здесь, в этом воняющем сыростью и машинным маслом закутке, с разрушенными мечтами, израненными душами и уставшими телами. С разрушенной дружбой, которая последний год дала трещину из-за дурацкой конкуренции. Что вообще от них прежних осталось? Два совершенно чужих человека, которых связывает только общий тренер и прошлое. — Дань… — начал было Мирослав, чувствуя, как в горле встает ком, но был тут же перебит злым, шипящим голосом. — Даже не пытайся, Мир. Даже не начинай, — Даня оттолкнулся от стены, вскидывая голову. — Я знаю всю ту херню, которую ты сейчас скажешь. Про то, что «это спорт», что «бывает хуже», что «я молодец». Но ты же у нас всегда был честным, — он ядовито выделил интонацией последнее слово, вкладывая в него всю свою боль. — Самым честным и правильным мальчиком. Так честным и оставайся. Не надо мне тут соплей. Я всех подвёл. Серёгу подвёл. Родителей подвёл. Страну подвёл. Всех. Я позор. Я просто позорно откатался. — Не говори так, — глухо попросил Мирослав, чувствуя, как эти слова бьют его самого. — Я тебе сказал: оставайся честным! — голос Дани сорвался на крик, но тут же упал до хриплого шёпота. — Я упал. Я упал с того, с чего никогда не падал в жизни. С тройного акселя, Мир! С тройного, мать его, акселя, который я в семь лет выучил! Ни одного чёткого ребра сегодня не было. Ни одного! Ты понимаешь? — Дань, хватит, пожалуйста, — Мирослав шагнул к нему, сжимая кулаки. — Честно, Мир, будь честен со мной! — выкрикнул Даня, и в глазах его снова заблестели слёзы. — Да заебал ты со своей честностью! — не выдержал Мирослав, рявкнув так, что эхо заметалось по пустой улице. Он схватил Даню за плечи, встряхнул, заставляя смотреть на себя. — Я честен с тобой, слышишь?! Не смей винить во всём себя! Ты уникальный фигурист, Даня. Лучше меня. Лучше Ильи. Лучше любого, кто сидит сейчас на том пьедестале. Ты просто лучший из всех, кого я видел на льду. — Судьи так не думают, — выдохнул Даня обречённо, и плечи его поникли под руками Мира. — Да плевать, что думают судьи! — Мирослав почти тряс его. — Плевать, что думает федерация, журналисты, да кто угодно! Слышишь? Плевать! Да, сегодня был неудачный день. Один единственный неудачный прокат за четыре года, Дань. Один. — Который похоронил цель всей моей жизни, — тихо, обречённо сказал Даня, и в этой тишине было больше боли, чем в любом крике. Мирослав замолчал, чувствуя, как его хватка на плечах Дани слабеет. Он лихорадочно искал слова, те самые, правильные, которые могли бы если не вылечить, то хотя бы прижечь эту рану. — И что теперь? — спросил он как можно мягче. — У тебя всё впереди. Следующая Олимпиада через четыре года. Ещё кататься и кататься. Моргнуть не успеешь, как Чемпионат мира наступит. — О нет, Мир. Нет, — Даня покачал головой, выскальзывая из его рук и отступая назад, к стене. В его глазах плескалась такая бездна отчаяния, что Мирославу стало физически холодно. — Ты не понимаешь. Я устал. Я так сильно устал, что не могу даже дышать. Я больше никогда не выйду на этот лёд. Слышишь? Никогда. Я ненавижу фигурное катание. Ненавижу этот лёд, ненавижу эти стены, ненавижу эту музыку. Ненавижу всё это! — он почти кричал, срываясь на всхлипы. — Никогда. Больше. Не буду. Кататься. — Не говори ерунды, — тихо, почти умоляюще произнес Мирослав, чувствуя, как от этих слов у него самого земля уходит из-под ног. Казалось, что в порыве этой глухой, беспросветной истерике Даню лучше не трогать. Отойти на несколько метров, дать ему пространство, переждать бурю и ждать, пока успокоится сам. Это было бы правильно, разумно, по-взрослому. Но Мирослав не мог. Он вообще никогда не мог поступить правильно, когда дело касалось Дани. Он осторожно, одними кончиками пальцев коснулся его плеча. Легко, едва ощутимо, спрашивая разрешения. И в следующую секунду Даня влетел в него всем телом, с силой, от которой Мир пошатнулся и едва удержался на ногах, прижимаясь мокрой щекой к его груди. Мирослав сомкнул руки у него на спине, чувствуя, как под пальцами мелко-мелко вибрирует каждая мышца, как бьётся сердце — часто, неровно, испуганно. Его фирменная олимпийка, которую он так и не снял после награждения, стремительно намокала от чужих солёных слёз. И было в этом что-то до жути символичное. Прямо там, где Даня заливал его слезами, под тканью куртки, на голой груди, висела золотая олимпийская медаль. Неподъемная ноша. Его триумф, который сейчас казался почти кощунством. — Я ненавижу себя, — глухо, в его грудь, прошептал Даня, судорожно вздыхая. — Я ненавижу всё это. — А меня? — тихо спросил Мирослав, гладя его по спине широкими, успокаивающими движениями. — Меня тоже ненавидишь? Даня замер, шмыгнул носом и поднял на него заплаканные, красные глаза, в которых плескалось искреннее недоумение. — Что? — Что? — эхом отозвался Мирослав, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в слабой, виноватой улыбке. Он ничего не стал объяснять. Просто прижал Даню к себе ещё плотнее, практически укрывая его собой от всех бед этого долбанного вечера. Он зарылся носом в его влажные, пахнущие гелем для душа и сигаретным дымом волосы и замер, чувствуя, как постепенно, с каждым ударом сердца, дрожь в теле Дани начинает утихать. — Дань, послушай меня, пожалуйста, хорошо? — прошептал Мирослав куда-то в макушку. — Очень внимательно послушай. — Угу, — раздался приглушённый, шмыгающий носом ответ. — Золотая медаль, — Мирослав перевел дыхание, подбирая слова, которые сам до этой секунды не формулировал даже в мыслях. — Она не только моя. Она и твоя тоже. Понимаешь? Даня дернулся, попытался отстраниться, но Мирослав не пустил. — Нет, послушай. Правда. Твоя. Потому что я катался для тебя, знаешь? — он сделал паузу, собираясь с мыслями, — Только ради тебя. Не ради страны, не ради федерации, не ради родителей. Нет, для них тоже, конечно. Но с тех пор, как ты пришел к Сереге... с тех пор, как я впервые тебя увидел... все мои прокаты были для тебя. Тишина. Такая густая, что ее можно было резать ножом. Даня замер в его руках, даже дышать, кажется, перестал. — Помнишь тот первый твой юниорский старт? — продолжал Мирослав, глядя куда-то в темноту перед собой. — Ты тогда откатал чисто, но судьи занизили. Ты вышел с площадки и сказал: «Я им всем докажу». И я подумал тогда: «Боже, какой же он упертый». И захотел сделать так, чтобы ты доказал. Чтобы у тебя все получилось. Чтобы ты был счастлив. Даня молчал. Только руки его, все еще вцепившиеся в куртку Мирослава, дрожали. — Каждый мой прыжок, каждая моя дорожка, каждая программа, — голос Мирика чуть дрогнул. — Я делал их, думая о тебе. О том, как ты смотришь. О том, чтобы ты гордился. Чтобы ты видел, что это возможно. Чтобы ты шел за мной. Чтобы однажды обогнал. Он замолчал, чувствуя, как комок в горле становится непроходимым. — Так что это золото, — закончил он, — оно и твое тоже. Даня медленно, очень медленно поднял голову. Посмотрел на него заплаканными, красными глазами. Взгляд был странным — смесь неверия, боли и чего-то еще, очень теплого, что Мирослав боялся назвать. — Дурак ты, Мирик, — прошептал он с такой интонацией, в которой смешались и боль, и нежность, и бесконечная усталость. — Пообещай мне кое-что? — не обращая внимания на его слова, спросил Мирослав, чувствуя, как от этого «дурака» внутри разливается тепло. — Что? — настороженно спросил Даня. — На следующей Олимпиаде, — Мир глубоко вздохнул, — ты будешь кататься для меня. Договорились? Даня молчал долго. Так долго, что Мирослав уже начал бояться, что он сейчас оттолкнёт его и уйдёт. Но вместо этого Даня только крепче вцепился пальцами в его олимпийку. — Сам для себя буду кататься… — буркнул он куда-то в ткань, пытаясь сохранить остатки гордости. — Я был честным, Дань, — мягко, но настойчиво произнес Мирослав. — Я тебе только что открылся так, как никому в жизни не открывался. Теперь твоя очередь. Обещать. Снова тишина. Длинная, тягучая пауза, во время которой Мирослав считал удары своего сердца и молился всем богам, которых не знал. — Обещаю, — выдохнул Даня еле слышно, и в этом слове было столько же боли, сколько и надежды. Мирослав улыбнулся. Широко, счастливо, облегчённо. Он прижался щекой к его макушке и закрыл глаза. Даня, конечно, не видел его улыбки. Но он почувствовал, как расслабились объятия, как Мир выдохнул, словно скинул с плеч неподъемный груз. И сам, в ответ на это, слабо, едва заметно улыбнулся уголками губ в мокрую ткань чужой кофты. Мирослава не будет на следующей Олимпиаде. Он знал это твёрдо. Сразу после награждения, ещё даже не зайдя в раздевалку, он твёрдо решил: сегодня вечером, на пресс-конференции, он объявит о завершении карьеры. Всё. Точка. Хватит. Но он будет смотреть. Будет сидеть где-нибудь на трибуне, затерявшись в толпе, или в номере отеля, вцепившись взглядом в экран телевизора. И он будет ждать. Потому что Даня обещал. А Даня свои обещания всегда держал. Даже самые сложные. Даже те, которые давал, уткнувшись носом в чужую грудь, пропахшую слезами и потом, под тяжестью чужого олимпийского золота.