По осколкам звезд

Глаза давно привыкли к всепоглощающей тьме, что не могла спасти такую же мрачную душу, болезненно трепыхавшуюся в плену слабого и казавшегося в этом липком сумраке болезненно бледным тела. Комната Фаенона утонула в бархатной темноте, плотно задернутые шторы, казалось, впитали в себя последние отголоски дневного света, не пропуская ни единого лучика. Сознательное отречение, намеренное погружение в сумрак, где тени становились единственными спутниками, не дарило привычного покоя. Здесь, в этой тишине, пропитанной запахом чистоты и чего-то неуловимо горького, Фаенон пытался успокоить свои мысли. Едва ли его взор прозрачных голубых глаз можно было бы назвать трезвым, ведь в глубине того взгляда все еще плескались воспоминания о том, что произошло в парке накануне днем. Фаенон потерпел очередную неудачу в попытках забыть теплые губы и резких разговор о том сокровенном, что принадлежало только ему, что держало его в тюрьме уже долгое время и что никоим образом не должно было быть обнародовано перед другими. Еще час назад он был почти уверен в том, что легко забудет свой вызывающий теперь только отвращение к самому себе порыв. Но стоило ему услышать тихий стук в дверь и безапелляционно спокойные слова о том, что у двери его ждет такой желанный алкоголь, который Мидеймос протащил в дом в обход грозной Аглаи, как мысли зациклились на словах сиделки о поиске правды. Он так и не открыл дверь. Ни для того, чтобы впустить гостя. Ни для того, чтобы забрать пару бутылок дешевого вина. Фаенон терзал себя. Он пытался, отчаянно пытался стереть из памяти своеволие губ, их нежное, но такое властное касание, которое оставило след не только на чужих устах, но и в самой душе. Он боролся с эхом того разговора, с теми словами, которые обнажили то сокровенное, что он так тщательно оберегал. — Блять… В этой темной комнате, где даже воздух казался тяжелым от невысказанных слов, Фаенон продолжал свою тщетную борьбу, надеясь, что однажды сумрак поглотит не только свет, но и саму память. После вызова машины Мидеймос отказался сопровождать своего подопечного и даже не помог ему сесть в автомобиль, передав его напряженное тело водителю у входа в парк. Фаенон даже не пытался спросить, куда его сиделка собрался после столь напряженного диалога, но искра заинтересованности в голубых глазах выдавала немое желание узнать. Сквозь призму своих мыслей он пытался понять, почему же так тяжело отпустить ситуацию. Попытки Мидеймоса покопаться в его душе задели Фаенона. Это было как удар под дых, заставивший его на мгновение забыть, что Мидей изначально преследовал цель уличить его во лжи. Но его поведение, который раньше даже не пытался спровоцировать Фаенона или выяснить что-то интересующее, усыпило бдительность владельца Элиций констракшн. Фаенон ненароком решил, что Мидеймос терпел его не из-за тайн, покрытых мраком, а из-за какой-то симпатии и добродушия. После долгих раздумий Фаенон понял, что не может задушить на корню эти мысли. Поэтому он решил, что стоит сделать вид, будто его не задела собственная реакция, будто все происходящее — лишь незначительный эпизод, не способный поколебать его внутреннее равновесие. Он должен был выглядеть невозмутимым, даже если внутри бушевала буря. Эта мысль, подобно холодному душу, принесла временное облегчение, но не избавила от глубинного дискомфорта. Фаенон знал, что Мидеймос — хищник, и его нынешнее поведение было лишь маскировкой. Он позволил себе поверить в ее подлинность, в возможность иной, более мягкой стороны сиделки. И теперь, когда эта иллюзия рухнула, боль от разочарования была острее, чем от прямого нападения. — Аглая предупреждала тебя, идиот… — самозабвенно шептал Фаенон, прикрыв уставшие глаза. Мидеймос действовал слишком наивно, словно играя с ним, подталкивая к самораскрытию, но не прямым давлением, а через тонкие намеки и, как теперь стало ясно, ложное чувство безопасности. Фаенон чувствовал себя глупцом, обманутым собственной верой в свою невосприимчивость человеческих чувств. Он, человек, привыкший просчитывать каждый шаг, оказался пойман в ловушку собственных ожиданий. «Нельзя показывать слабость», — пронеслось в голове. Это был закон, которому он следовал всю жизнь. И сейчас, когда эта слабость была так очевидна, Фаенон должен был ее скрыть. Он должен был заставить себя поверить в собственную невозмутимость, в то, что слова Мидеймоса — лишь рябь на поверхности спокойного озера его души. Но как заглушить эхо этих слов, как стереть из памяти ощущение укола, когда кто-то вторгается в самые сокровенные уголки твоего «я»? Он представил себе, как будет выглядеть, как будет говорить. Спокойный, уверенный тон, легкая улыбка, взгляд, не выражающий ни тени смущения или обиды. Это была игра, и он должен был сыграть ее безупречно. — И почему я так переживаю? Фаенон сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Это было единственное физическое проявление его внутреннего смятения, которое он мог себе позволить. — Он явно ничего не знает… И уж точно не знает, как что-то узнать… Его тихое бормотание напоминало бред сумасшедшего, но именно эти невнятные слова угомонили его безумных трепет в груди. Фаенон медленно выдохнул, открывая глаза. Взгляд его стал жестче, решительнее. Он больше не был тем человеком, который позволил себе расслабиться и поверить в иллюзию. Он был акулой бизнеса, что не прощает ошибок, ни своих, ни чужих. И если Мидеймос решил играть в эти игры, то он покажет ему, кто здесь настоящий мастер. Он не просто сделает вид, что его не задело. Он превратит это в свое преимущество. — Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе всю правду, — Фаенон болезненно усмехнулся, — и ты поймешь насколько был не прав. Узнаешь, как тобой умело манипулировала сестра… Он тихо рассмеялся себе под нос и потянулся к прикроватной тумбочке. На дне одной из полок одиноко лежал скромный набор из пачки сигарет, зажигалки и простой стеклянной пепельницы. Недолго думая, Фаенон выудил все содержимое и ловко вытащил из пачки чуть смятую сигарету. — И поймешь, что хоть вы и далеки от правды, — в темноте щелкнула зажигалка, — но я тоже не святой… Во тьме комнаты медленно распространялся сизый дым от тлеющей сигареты, что была крепко зажата между бледных губ Фаенона. Он лениво затягивался и тут же выпускал горький дым, возвращая себе обладание. *** Раннее утро застало Мидеймоса на просторной кухне, где он, сгорбившись, пил зеленый чай. Один из поваров, заметив его бледное, изможденное лицо, сам заварил ему напиток, надеясь хоть немного развеять мрак бессонной ночи. Ночь эта прошла в безмолвной ярости, направленной на Фаенона. Тот, натворив дел, выведя Мидеймоса из себя, заперся в своей комнате, всем своим видом обвиняя Мидея в том, чего он не совершал. Неловкий поцелуй, казалось, был забыт, но слова о выплате денег, которых Мидеймос еще не заработал, продолжали терзать. Вчера эта «подачка» раздражала и унижала, а сегодня утром она вдруг показалась упущенной возможностью. Мидеймос не питал к отцу при жизни такой сильной любви, чтобы после его смерти, признанной ужасной случайностью, мстить владельцу стройки, который и сам пострадал в том злополучном взрыве. И если бы не сестра, преданная семейным ценностям и собственным убеждениям, Мидей без зазрения совести отработал бы сумму задолженностей и забыл бы о несправедливой смерти Еврипона. Его отец был хорошим человеком, пока была жива Горго. Но после ее смерти все пошло под откос. Сначала он винил всех вокруг, потом начал нападки на детей, скорбящих по матери, а затем и вовсе, казалось, сошел с ума. Еврипон работал как проклятый, забыв о детях, а после убойных смен напивался до отключки. Подобие разума появилось лишь тогда, когда отец Мидеймоса вынудил его отправиться на горячую точку, словно его службы в армии было недостаточно. Он яростно швырял по всей квартире альбомы с рисунками своего сына и орал, что от его каракуль не будет никакой пользы. Верещал, что, либо Мидей едет и отдает долг родине, либо забывает дорогу в этот дом и прекращает любые попытки связаться с семьей. Мидеймос не хотел ломать трагедию, ругаться или драться с отцом, поэтому довольно быстро согласился. По правде говоря, после смерти матери Мидей не чувствовал себя живым и уж тем более нужным этой трещавшей по швам семье. Но сейчас он был нужен. И эта нужда в нем давила, вынуждая его горько глотать собственные желания и принципы. Мидей медленно поднимал чашку к губам, ощущая, как теплый зеленый чай обжигает язык и словно пытается разогнать холод, поселившийся в груди. В его голове роились мысли, тяжелые и неотступные тени, которые не желали рассеиваться даже при свете утра. Он понимал, что не может позволить себе слабость — ни перед собой, ни перед теми, кто ждал от него решимости и силы. Но внутри, где-то глубоко, оставалась пустота, которую не заполнил ни гнев, ни горечь, ни даже отчаяние. Взгляд Мидеймоса скользнул по окну, где первые лучи солнца осторожно пробивались сквозь ветви деревьев. — Доброе утро, — произнес он, не оборачиваясь на цокающий звук каблуков. Мидей знал, что за его спиной остановилась Аглая, но не понимал, почему она молчит. — Мисс Аглая? — Утро, — спустя пару мгновений отозвался хриплый мужской голос, вынуждающий Мидеймоса резко обернуться. В проходе на кухню стояла женщина, державшаяся руками за спинку инвалидного кресла, на котором умиротворенно восседал Фаенон. Подопечный Мидея выглядел свежим и отдохнувшим, будто вчерашняя словесная перепалка в парке совсем не повлияла на него. — Здравствуй, Мидеймос, — все же поздоровалась Аглая, недовольно поджав губы. — Вино, которое ты вчера притащил в дом, я конфисковала. Прошу больше не нарушать правил, которые я оглашаю. Для подобных требований по поводу трезвости твоего подопечного ни для кого нет исключений. — Разве Фаенон не может сам решать хочет он быть пьяным или трезвым? — устало выдохнул вопрос Мидей и отвернулся обратно к окну. — Да, и насколько я понял, вино никто так и не тронул… Возможно Фаенон все же не такой беспомощный? Мидеймос специально перед походом на кухню посмотрел на дверь своего подопечного и видел, что алкоголь, который он принес Фаенону так и осталось стоять у входа. Он и сам не знал зачем решил рискнуть и притащить вино. Ему хотелось думать, что все это ради того, чтобы замять ситуацию и искупить несуществующую вину, но что-то внутри неистово вопило Мидею о том, что это была маленькая месть. Ведь, если Фаенон все же выпил бы, то несомненно расстроил бы златокудрую мегеру. — Спасибо, что обсуждаете меня при мне же, — лениво протянул Фаенон и усмехнулся, попутно кивая повару, чтобы тот подготовил завтрак на кухне, — но я не ваш домашний питомец… — Фаенон, это не мое требование, а предписание врача! Твои новые препараты несовместимы с алкоголем! И ты об этом прекрасно знаешь, разве нет? — Ладно, забудьте, — владелец Элизий констракшн махнул рукой и самостоятельно подъехал к столу, намекая на то, что разговор закончен. — Ваши семейные разборки лишают меня аппетита. После этих слов на кухне повисло неловкое молчание, которое затянулось и переросло в еще более неловкий завтрак. Мидеймос, чувствуя себя на удивление довольным, попытался сгладить ситуацию, но внятные слова застревали у него в горле, давая возможность вырываться лишь сиплым смешкам. Фаенон же, казалось, наслаждался его подавленным смехом и не испытывал неловкости, медленно потягивая утренний чай и время от времени бросая на Мидеймоса насмешливые взгляды. Повар, ощущая напряжение со стороны Аглаи, старался быть максимально незаметным, бесшумно передвигаясь по кухне и подавая блюда. Завтрак, начавшийся с неловкого молчания, так и не смог избавиться от этой атмосферы. Каждый кусочек еды казался тяжелым, каждый глоток напитка — горьким. Мидеймос пытался сосредоточиться на еде, но его мысли постоянно возвращались к перепалке. Он чувствовал себя ребенком, пойманным на шалости, и это чувство было невыносимым. Фаенон, напротив, выглядел совершенно спокойным. Он ел с аппетитом, время от времени поглядывая на свою сиделку, словно ожидая от него какой-то реакции. Но Мидеймос молчал, погруженный в свои мысли. Когда завтрак наконец закончился, Мидей почувствовал облегчение. Он быстро встал из-за стола, не дожидаясь Фаенона, и направился к выходу. — Я пойду, — коротко бросил он, не оборачиваясь. — Как угодно, — равнодушно ответил Фаенон, не поднимая головы. Мидеймос почти вышел из кухни, но резко остановился, будто что-то вспомнил. — Мы можем поговорить наедине? — уныло спросил он у подопечного, стараясь не оборачиваться. Он понимал, что проиграл битву, предлагая разговор, но война для них обоих еще не была закончена. И он был уверен, что Фаенон тоже это понимает. — Чем тебе мешают находящиеся здесь люди? — расхохотался владелец Элизий констракшн и, будто намеренно, начал серпать чаем из простой белой кружки. — Они моя семья, и я не уверен, что мне есть, что скрывать от них. Конечно, Фаенон преувеличивал значимость половины людей, находившихся в пределах кухни, но он не хотел показывать свою внутреннюю нервозность. И он уж точно не думал, что эти слова не только не остановят Мидеймоса от публичного разговора, но и простимулируют его в открытую поддразнить Фаенона. — Значит, вчерашний поцелуй мы будем обсуждать в кругу твоей «семьи»? — на этих словах довольный Мидей развернулся на пятках и расплылся в ядовитой улыбке. — Поцелуй? — спокойно спросила Аглая, медленно разрезая глазунью на своей тарелке. Ее истинную реакцию почти ничего не выдавало… Почти ничего, кроме истошного скрипа ножа, проехавшегося по тарелке. — Я в тот же момент объяснил тебе, что этот небольшой казус для меня ничего не значит и даже предложил тебе объективно простое решение, если ты считаешь эту случайность проблемой. Аглая, с её спокойным и безразличным выражением лица, продолжала терзать свой завтрак. Она была единственной, кто внешне не поддавался атмосфере накала, которая витала в воздухе. Её взгляд, хотя и был сосредоточен на тарелке, как будто проницал глубже, чем просто еда. — Эту случайность я считаю проблемой, — хмыкнул Мидеймос, — потому что подобная случайность была первой в моей жизни… На самом деле Мидей просто дал волю своим эмоциям. Ночной злобе и недовольству от спокойной реакции Фаенона. Провоцировать провокатора оказалось более увлекательно, чем он себе представлял. — Тебя впервые случайно поцеловали? Хотя я это и поцелуем-то назвать не могу… — Нет, меня просто впервые поцеловали, — для пущего эффекта Мидеймос трагично прикрыл глаза и горько вздохнул, будто сдаваясь на суд небесный. Реакцией Фаенона, который и правда не считал свое нападение губами на чужой рот чем-то существенным, был резкий кашель, будто он случайно подавился чаем. — Впервые? — голос Аглаи прозвучал так же ровно, как и прежде, но на этот раз нож замер, не дойдя до края тарелки. — Ты хочешь сказать, что до вчерашнего дня ты ни разу не целовался? Мидеймос открыл глаза, и его взгляд, полный наигранной скорби, встретился с невозмутимым лицом Аглаи. Он ожидал чего угодно: возмущения, смеха, даже презрения, но не этого спокойного, почти академического интереса. — Именно так, — подтвердил он, стараясь сохранить трагический тон. — Моя жизнь до вчерашнего дня была лишена этого… опыта. Фаенон, оправившись от кашля, попытался вставить слово: — Так, ладно, давай обсудим это наедине… — А как же семья? — не сдержался от лукавой улыбки Мидей, но тут же цокнул языком, стараясь контролировать свои лицевые мышцы. Фаенон медленно вытер большим пальцем собственные губы, стирая влажный след чужого прикосновения. Взгляд его, полный ленивого превосходства, неотрывно следил за застывшим у двери Мидеймосом. — Поаккуратнее, Мидеймос… Подобные провокации волнуют меня совсем не так, как ты можешь себе представить, — с обманчиво мягкой улыбкой произнес он, и в его голосе зазвучали низкие, бархатные нотки. — Может статься так, что и второй подобный опыт произойдет с этим ртом. Насмешливый, полный скрытой угрозы тон ударил по нервам сиделки сильнее пощечины. Мидеймос вспыхнул от первобытной ярости в груди, его плечи напряглись, и, не проронив ни слова, он резко развернулся. Громкий хлопок кухонной двери стал его единственным ответом, оглушительным и полным сдерживаемой агрессии. Тишина, повисшая в столовой, казалась тяжелой и вязкой. Аглая, до этого молча наблюдавшая за сценой, с ледяным стуком положила столовые приборы на тарелку. Ее лицо превратилось в холодную, непроницаемую маску. — Что это значит? — спросила она, и ее голос звенел от сдерживаемого раздражения. — По-моему, ты заигрался… — Спокойно, — прервал ее Фаенон, одним движением отгоняя от себя остатки игривого настроения. Он откинулся на спинку своего инвалидного кресла, и его лицо вновь стало отстраненным и расчетливым. — Он не такой наивный, как я полагал, и от попыток найти хоть что-то так просто не откажется. — Неужели? — В голосе его личного секретаря зазмеился сарказм. Аглая скрестила руки на груди, всем своим видом провозглашая себя правой в их давнем споре. — Таким образом ты намерен сбить его с пути истинного? Думаешь, если будешь его злить и провоцировать, угрожая домогательствами, то он поймет, что не стоит раскапывать болезненную правду о том случае? И простит тебя, если ты вдруг вывалишь ему всю свою подноготную? Ее слова били точно в цель, но Фаенон лишь устало прикрыл глаза. — Не надо тирад, Аглая… — Он провел рукой по лицу, словно стирая невидимую паутину. — Мне не интересны ни домогательства до Мидеймоса, ни та самая болезненная правда! Да, и прощения его я искать не буду. Он открыл глаза, и в их глубине полыхнул холодный, застарелый гнев. — Мне просто не нравится, что кто-то старается втереться ко мне в доверие, становится первым человеком, которого я вижу по утрам, и последним, кого провожаю взглядом по вечерам, — его голос окреп, наполняясь сталью, — ради своего мертвого ублюдка-папашки, что сломал мою жизнь… Последние слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как осколки стекла. Аглая поджала губы, но промолчала. Она знала, что в такие моменты спорить с Фаеноном было все равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Его гнев был не просто вспышкой ярости, а глубоким, ледяным течением, которое годами точило его изнутри. Он медленно развернул кресло к огромному панорамному окну, за которым солнце уже полностью выплыло на голубую гладь неба.