По осколкам звезд

Нести Фаенона было настоящим испытанием, куда более суровым, чем любая армейская муштра. Мидеймос, с трудом переставляя ноги, свернул в ближайший парк, отчаянно ища спасительную скамейку. Его плечи горели, мышцы ныли, но Фаенон, казалось, совершенно не замечал его страданий и участившегося дыхания, которое Мидей уже не старался контролировать. Владелец Элизий констракшн был погружен в свои мысли, его взгляд лениво скользил по раскинувшемуся перед ним зеленому царству, осматривая высокие деревья, чьи кроны сплетались в единый изумрудный купол и создавали ощущение уединенного мира. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на земле узоры из бликов света, за которыми ненароком наблюдал Мидеймос, стараясь отвлечься от собственного негодования. Вдоль аллей тянулись клумбы с еще не распустившимися цветами, а над ними серебристыми нитями висела гирлянда, еще не зажженная, но уже обещающая вечернее волшебство. Воздух был наполнен ароматом свежескошенной травы и легким, едва уловимым запахом влажной земли. Навстречу им попадались редкие прохожие. Парочки, прогуливающиеся под сенью деревьев, останавливались, с удивлением разглядывая эту необычную сцену. Высокий, рыжеволосый мужчина, одетый в спортивные штаны и явно чужой пиджак, нес на руках другого мужчину. Как только они проходили мимо, за спиной Мидеймоса раздавались приглушенные шепотки и сдержанные смешки. Молодые мамочки, спешащие с колясками и детьми, лишь закатывали глаза, поспешно уводя своих чад подальше от странной пары. Мидей чувствовал, как внутри него закипает раздражение. Он едва сдерживался, чтобы не скрипнуть зубами от неловкости ситуации. И стоило ему взглянуть на Фаенона, который с полным безразличием осматривал окружающую красоту, как его злость лишь усиливалась. Это полное отсутствие реакции на происходящее, эта отрешенность, казалось, только подливала масла в огонь его растущего бешенства. Наконец, Мидеймос добрался до скамейки. С трудом он опустил Фаенона, чувствуя, как ноги подкашиваются. Тот даже не пошевелился, продолжая сосредоточенно вглядываться в небо, пронизанное солнечными лучами. Мидей рухнул рядом, чувствуя, как каждая мышца в его теле была против такого марш-броска. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, но воздух казался слишком густым, наполненным не только ароматами парка, но и горьким привкусом собственного бессилия против своего подопечного. Фаенон был невероятно тяжелым. Не просто тяжелым физически, а тяжелым эмоционально. Его безразличие было не просто отсутствием реакции, это было каким-то холодным вакуумом, поглощающим все вокруг. Мидеймос чувствовал себя идиотом, который тащит на себе груз чужих проблем, не получая ни благодарности, ни понимания. В этом моменте его догнала мысль: он ничего не знает о Фаеноне. Абсолютно ничего. Только то, что тот — его проблема. В этом не было логики. Он посмотрел на владельца Элизий констракшн. Тот продолжал смотреть вдаль, его лицо было спокойным, почти безжизненным. Черты лица были строгими, красивые, но в них не было ни капли тепла. Это наводило на мысль о статуе, изящной и холодной, но чертовски хрупкой. Эта кажущаяся апатия была маской, за которой скрывалась невыносимая боль, но пока Фаенон позволял себе вести себя по-детски глупо, Мидей старался отрицать подобные выводы. Но вдруг он почувствовал что-то похожее на сочувствие. Не к тому странному человеку, которого он нес на руках, а к тому человеку, историю которого ему, несмотря на скрытое сочувствие, придется разоблачить. Он устало вздохнул, с усилием поднял руку и положил ее на плечо Фаенона. Тот немного повернул голову и его взгляд встретился со взглядом Мидея. В нем было что-то непонятное, но Мидеймос почувствовал легкий оттенок удивления. — Я хочу мороженое, — внезапно выдал владелец Элизий констракшн, переводя взор на собственное плечо и обратно на свою сиделку. Теперь уже Мидеймос смотрел на него с неподдельным изумлением. — Где я его возьму? — пробормотал он, оглядываясь по сторонам. Заметив невдалеке небольшой ларек, он закатил глаза. — Мятное в молочном шоколаде, — довольно добавил Фаенон, не сводя взгляда с Мидеймоса, который даже не пытался скрыть бурю эмоций, вызванную этой неожиданной прихотью. Он ожидал услышать что-то о его терапии, но вместо этого Фаенон произнес нечто совершенно обыденное. Внутри него закипали противоречивые чувства: с одной стороны, он был все еще раздражен, с другой — не мог не улыбнуться. — Мятное в молочном шоколаде? — переспросил он, пытаясь скрыть улыбку, что больше походила на плотоядный оскал. — Ты серьезно? Фаенон кивнул, его глаза блестели от ожидания. Мидеймос вздохнул, осознавая, что сейчас не время для шуток, но ему было трудно удержаться от легкой иронии. Он резко поднялся, поправляя чужой пиджак на своих плечах, и направился к ларьку. Вечернее солнце приятно грело ему лицо, а легкий ветерок развеивал рыжие волосы. Ларек был небольшим, ярко-желтого цвета, с разноцветными картинками мороженого на витрине. За прилавком стояла девушка, явно скучая от монотонной работы, но стоило ей завидеть приближающегося Мидеймоса — высокого, стройного, с резкими чертами лица и светлыми глазами, в которых сейчас отражалось скорее раздражение, чем что-либо еще, — она моментально преобразилась. Плечи расправились, улыбка расцвела на губах, и взгляд, полный игривого кокетства, задержался на нем чуть дольше, чем это было необходимо для обычного обслуживания покупателя. — Мятное мороженое в молочном шоколаде, — попросил Мидеймос, погруженный в свои мысли. Его голос звучал немного устало, но девушка не обратила на это внимания, слишком занятая демонстрацией своей очаровательности. Она ловко достала из морозильной камеры нужное мороженое, с профессиональным жестом завернула его в яркую бумажку и протянула Мидею. Только тогда, взяв стаканчик в руки, он осознал свою оплошность. В карманах — пусто. Краска стыда прилила к его щекам. Он оглянулся на Фаенона, который сидел, словно вырезанный из камня, с тем же бесстрастным выражением лица, не отрывая взгляда от медленно проплывающих мимо облаков. Его спокойствие было почти оскорбительным в этот момент. Мидеймос, почесав затылок, повернулся на мороженщицу, и неловкая улыбка появилась на его губах. — Простите, — пробормотал он девушке, — у меня с собой нет ни денег, ни телефона. Девушка, на мгновение потеряв свою прежнюю игривость, удивленно приподняла брови. Затем уголки ее губ приподнялись в хитрой ухмылке. — Номер телефона? — спросила она, ее глаза блеснули. Мидей замялся. Он понятия не имел, что она имеет в виду. Номер телефона? В качестве оплаты за мороженое? Это было… необычно. — Э-э… — начал Мидеймос, чувствуя себя невероятно глупо, как застигнутый врасплох котенок. — Я… я не понимаю. Вы хотите мой номер телефона вместо денег? За мороженое? Девушка рассмеялась, звонкий, заразительный смех, который развеял тяжелую атмосферу неловкости. Ее глаза, прежде блестевшие хитростью, теперь сияли весельем. — Конечно, — ответила она, вытирая слезинки, появляющиеся на уголках глаз. — Или вы предпочитаете сразу назначить время и место для свидания? Не переживайте, я сама все оплачу… — намекая на его неплатежеспособность, усмехнулась мороженщица. — У меня сейчас нет доступа к моему телефону, — объяснил он, — а звонить на рабочий… ну, это, как-то не совсем правильно. Могу дать номер моей сестры? Девушка задумалась на мгновение, и, видимо, решив, что риск того стоит, кивнула. Мидеймос продиктовал ей номер, чувствуя себя одновременно неловко и странно удовлетворенно. Фаенон сидел на скамейке, притворяясь, что его внимание поглощено небесным сводом. На самом деле, взгляд мужчины, то и дело, был прикован к Мидею. Внутри него боролись противоречивые чувства. С одной стороны, он чувствовал странное, почти детское желание улыбнуться, наблюдая за ним. С другой стороны, воспоминания о недавнем приеме и тяжелом разговоре с психиатром не давали покоя. Этот разговор был необходим, но оставил после себя горький привкус. ПТСР, вызванный взрывом на стройке, где погибли люди, а его собственная нога, собранная буквально по частям, теперь была покрыта шрамами и напоминала о себе постоянно. Ночные кошмары, фантомные боли, ощущение вины — все это давило на Фаенона с новой силой. Он не хотел вымещать свою боль на Мидее, но тот был слишком удобной мишенью. Фаенон пытался напомнить себе, что Мидей — не просто его сиделка. Он был предателем, человеком, который, как казалось Фаенону, только и ждал возможности выкопать на него компромат. Эта мысль, как ядовитая змея, обвивала его сознание, подпитывая злость. Но чем больше он наблюдал за тем, как продавщица мороженого с игривой улыбкой обращалась к Мидеймосу, тем сильнее становилось его раздражение. Фаенон изо всех сил старался отвести взгляд, но голубые глаза, словно магнитом, притягивались обратно к широкой спине, скрытой под чужим пиджаком. Это было невыносимо. Поспешно вернувшись к Фаенону, Мидей протянул ему мороженое, присаживаясь рядом. Фаенон принял лакомство без единого слова, но его взгляд, наконец, отцепился от пейзажа и встретился со взглядом Мидеймоса. — Почему так долго? — Мидеймос молча наблюдал, как владелец Элизий констракшн с неспешностью, достойной короля, начинает наслаждаться своим мятным мороженым, обдумывая, что ответить на вопрос Фаенона, заданный недовольным тоном. — Видишь ли, — начал он, изучая выражение лица своего работодателя, — я не планировал покидать особняк. Абсолютно. Даже мысли такой не возникло. Поэтому я, э-э… не взял с собой ни телефона, ни, собственно, денег. Фаенон нахмурился, его брови сошлись на переносице. Он оторвался от своего мятного лакомства и облизнул губы. — Ты мог сказать мне об этом, — голос его стал жестче. Мятный вкус, казалось, покинул его, оставив после себя лишь легкую, неприятную сладость во рту. Мидеймос, несмотря на всю свою внешнюю невозмутимость, почувствовал напряжение сравнимое с тем, что он испытывал в военном госпитале, когда стоял над телами искалеченных пациентов. Он знал, что Фаенон, несмотря на его потерянный вид, все еще был способен на резкие и непредсказуемые действия. — Девушка попросила мой номер телефона. Глаза Фаенона сузились. Он бросил быстрый, полный ядовитой ревности взгляд на фигуру девушки-мороженщицы, которая, к счастью Мидеймоса, казалась слишком занятой, чтобы замечать его. — И? — прошипел Фаенон, его голос был похож на шепот урагана. — Я дал ей номер моей сестры, — резко ответил Мидей, чувствуя себя виноватым и не понимая причин собственной нервозности. В голове уже строилась гневная тирада Фаенона о корпоративной этике и запрете на личные звонки с рабочего телефона. Картина предстала столь яркой, что Мидей чувствовал, как холодок пробегает по спине. Фаенон издал короткий, хмыкающий звук, его взгляд, прежде пристально изучавший Мидея, вновь обратился к собственному мороженому, постепенно таявшему под солнцем. Он выглядел так, будто слова сиделки причиняли ему не просто душевную боль, а настоящую, физическую. Лицо Фаенона потемнело от внутреннего напряжения, а внутри поднималась волна чего-то неприятного, колючего, что он никак не мог идентифицировать. Ревность. Это слово промелькнуло в голове, как искра, но мужчина тут же отмахнулся от него. Ревность? К кому? К Мидею? Абсурд. Он не мог избавиться от ощущения, что все это — последствия той самой психотерапии, на которую он изначально не собирался идти. Аглая, с ее настойчивостью и прямолинейностью, всегда умела находить слабые места. Когда она начала наседать на Мидея, Фаенон почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. Он не мог просто сидеть в стороне и наблюдать, как его сиделка попадает в ловушку ее внимания. Это было не просто желание защитить Мидея — это было стремление вернуть контроль над ситуацией, которая, казалось, ускользала от него. «Почему я вообще должен переживать за него?» — думал Фаенон, но в глубине души понимал, что это не просто так. Он не мог игнорировать тот факт, что Мидей вызывал в нем какие-то эмоции, которые он не хотел признавать. Ревность? Нет, это было слишком просто. Он не мог быть ревнивым к человеку, который, по сути, был ему безразличен. Но желание закрыть его от взгляда Аглаи, от ее настойчивости, росло с каждым мгновением. Фаенон знал, что и сам не прочь поиграть с Мидеймосом, но давать другим такую возможность не желал. Владелец Элизий констракшн чувствовал, как его личина, тщательно созданная после взрыва и отточенная с нуля, начинает трещать по швам. Кастория умела заставить его открыться, и это пугало. Он не хотел показывать свои слабости, не хотел, чтобы кто-то увидел, что он может быть уязвимым и именно поэтому слепо игнорировал записи у психотерапевта. Но сейчас, когда он смотрел на Мидея, он понимал, что эта уязвимость уже проявилась, вынуждая его на отчаянные шаги, которые сам Фаенон считал неоправданно рискованными. Он не мог отвести взгляд от того, как Мидей, казалось, был совершенно неосознанно втянут в игру, в которую сам не хотел играть. По крайней мере, не по правилам своего подопечного. Фаенон чувствовал, как его сердце бьется быстрее, а в груди разгорается нечто, что он не мог назвать иначе как защитным инстинктом. «Это просто желание помочь», — убеждал он себя, но внутренний голос шептал что-то другое. Он не мог игнорировать тот факт, что Мидей, с его простодушным характером и попытками проглотить собственную гордость ради неоправданной мести, вызывал в нем что-то большее, чем просто желание защитить. Это было как будто он сам был в ловушке, и Мидей стал отражением его собственных страхов и неуверенности. Фаенон вспомнил, как Кастория говорила о том, что мы часто проецируем свои чувства на других, и сейчас он понимал, что это именно то, что происходит с ним. Он не мог позволить себе быть уязвимым, но в то же время не мог отвести взгляд от Мидеймоса, который, казалось, был совершенно не в курсе того, что происходит вокруг, но отчаянно вел свою игру, ведомый желаниями сестры. «Почему я не могу просто оставить это?» — снова и снова спрашивал он себя, но каждый раз, когда он пытался отпустить ситуацию, его внутренний конфликт лишь усиливался. Он чувствовал, как его собственные мысли запутываются в паутине сомнений и страхов, и это было похоже на бесконечный круг, из которого не было выхода. «Это просто игра», — пытался он убедить себя, но в глубине души понимал, что это не так. Это было нечто большее, чем просто желание поиграть и бросить. Это было желание защитить себя от собственных чувств, от того, что он мог бы потерять контроль над ситуацией, которая казалась ему такой привычной и безопасной. — Фаенон? — позвал Мидеймос, понимая, что ситуация стремительно уходит из-под контроля. Он инстинктивно попытался привлечь внимание. Резким движением он откусил огромный кусок от мороженого Фаенона и тут же скривился. Холод пронзил его язык, словно ледяная стрела. Мидей хотел бы оценить лакомство на вкус, но температура оказалась совершенно неподходящей для такого резкого дегустирования. — Что ты делаешь? — голос Фаенона, начавшийся резким, строгим вопросом, внезапно смягчился, окрасившись едва уловимыми нотками улыбки. Гроза, готовая разразиться, внезапно затихла, оставив после себя лишь легкое потрескивание и рокот в груди от резкого желания рассмеяться. Он ошеломленно наблюдал, как Мидеймос, с глазами, широко распахнутыми от неожиданности и холода, открыл рот, пытаясь выдохнуть прерывистыми, сбивчивыми толчками, освободиться от ледяного плена во рту. Из его рта доносились короткие, сильно прерывающиеся вздохи, похожие на выдохи замерзающего человека. Неожиданно Фаенон рассмеялся — тихий, спокойный смех, лишенный всякой иронии. Он протянул Мидею свою чистую, бледную ладонь, молчаливо предлагая избавиться от неожиданного и неуместного лакомства. Мидеймос, немного опомнившись, послушно выплюнул холодный, тающий пломбир на ладонь Фаенона. Мятная масса комком медленно растекалась по нежной коже, оставляя после себя блестящие, мерцающие капельки. — Вкусно было? — он аккуратно развернул упаковку от мороженого и посмотрел на Мидея, который начал осознавать, какую глупость сделал. Используя яркую, цветную бумагу, Фаенон бережно завернул в нее тающий комок мятного пломбира и, без тени сожаления, бросил его в ближайшую мусорку, что стояла у скамьи. Вслед полетел и огрызок мороженого Фаенона, что тот решил не доедать. Его взгляд смягчился, строгая складка на лбу разгладилась. В его глазах читалось не недовольство, а скорее забава, удивление и неожиданное облегчение. Казалось, неловкий поступок Мидеймоса, вместо того чтобы усилить напряжение, наоборот, разрядил его, оставив после себя лишь легкое, приятное тепло, от которого Фаенон наконец смог успокоить свой разбушевавшийся разум. — У меня теперь рука липкая, — пожаловался Фаенон и облизал ладонь, позабыв о брезгливости, — и сладкая… Мидей протянул руку, чтобы вытереть остатки мороженого с ладони подопечного, но тот ловко увернулся. — Не спеши, — сказал Фаенон, его глаза блестели озорством. — Мне нравится. Он снова облизнул ладонь, на этот раз медленнее, наслаждаясь вкусом. Мидеймос наблюдал за ним, чувствуя, как напряжение, которое он ощущал раньше, полностью исчезло. Вместо этого его охватило странное, но приятное чувство — смесь смущения и желания молча уйти, оставив своего невыносимого подопечного одного. Сладкий привкус на ладони, кажется, окончательно вернул Фаенону беззаботность. Он довольно усмехнулся, заметив, как дернулся уголок губ Мидея, выдавая его внутреннее негодование. Словно поддразнивая, Фаенон с помощью чистой руки закинул сначала одну ногу на скамью, а затем и другую, устраиваясь поудобнее. В следующее мгновение он положил голову на колени Мидеймоса, запрокинув лицо и глядя на него снизу вверх. Мидей напрягся всем телом. Молчание стало почти осязаемым, тяжелым и давящим. Он чувствовал, как гнев, вызванный непониманием мотивов Фаенона, пытается вырваться наружу, но он сдерживал его, стиснув зубы. Что это — очередная провокация? Или что-то другое, чего он просто не в силах постичь? В глазах Фаенона плескалось что-то, что Мидей не мог расшифровать — смесь озорства, вызова и чего-то неуловимого, тревожащего. Он чувствовал себя загнанным в угол, не зная, как реагировать на эту абсурдную ситуацию. Мидеймос старался дышать ровно, но каждый вдох казался ему слишком шумным, нарушающим хрупкий самоконтроль. Хотелось крикнуть, потребовать объяснений, но слова застревали в горле, скованные каким-то странным оцепенением. Он чувствовал себя беспомощным, как ребенок, которому показали фокус, но не объяснили его секрета. И в этой беспомощности, в этом полном отсутствии контроля над ситуацией, таилось что-то пугающее, но одновременно и притягательное. Мидей ощущал, как его собственный гнев начинает трансформироваться во что-то более сложное и неопределенное, что-то, что заставляло его сердце биться быстрее, а разум — метаться в поисках ответов, которых, казалось, не существовало. Никому прежде Мидеймос не позволял так вести себя с ним. Никому не давал возможности заткнуть себе рот с помощью столь экстравагантных методов. И причиной его стойкого молчания уж точно не была сестра, ради которой изначально Мидей терпел все выходки. Он просто не мог противостоять такой естественной наглости Фаенона, будто где-то глубоко внутри ему и самому нравилось то, как подопечный выворачивал ситуацию, чтобы без громких слов в сторону оппонента выйти победителем из любого конфликта. — Ты так недовольно урчишь, но терпишь мое поведение, — с улыбкой сказал Фаенон и прикрыл глаза. — Я же обещал тебе, что больше не буду над тобой издеваться, но ты упорно молчишь, будто тебя все устраивает. — Даже если я скажу, что мне не нравится, ты ведь не перестанешь, — Мидеймос ощущал, как под тяжестью головы Фаенона его колени начинают неметь, но это было лишь физическое неудобство, меркнущее перед бурей эмоций, бушевавшей внутри. Он пытался найти хоть какую-то логику в поведении подопечного, но каждый его поступок лишь глубже погружал Мидея в пучину непонимания. — Я не могу в одночасье измениться, — честно признался мужчина, наблюдая за Мидеймосом из-под полуприкрытых век. — Так зачем терпеть такого ущербного инвалида, который даже не прикладывает усилий к попыткам начать уважать чужие чувства? — Ты и свои-то чувства не умеешь уважать, — вдруг оскалившись, небрежно бросил Мидей, понимая, что хотел сказать совсем не это. — Ты прав, но речь сейчас не обо мне… — Фаенон тихо рассмеялся, и его рука, до этого безвольно лежавшая на скамье, отмерла и быстро нашла ладонь Мидеймоса, с неожиданной силой сжимая ее кожу. Мидей вздрогнул, но не от боли, а от резкого перехода в тоне. Он стиснул зубы, стараясь не вырвать руку из чужой хватки. — Я пытаюсь измениться, Мидеймос, — голос Фаенона стал серьезнее, лишенный прежней игривой интонации, а ладонь потянула конечность сиделки к светлой макушке и положила ее на серебристые волосы, будто намекая о ласке. — Просто это сложнее, чем ты думаешь. Ты видишь только осколки, фрагменты моей личности, которые я сам ненавижу. Но избавиться от них… это как пытаться стереть граффити с лица древнего храма — каждая попытка оставляет новые шрамы. Фаенон откинул голову, подставляясь под неловкие движения чужой руки, которые стимулировал сам и распахнул глаза, когда понял, что Мидей гладит его без посторонней помощи. Мидеймосу показалось, что он видит в его глазах нечто большее, чем просто усталость — бездну боли и сожаления, скрытую за маской вечного цинизма. С каждым новым днем он все больше сомневался в том, что Кип права. — Мне не интересен фасад твоего храма, Фаенон, — он на секунду остановился, борясь с желанием болезненно сжать мягкие пряди волос подопечного. — Я терплю тебя и твои заскоки ради денег. Вы — богатые засранцы, даже не знаете, каково это выживать без единой копейки в кармане, зато с полным почтовым ящиком извещений о долгах и постановлениях суда… И если за все твои насмешки и издевательства я получу неплохую сумму, то я потерплю и проглочу собственную гордость… — Не так давно, кажется, ты не был так смирен, что же изменилось? — хмыкнул Фаенон. — Если я выпишу чек на сумму, превышающую все твои задолженности, ты его примешь, проглотив гордость? Конечно, нет… Лицемерие тебе не к лицу, так зачем ты прикрываешься деньгами? — Ты не понимаешь разницы между заработать честным трудом и получить за так, — Мидей рычал, рассматривая лицо Фаенона, на котором цвела ядовитая ухмылка, но продолжал медитативно гладить его макушку, совсем не замечая этого. Тот, несмотря на видимое ехидство, напрягся, словно ожидая удара. Солнечный свет, проникающий сквозь раскидистые ветви деревьев, что взволновано заколыхались от резкого порыва ветра, выхватывали из тени резкие линии скул, глубину морщин, которые никак не соответствовали молодости владельца Элизий констракшн. — Если я назову эту выплату моральным ущербом, которую ты заработал честным трудом, то ты согласишься? — Фаенон остро почувствовал, что не хотел бы знать честный ответ на этот вопрос. Он знал искренние мотивы Мидея, но продолжал давить, надеясь на то, что его сиделка все же признается в том, что не деньги его привели в особняк к инвалиду, а высосанная из пальца месть. Мидеймос почувствовал, как его собственная раздражительность тает под тяжестью чужой наигранной щедростью и превращается в неистовую, первобытную ярость, признавая, что холодный расчетливый подход, который он пытался сохранять, рассыпается как карточный домик. «Моему отцу, погибшему на твоей чертовой стройке, ты решил не выплачивать соответствующую неустойку, а мне за терпение предоставишь откуп?» — про себя рычал Мидей, сам не понимая, что все его негодование отразилось на лице. — Я не понимаю, зачем ты пытаешься от меня отделаться, если сам просил вернуться, — тихо произнес Мидей, отводя руку. Он откинул голову, постаравшись придать своему лицу выражение нейтральности, но чувствовал, как внутри его бурлит целый шторм эмоций. — Не только деньги заставляют меня терпеть тебя. Есть… другие факторы. Он замялся, не зная, как объяснить то, что чувствовал, но при этом не раскрыть истинные мотивы. Это было что-то больше, чем просто работа под прикрытием, как это показывали в фильмах, что Мидей смотрел в детстве с мамой и сестрой. Это была загадка, которую он пытался разгадать, и Фаенон был и замком, и ключом к ней. Это была интрига, игра, в которой ставки были намного выше, чем просто денежный вопрос. — Я вижу в тебе… что-то еще, — продолжил он, стараясь выбрать слова аккуратно, чтобы не сболтнуть лишнего. Порой Мидеймос был косноязычным и это играло во вред. — За твоей маской цинизма скрывается что-то глубокое, что-то… ранимое. И я хочу понять, что это. Фаенон растерялся от его простых слов. Владелец Элизий констракшн хотел бы рассмеяться этой глупой полуправде из уст Мидея, но для него это была самая настоящая правда. За маской цинизма, которую так старался сорвать его сиделка, и правда скрывалось что-то ранимое и безумно глупое, самоуверенное в том, что сможет обмануть всех и вся, но вовсе не то, что хотел там увидеть Мидеймос. Глубоко внутри инфантильного образа существовал больной человек, который застрял под обломками стен новостройки, под кусками безжизненного и тяжелого бетона. Там глубоко находился сильный человек, которого разорвало на куски, который лежал в темноте и холоде, уже не чувствуя боли. Лежал и хрипел в попытках кричать о помощи. Будто отзываясь на его тихие мольбы, нога Фаенона тут же взорвалась невыносимой болью, вынуждая его крепко стиснуть зубы и постараться вернуться в реальность из черного забвения. — Романтик, Мидей? — сипло отозвался мужчина, проглатывая болезненный комок в горле. — Ты нашел в моей пустой душе нечто заслуживающее твоего внимания? Прекрасно. Запиши это в счет, моя драматическая терапия стоит дорого. — Нет, — ответил Мидеймос, решительно отвергая сарказм. — Я не ищу драмы. Я ищу правду. Твою правду. И я готов за нее платить, не только денежно. Я готов терпеть твои издевательства, твои капризы, твои бесконечные игры. — Никто не давал тебе права искать мою правду, Мидеймос, — Фаенон зажмурил глаза, почувствовав, как нетерпеливо подступали слезы от фантомной боли в ноге, которую он ощущал так же живо, как и ложь в словах своей сиделки. — Потому что стоит тебе ее найти, ты тут же потеряешь всякий интерес ко мне. А я не хочу быть неинтересным! Резким, неожиданным движением Фаенон поднял руку, сжимая запястье Мидея с силой, которая говорила о скрытой, животной энергии. Пальцы, жесткие и холодные, как гранит, впились в кожу, оставляя легкий след боли, который тут же затерялся в нарастающем вихре чувств. Голова Фаенона, до этого покоившаяся на коленях сиделки, резко приподнялась, следуя за властной рукой. Губы Фаенона, сухие и потрескавшиеся, словно пересохшая земля, замерли в опасной близости от губ Мидея, прочерчивая по ним нежное, почти невесомое прикосновение, прежде чем с жадной ненасытностью, пронизанной отчаянием и страстью, впились в сомкнутый рот Мидеймоса. Поцелуй был нежным и одновременно яростным, парадоксальным сочетанием нежности и грубой силы. Он начался как легкое прикосновение, нерешительное и осторожное, словно Фаенон боялся реакции на его очередную дерзость. Но это невинное начало быстро сменилось бурей. Язык Фаенона, резкий и настойчивый, вторгся в полость рта сиделки, исследуя каждый сантиметр, наслаждаясь недоумением Мидея. Это был поцелуй, который не оставлял места для сомнений, поцелуй, кричащий о боли и потребности, о жажде близости, граничащей с отчаянием. Единственная оплошность, которую Фаенон был готов простить сам себе, проигрывая партию в своей же хитрой игре. Мидей, ошеломленный неожиданностью, так и не ответил на поцелуй, но его руки, дрогнувшие от неожиданности и нахлынувших чувств, оказались на плечах Фаенона. Он почувствовал дрожь в теле мужчины, напряжение мышц, сжатые до белизны кулаки. В поцелуе переплелись горьковатый привкус боли и сладость надежды, острое чувство обретения и страх потери. Это был поцелуй, в котором смешались жажда и отчаяние, любовь и боль, правда и ложь одного человека, пока другой не пытался ни оттолкнуть, ни ответить. Язык Фаенона проводил по губам Мидея, испытывая их нежность, а его пальцы, все еще сжимающие запястье Мидеймоса, не ослабили хватку, подчеркивая властность этого поцелуя, его всепоглощающую силу. В глазах Фаенона мужчина увидел отражение своего собственного отчаяния, и понял, что цена правды может быть гораздо выше, чем он представлял. — Это не то, чего ты ожидал? — мужчина хищно облизнул губы, отрываясь от Мидея, и резко схватился рукой за спинку скамьи, подтягиваясь, чтобы сесть. — Такой ситуации больше не повторится… Фаенон хотел бы улыбнуться и показаться беззаботным, но внутри он сгорал, ненавидя себя за потерю контроля. Поцелуй прервался, оставляя после себя не сладость, а горький привкус пепла. Губы Мидея, покрасневшие и слегка опухшие, резко поджались, словно пытаясь унять внезапно вспыхнувшую бурю. Фаенон же, отстранившись, выглядел не победителем, а скорее изможденным воином, проигравшим битву. Его дыхание было сбивчивым, глаза — прозрачными и пустыми, лишенными того жаркого огня, который только что сжигал их. Не было никакого послевкусия любви или желания повторить. Только стыд. Глубокий, пронзительный стыд, сжимающий грудь холодными цепями. Он ощущал лишь пустоту, поспешно заполняющуюся острым ощущением ошибки, которая пахла отнюдь не розами, а горьким миндалем разочарования. Каждая клеточка его тела противилась мысли о том, что только что произошло. Поцелуй, который должен был стать каким-то жестом отпугивания, превратился в нечто более глубокое, более интимное, чем он хотел допустить. — Я напишу водителю, чтобы он подогнал машину, — рука, сжимавшая спинку скамьи, белея от напряжения, медленно расслабилась. Фаенон почувствовал, как по спине пробегает холодный пот. Он не хотел этого поцелуя. Он не хотел этой близости. Он не хотел Мидея рядом. — Да… — Мидеймос, все еще немного ошеломленный, наблюдал за ним, его взгляд был полон неопределенности. — Это ничего не значит, Мидей. Не для меня… Если ты посчитаешь это домогательством, то я отвечу по всей строгости закона, но не думай, что… — Фаенон отвернулся, сделав глубокий вздох, чтобы успокоить бушующий внутри шторм. Его мысли были заполнены только одним — жалостью к самому себе. Жалостью и горькой истиной: его манипуляции не сработали, а точнее сработали против него самого. Он не оттолкнул Мидея. Он дал ему еще больше власти. Теперь Мидеймос имел еще один громкий заголовок в желтой газетенке, еще один козырь для мести за давно минувшие события. И Фаенон ощущал это с ужасающей ясностью. Это было не победа, а поражение. Поражение, окрашенное в цвета стыда и беспомощности. Он ощущал себя голым, беззащитным перед сиделкой, и это чувство было невыносимо. — Просто давай вернемся в особняк и забудем, — нахмурившись, отозвался Мидей, заметив замешательство Фаенона. — Я сам виноват в том, что полез не в свое дело… Его подопечный не обратил внимания на последнюю фразу, но именно она вынудила Мидеймоса проглотить все свое негодование по поводу произошедшего. Фаенон имел полное право разорвать трудовой договор с ним, потому что Мидей даже не попытался сопротивляться, и в его собственной голове это было сродни согласию на подобного рода действия. Он мог бы его оттолкнуть, возмутиться, но вместо этого замер в нерешительности, пытаясь сообразить, что его первый поцелуй в осознанном возрасте был украден мужчиной, которого Мидеймос не хотел бы даже рассматривать в этой роли.