High on drugs

Такемичи плюхается коленями на мягкий ковёр и вжимается лицом в застеленную кровать. Она ещё пахнет Кеном, так же охренительно: дымом, может чуточку бензином и чем-то таким приторно сладким, совершенно с Кеном казалось бы не вяжущимся. Может это, приевшийся к нему на всю жизнь запах борделя. Девчонки там всегда душились цветочными тошнотворно отвратительными дешманскими духами, купленными за пол цены в супермаркете через дорогу. От них так разило этой какафонией ароматов, что глаза слезились, а в носу нестерпимо зудело. Кен впитывал в себя эти запахи на протяжении всей своей жизни; его комната, одежда, волосы — всё его тело было насквозь этим пропитанно, смешано с собственным естественным запахом. Но даже так Такемичи всегда так сильно хочется впиться зубами в Дракена, облизать его с головы до ног, просто слиться с ним воедино, забраться к нему под кожу и дышать с ним одним воздухом, разделять одни мысли и жить. Житьжитьжить. Жить Кеном. Дышать Кеном. Всегда Кеном. Такемичи дуреет от Кена. Его плющит как от самых сильных наркотиков и это так хорошо, так до невозможного правильно. Такемичи знает, что подсел на него сильно, когда встретил на задрипаной парковке, где тот ждал своих друзей. Слово за слово, разговорились, обменялись номерами и раскурили одну сигарету на двоих. Такемичи так хорошо от этого стало, будто наконец нашёл недостающую часть себя. И со временем так залез на него, что остановиться невозможно, хочется больше, ярче, чтоб выпить его до дна и сожрать целиком. Он зарывается пальцами в это дурацкое шерстяное покрывало, жмется грудью в деревянный каркас до боли и красных отметен, пытается заземлиться, но лишь сильнее утопает, когда чует освежающий запах любимой фруктово-мятной жвачки Дракена. Ему кажется, что его сейчас разорвёт на атомы, прямо как тем холодным вечером, когда он с пацанами Мизо затягивли свой первый косяк. Это было так давно и ему тогда в голову хорошенько так вдарило ничего не скажешь, а бедный Аккун принял на себя весь удар их укуренных вусмерть задниц и тащил всех к себе домой. После такого загула им на утро было так хреново, что зареклись больше никогда таким не баловаться, но от Кена херово никогда не становится. Только если он не уезжает от Такемичи на долгое время. Гортанный стон клокочет где-то внутри, рвётся наружу и превращается в хриплое мычание. Бедра трясутся от напряжения и он жалко пытается потереться обо что-нибудь, облегчить съедающее все тело напряжённое возбуждение. — Бля боже, боже мой… — руки сами тянутся к ширинке дорогущих брюк, а голова кругом идёт. Он до сих пор ощущает горячие ладони Кена на своих плечах, прижимающие его к кровати, массирующие забитые, от долгой работы за документами, мышцы. Боже его руки! Такемичи в экстазе открывает рот, когда вспоминает, что эти руки творили с ним, каким горячим, потным и бескостным заставляли его себя чувствовать. Он теряет рассудок всякий раз стоит Кену прикоснуться к нему, прижать к любой поверхности и объездить даже получше чем железного быка, от которого у Такемичи болели спина и задница ещё неделю, хотя это было и не важно, потому что его Кен, его большой, сильный и смелый парень был такой счастливый. Дрожащими пальцами он спешит разделаться с ремнем и вскоре резко дёргает ширинку, спуская штаны и мокрые трусы под задницу, освобождая ноющий член. Такемичи громко стонет и от удовольствия жмуриться до белых точек под веками. Сухой грубой ладонью проходится по всей длине вверх вниз, шипит от царапающих нежную кожу мазолей и заусенцев, но не останавливается, отчаянно водит кулаком по всей длине, давит и сжимает, дышит часто, лакает последние остатки кеновского запаха и как собака с открытым ртом пускает слюни. Такемичи вздрагивает от неожиданности, когда рингтон его телефона разносится по комнате. Он не хочет останавливаться, его бедра трясутся от удовольствия, а мысли разбегаются в разные стороны, что не возможно ухватиться ни за одну. Ханагаки подходит так близко к своему завершающему концу, от томительного ожидания которого, он трясётся всем телом и стонет так громко, что забывает о стоявшей за дверью охраной. Удовольствие горячей лавиной проходится по позвоночнику, скапливается внизу живота и готово взорваться под кожей яркими, оставляющими покалывание искрами, но настырная телефонная трель не желает успокаиваться, кто-то на том конце провода отчаянно пытается его достать. Тяжело дыша и закусив до крови губу, Такемичи достаёт из складок брюк телефон и не смотря кто звонит раздражённо берёт трубку. — Что? — рявкает Ханагаки, отчаянно сжимая основание члена, задерживая долгожданный оргазм. Мысли забиты лишь Кеном и отчаянно потребность кончить. — Ты сам попросил позвонить, когда сяду на самолёт, — не впечатленный грубостью и недовольством, с которыми на него накинулись, отвечает Кен. — Сначала трубку не берёшь, теперь весь и себя недовольный. — Такемичи знает этот скучающе-напыщенный тон и в ужасе прикрывает глаза. Отчаянный шёпот и резкий стон. Такемичи сладко всхлипывает, когда разряд возбуждения проходит по позвоночнику и он тает от одного голоса своего возлюбленного. Пот градом катится по его щекам и шее, скользит под рубашку и неприятно стягивает кожу, покрывало под ним уже промокло до нитки, но Такемичи не обращает внимание на такие пустяки. Он пытается сказать хоть что-то, извиниться, узнать как Кен доехал, но всё на что способен его глупый рот, это выпускать громкие стоны и тяжёлые вздохи. — Эй, детка, что ты там делаешь? — голос у Кена в миг потяжелевший и упавший на пару октав, пробирает до костей и заставляет Такемичи съживаться от восторга. — Ответ, детка. — Скучаю по тебе… — протяжно воет Такемичи, остервенело двигая рукой в попытке угнаться за дёрганьем бёдер. — Когда ты уже вернёшься? — Я только уехал, малыш. — Но я так скучаю, — ноет Такемичи. — Почему я просто не могу полететь с тобой? Пожалуйста? — слёзы скапливается в уголках глаз, когда он слышит как Кен весло фыркает в трубку на отчаянный, полный горести и печали всхлип Ханагаки. — Ты похоже не слишком и опечален своей долгой отлучкой, дорогой! Такемичи раздражённо пыхтит, но продолжает, не сбавляя темп, гладить себя. — Не неси чепуху, Мичи, я тоже безумно скучаю. Такемичи знает и верит, но грусть съедает его изнутри, а запах Кена уже почти не ощущается на их кровати. Он так не хочет оставаться один, приходит в холодный мрачный дом, где всё будет напоминать о Дракене, но его самого не будет. Эта неделя без его любви будет больше похожа на прохождение адских кругов, чем на жизнь. Такемичи будет волочить своё жалкое существования ото дня в день, считать дни, часы и секунды до приезда Дракена и это не так смешно, как всегда описывает это заучка Тетта, когда в очередной раз придёт стебать его кислую рожу. Он просто хочет Кена подбоком, а не за тридевять земель. Они и так редко бывают дома вместе либо Кен в разъездах по миру на соревнованиях с Майки, либо Такемичи с утра до ночи на совещаниях и разборках. — Я ещё могу успеть на твой самолёт, только скажи. Ты и я, — как бы невзначай шепчет Такемичи, а затем хмурится, останавливает все свои движения и поджимает губы. Ему отчаянно хочется чтобы Кен сказал да и Ханагаки сразу же примчится. — Кисаки все устроет, а там мы с тобой дадим жару. — молчание в трубке и быстрые вдох выдох расстраивают. — Ну же будет так хорошо, сладкий, пожалуйста? — Нет, Такемичи, — Кен говорит это с такой грустью и не охотой, что надави Такемичи чуть сильнее, точно бы получил добро, но он этого не делает. Знает, что это всё только усложнит и они не смогут сосредоточиться на своих делах и обязательно поссорятся, когда один из них не выдержит. — У тебя работа, у меня работа. Я пробуду во Франции всего неделю и без меня и моей задницы ты и твой член в прах не рассыпетесь. — Кен весело фыркает, когда Такемичи на его слова лишь горестно вздыхает. — Давай, детка, неделя усердной работы, а потом хороший и заслуженный отпруск. — это кажется разбавляет грусть и тоску, сгущявшуюся над ними тёмной тучей. — Я не выпущу тебя из постели, — Такемичи дует губы и бесстыдно стонет в трубку, когда снова возобнавляет свои движения и скользит горячими пальцами по нежной головке. — Это обещание, дорогой? — соблазнительно мурлычет Дракен и Такемичи от этого ведёт. Грубый, низкий, томный голос его мужа волнует внутренности, разжигает огонь и пускает по венам тягучее как мёд наслаждение. — Как думаешь сможешь продержаться хотя бы три раза? — Да! — тоненько пищит Ханагаки, когда его член напрягается и возбуждено дёргается, смазка обильно капает ему на колени, а хлюпающий звук скользкой, мокрой кожи заполняет все вокруг. Кен тоже это слышит и разочарованно стонет, жалеет, что не может быть рядом прямо сейчас. — Кен! Кен, сладкий, ты меня трахнешь. Да, а потом оседлаешь меня, как ты это любишь. О боже… Я вылежу тебя так хорошо, растяну пальцами и ты красиво кончишь, сжимая меня своими бёдрами. — Такемичи пускает слюни от мелькавших перед глазами картинок. — Ах, как хорошо ты будешь выглядить у меня на лице, блять. Я скоро… — Давай, — голос Кена грубый, тёмный и возбужденый. — Тебе лучше сдержать свои слова и хорошо встретить меня дома, котенок. — Конечно! Конечно, любовь! — Такемичи захлебывается слезами, ревёт в трубку, скулит и просит, несёт чепуху и как заезженная пластинка повторяет: «КенКенКен.» Оргазм настолько сильный, что темнеет в глазах, а все тело ощущается как вата. Такемичи кажется, что он плывёт в облаках с выключенным сознанием и его окутывает тепло и невесомость. Он теряется в ощущениях, не чувствует конечностей и совершенно не может собраться воедино. Не чётко он слышит неразборчивый, взволнованный голос Дракена и даже пытается, что-то ответить, но язык кажется таким тяжёлым и не поворотливым. Только через несколько минут, когда он может шевелить дрожащими руками и его разум немного успокаивается, Такемичи возвращается к Кену. — Как ты себя чувствуешь, сладкий? — голос у Кена хриплый. — Ахуенно. — Такемичи блаженно вздыхает, купаясь в послеоргазменном удовольствие. — Ты в порядке? — Да… Да, конечно. — Когда взлетите туалет наконец откроют, — Такемичи слышит раздраженное ворчание Кена и смеется. — Хочешь в следующий раз организую вам частный самолёт? — Нет. Даже не думай об этом. — Такемичи представляет, как сильно сейчас хмуриться его мужчина. — Я буду в порядке. — Я знаю, любовь моя. Просто все равно волнуюсь. — Не нужно… Бля подожди минутку, — Кен с кем-то неразборчиво говорит и через несколько секунд возвращается. — Прости, Ми, мне пора. Мы взлетаем. Люблю тебя, детка, пожалуйста не забывай спать, хорошо? — Хорошо. Я тебя тоже люблю… — гнусаво шепчет Такемичи, когда слезы снова наворачиваются на глаза, а сопли решают, что неплохо было бы посрамить Ниагарский водопад. — Ты тоже береги себя! И не давай Майки отбирать свою еду! Такемичи слышит, как Кен коротко хихикает, и сам невольно улыбается. — Эй, Кен. — Да? — Хорошего перелёта. — Спасибо, сладкий… Да, всё, всё, я заканчиваю… Прости, котенок, пора. Такемичи горестно вздыхает, когда Кен кладёт трубку и тишина комнаты давит на него со всех сторон. Ханагаки лениво поправляет галстук и неохотно подтягивает трусы и брюки абсолютно не имея никакого желания тащиться в офис. Такемичи хмуриться, но его лицо сразу же светлеет, когда очередная тупая и совершенно идиотская, как выразился бы Кисаки, идея приходит ему в голову. Он открывает камеру на телефоне, оттягивать неудобные брюки, давящие со всех сторон, и с дьявольской улыбкой фоткает свой не до конца упавший член, если уж он страдает, так пускай страдает и Кен. Он загружает фотку в чате с мужем и с глупым хихиканьем нажимает отправить. Кому: Сладкий Пупсик *Изображение* «Мы уже скучаем (＾་།＾)» «Жду не дождусь когда вернёшься☆⌒(≧▽​°)» Кен точно убьёт его, когда увидит.