girl’s dinner

— ваньнин. ты снова не ешь. чу ваньнин застыла фарфоровой статуэткой по другую сторону стола, где они ужинают. отведенный в сторону взгляд и ослепительно привлекательный изгиб шеи — мо жань пожирает ее голодным взглядом. — я не хочу. голос холодный, как затянувшийся тонким льдом пруд в императорском саду. — ты не можешь голодать все время. возьми тарелку и ешь немедленно. чу ваньнин все еще смотрит в сторону, не удостаивая мо жань даже взглядом. — ваньнин. я говорю последний раз — начинай есть сейчас же или я заставлю тебя. это не пустая угроза — и шицзунь это знает. но ее руки по прежнему безвольно лежат на коленях, а не тянутся к палочкам и тарелке. мо жань чувствует, как ее захлестывает бешенство — затапливает горячей волной, мгновенно заполняя все существо; она не говорит, что готовила это сама и весь вечер торчала на кухне — никому не надо знать — это не важно — просто плохо, что чу ваньнин вечно голодная. она и так вечно болеет, зачем еще больше наказывать себя?… тасянь-цзюнь с рычанием цапает шицзунь за талию и притягивает ближе, чтобы усадить к себе на колени. чу ваньнин слабо сопротивляется — но она такая беспомощная без своего самосовершенствования… ее руки в попытке оттолкнуть почти гладят плечи императрицы; талия оказывается в кольце сильных рук — не вырваться не сбежать. мо жань подхватывает палочками кусок курицы с тарелки, с довольной ухмылкой подносит его прямо к губам чу ваньнин; та только упрямо сжимает губы, отворачиваясь — но разве она может скрыться?… — давай, золотце. будь хорошей девочкой. это, кажется, взбешивает чу ваньнин — она возмущенно поворачивается, сверкая глазами, собираясь возразить — но мо жань сразу заталкивает еду ей в рот с довольной ухмылкой, и чу ваньнин ничего не останется, кроме как начать есть. императрица сразу веселеет и мурлычет как кошка — от приступа гнева не остается и следа — откладывает палочки и кладет широкую ладонь на хрупкое горло чу ваньнин; наслаждается своей властью, пока ее шицзунь жует и глотает. — вот так. умница. мо жань продолжает кормить ее, подцепляя палочками еду с тарелки. курица в сладком соусе, рис, хрустящие кусочки овощей. сколько людей могу похвастаться, что ели блюда, приготовленные самой наступающей на бессмертных императрицей?.. — я больше не хочу. — нет. тебе надо съесть всё. чу ваньнин недовольно фырчит — вечно упрямится, как кошка, но все еще продолжает сидеть у нее на коленях. мо жань почти не обращает внимания на эти жалкие попытки отказать — вместо этого неотрывно следит глазами, как губы чу ваньнин блестят от острого соуса; как изящное горло двигается, когда она глотает; как прядь волос выбилась из хвоста и теперь нежно ложится на тонкую кожу в вырезе ханьфу. когда они заканчивают с ужином, является прислуга, чтобы всё убрать. чу ваньнин застывает каменным изваянием у нее на коленях — ах, все еще такая гордая, будто читает проповедь юным ученикам, а не сидит у кого-то на коленях, как шлюха. мо жань знает, как статус наложницы оскорбляет ее чистую, возвышенную натуру — так что со смехом ведет ладонью по бедру, стягивает с плеча шелк ханьфу, пока в комнате другие люди. посмотрите, что я с ней сделала. когда все выходят, оставляя их одних, чу ваньнин отчаянно пытается встать — но едва ли железная хватка на талии позволит ей это сделать. она наконец смотрит мо жань в глаза — впервые за весь вечер — взгляд мог бы испепелить на месте. взрывается: — что ещё?! — ты поела, золотце, — тасянь-цзюнь проводит пальцем по ее губам и жарко шепчет на ухо. — но твоя ученица всё ещё голодна.