girl’s dinner

тасянь-цзюнь несет ее в постель на руках — как невесту. почти бросает на гладкий шелк, наслаждаясь недовольным шипением чу ваньнин. о, она такая красивая, такая желанная и соблазнительная — и только для нее одной… мо жань прижимает ее к постели всем телом, начинает жадно и привычно целовать. — мо жань… стой. не надо, — шепчет чу ваньнин. — я тебе не мо жань, — рычит тасянь-цзюнь, оставляя на бледной шее мокрый отпечаток зубов. — ты знаешь, как надо обращаться ко мне, если хочешь что-то получить. чу ваньнин знает, но она не станет; по крайней, пока не кончит несколько раз, потерявшись в удовольствии. мо жань с усмешкой продолжает вылизывать бледную кожу. такая шелковая и гладкая под языком… у нее все плывет перед глазами от возбуждения. кажется, она может потерять сознание от того, как сильно хочет свою шицзунь. императрица ненавидит ее. точно, ненавидит так сильно… но эта мысль — такая шаткая, ненадежная, удержать ее так сложно… особенно когда ворот одежд чу ваньнин распахивается и обнажает ключицы. — почему ты не носишь подарки, которые я дарю? — шелк, кружева, вышивка, заколки и жемчуг. — моя любимая наложница должна быть подобающе одета. — разве у тебя нет мужа? наряжай его, если так хочется поиграть с куклами, — чу ваньнин шипит и.. это ревность в голосе?.. мо жань счастливо смеется. — ах, сун цютун и правду… можно было бы наряжать. он всегда такой милый, так хочет угодить мне… пошлая усмешка не дает сомневаться в том, как именно он хочет угождать. когда ладони скользят под ханьфу, сжимают стройный хрустальный бок, чу ваньнин изо всех сил толкает ее в плечо. — не трогай! отпусти… ты не можешь вот так просто… — не могу? правда? — мо жань усмехается, и ее глаза горят темные демоническим огнем. она сжимает ладони на талии так сильно, что там наверняка останется синяк по форме ее пальцев; чу ваньнин вскрикивает и беспомощно сучит ногами. — я могу сделать с тобой всё, что захочу, золотце… нарядить тебя в шелка и колокольчики, притащить в императорский зал и заставить сидеть у моих ног, пока очередные бестолковые заклинатели выпрашивают у меня милостыню. и все бы увидели, какая ты послушная и хорошая для меня… холодная и гордая бессмертная бэйдоу, которая теперь годится только на то, чтобы согревать постель императрицы. чу ваньнин тяжело дышит; и мо жань знает, что эта картина волнует ее шидзунь так же сильно, как и ее саму. она нетерпеливо и жадно стаскивает остатки одежды с тела под собой. собственная императорская корона и ханьфу летят туда же, оставляя их обеих обнаженными. грудь мо жань касается голой груди чу ваньнин, и от этого ощущения по позвоночнику бегут мурашки. ваньнин, её ваньнин… мо жань сейчас сойдет с ума. так быстро теряет контроль рядом с ней. горячими губами спускается ниже; целует и кусает, грубо и ненасытно — ей никогда не будет достаточно… острые ключицы, грудь, нежная кожа на ребрах и животе; оставляет над лобком отпечаток зубов. ниже по бедрам, лижет под коленкой, целует хрупкие щиколотки. у чу ваньнин такие изящные ноги… как у лесной нимфы. мо жань трется лицом о стопу с жадным вздохом, мурлычет и скулит. чу ваньнин больше не пытается вырваться. только комкает руками простыню, не издавая ни звука. когда мо жань добирается до сладкого, влажного места между ее ног, чу ваньнин уже преступно мокрая. она упрямо сводит бедра вместе — и хотя так происходит всегда, сегодня это как-то слишком… смущенно? и слишком быстро — безусловно, в конце концов она всегда возбуждена во время их секса, но вот так сразу… как будто она мокрая уже давно, и мо жань прокручивает в голове, чем они занимались до постели. о, неужели… — шицзунь понравилось есть из моих рук?.. — НЕТ! — чу ваньнин так взбешенно пытается пнуть ее ногой по лицу, что это очевидное «да». мо жань легко перехватывает лодыжку в воздухе и усмехается. — о, моей шицзунь нравится быть такой беспомощной?.. когда ее кормят как маленького ребенка, как будто она не в состоянии сама о себе позаботиться?.. сладкий, нежный, весенний румянец расцветает на скулах чу ваньнин, когда она возмущенно сжимает губы. мо жань в восторге. она снова опускается на хрупкое тело под собой, чтобы шептать на ушко: — ах, ваньнин… нравится, когда я беру контроль на себя?.. когда не даю тебе ничего решать, когда ты можешь только скулить и плакать в моих руках, покорно принимая все что я даю?.. — мо жань… — чу ваньнин почти задыхается под ней от возмущения — но ее бедра предательски ерзают на месте, сжимаясь в попытках облегчить возбуждение. — я не мо жань, когда ты со мной в постели. мо жань с низким, темным смешком опускает руку вниз с постели, на ощупь вытягивает пояс из ханьфу. она садится на бедра чу ваньнин — ловко перехватывает ее ладони и заводит за голову, прижимая к резному изголовью постели. пока чу ваньнин только испуганно выдыхает и пытается вывернуться, мо жань торопливо набрасывает пояс на ее запястья. протягивает другой конец ткани через спинку кровати и затягивает узел. когда до чу ваньнин наконец доходит, что с ней делают, она отчаянно рвется руками из оков — но в итоге ткань только сильнее впечатывается в руки. нежная кожа сразу краснеет от трения. прекрасно. с победным видом мо жань сидит на чужих бедрах — пальцы ловят подбородок возмущенной чу ваньнин, заставляя смотреть на нее. — вот так, золотце… теперь ты не можешь ничего сделать. ни вырваться, ни сбежать, ни спрятаться от меня, — мо жань с хищной усмешкой сжимает пальцами подбородок. — ты этого хотела, да? теперь лежи смирно и будь хорошей девочкой для меня. она наконец дает волю своему возбуждению — все эти игры сводили с ума и ее тоже. слегка смещается вниз — теперь ее клитор прижимается к стройному бедру чу ваньнин, и она сладко стонет от такого желанного трения. она тоже уже мокрая, внизу живота такая приятная горячая тяжесть… мо жань решительно трется о бедро, не сдерживаясь стонет и скулит. чу ваньнин под ней кусает губы. ладонь мо жань то сжимает ее горло, то гладит грудь — ее любимая наложница вся принадлежит ей… и можно касаться ее везде. когда чу ваньнин не просто отталкивает, не просто холодно лежит, будто ее это не касается — а когда так горячо выдыхает под ней, сдерживая стоны и заливаясь румянцем — это сводит мо жань с ума. мысль о том, что она возбуждает свою шицзунь, сводит все внутри сладким спазмом — и мо жань кончает, сжимая бедро чу ваньнин своими бедрами. в горячем сладком тумане оргазма она, кажется, оставляет глубокий укус за нежном плече — он расцветает красным огненным цветком по бледной коже. мо жань сыто облизывается, чувствуя, как расслабляется телом. чу ваньнин упрямо отворачивается. мучительно сводит брови, закрывает свои фениксовые глазки. делает вид, что ей все равно. — ты закончила? развяжи теперь. глупая, наивная кошечка. — я только начала. снова начиная целовать ее — прикусывает губы, толкается языком в рот — мо жань думает, что могла бы сесть ей на лицо; ах, язык чу ваньнин был бы так хорош у нее внутри… и она обязательно сделает это, но позже. пока есть другие дела. с возбужденной влажной усмешкой она устраивается между ног чу ваньнин — это любимая часть их секса, хотя тасянь-цзюнь никогда в этом не признается. она ненавидит свою холодную, бездушную шицзунь — тогда почему ей так нравится, когда чу ваньнин стонет и дрожит под ней?.. неважно. мо жань ведет языком влажную полосу по внутренней стороне бедра. чу ваньнин такая нежная и сладкая здесь… как сахарные леденцы, которые она все время таскает с кухни, когда думает, что императрица ее не видит. мо жань оставляет свои собственнические метки на коже — пусть никто не увидит их здесь — она убьет каждого, кто посмеет — ей все равно нравится, что шицзунь носит ее знаки. чу ваньнин дрожит — пытается удержаться от стонов. обычно в такие моменты она кусает собственную ладонь или прячет лицо в подушках. но теперь связанные над головой руки не дают делать ни того, ни другого, и мо жань с глубочайшим удовольствием ловит каждый звук, слетающий с губ чу ваньнин. она так нуждающееся всхлипывает… беспокойно мечется под ней, и мо жань с наслаждением прижимает ее бедра к постели. — ну, ну… золотце, — мо жань хитро мурлыкает, игнорируя мокрую, текущую дырку чу ваньнин. — не надо так вырываться… ты так мило мяукаешь для меня. — м-мо жань!.. — чу ваньнин почти плачет. — ты все еще не можешь запомнить, котенок, как следует обращаться ко мне в постели. особенно, если ты хочешь что-то получить… разве я могу доставить удовольствие такой упрямой и непокорной наложнице? чу ваньнин со стоном отворачивается. она почти сдается, и довести ее до грани — только вопрос времени. тасянь-цзюнь обожает эту игру; смотреть как ломается вся жалкая гордость бывшей наставницы. ломается под ее руками. она продолжает кусать и целовать бедра. ладонью поднимается выше и ведет пальцами по груди; сжимает затвердевший сосок, возможно чуть сильнее, чем надо, заставляя чу ваньнин вскрикнуть. шицзунь такая очаровательная сейчас, что описать невозможно — волосы выбились из хвоста и размещались по постели, как пролитые чернила; бледная кожа на шее и груди горит огненными пятнами засосов; на скулах нежный смущенный румянец — и такое страдание на лице. мо жань хочет опуститься на колени и молиться ей, как небожительнице; хочет повалить на грязный пол и взять как дешевую шлюху из весеннего дома. когда мо жань легчайшим движением языка касается клитора, чу ваньнин сдается. — жена! — она всхлипывает и плачет, почти рыдает, бедра дрожат. — жена, тасянь-цзюнь, пожалуйста, пожалуйста, я не могу больше… о, да— мо жань наконец сжаливается и касается ее языком между ног. по смазке двигаться легко — и она жадно вылизывает ее, ласкает языком клитор, двумя пальцами горячо толкается внутрь; все вокруг в слюне и смазке, такое мокрое и развратное, что у мо жань кружится голова. чу ваньнин больше не сдерживает стоны. когда она кончает, то ее руки дергаются так сильно, что ткань пояса почти рвется. мо жань вылизывает ее сквозь оргазм, наслаждаясь беспомощным мяуканьем — и тем, как киска чу ваньнин сжимается на ее языке. наконец она различает слабое хныканье: — стой, всё, перестань.. жена, я больше не… разве можно отказать таким словам? тасянь цзюнь довольно облизывается, садясь между ног. она тянется к поясу, связывающему руки чу ваньнин, рвет его до конца и освобождает покрасневшие запястья. чу ваньнин сразу недовольно прижимает их к себе и подтягивает колени к груди, сворачиваясь в кошачий клубок; она так очаровательно злится, что слишком быстро поддалась… мо жань со смехом обнимает ее со спины и прижимает к себе. они лежат какое-то время почти в уютной тишине; свеча у постели тает почти наполовину, заливая всё воском. внезапно чу ваньнин поворачивается в ее объятиях и почти беспомощно обвивает руками за шею, пряча лицо в ее волосах. молчит — и мо жань тоже боится вздохнуть, потому что… шицзунь обняла ее?.. сама? не будучи одурманенной ядом вечной любви?… это так странно. и надо оттолкнуть ее, снова связать и трахнуть, использовать, унизить, разве она не.. нет. тасянь-цзюнь бережно, медленно скользит ладонями по хрупкой спине чу ваньнин, прижимая ее ближе. пусть это никогда не заканчивается.