Sunset

— Малыш, ты в порядке? — Что? Какой я к чёрту «малыш»? — рявкнул я, отряхивая руки. — Ой-ой, не кипятись, солнышко. Ты не разбился? — незнакомец протянул руку, слащаво улыбаясь, будто рекламировал зубную пасту. Я встал, стараясь не хромать и начал отряхивать джинсы, будто сбрасывал пыль унижения, а разбитые колени горели, как два стыдных маяка. Лонгборд лежал рядом — целый, и это было главное. Хотел уже рвануть прочь, но парень вцепился в запястье. Его пальцы сжались, как наручники. — Отпусти, — прошипел я, — а то пожалеешь. — Ты не ответил на вопрос, — его голос вдруг стал резким, как скрип ножа по тарелке. От возмущения язык прилип к нёбу.Кем себя возомнил этот тип? — Ты вообще в себе? Отвали! — вырвал руку, на которой остались красные полосы от его пальцев. Кожа зудела, словно он оставил след от ядовитого плюща. — Ну так как тебя зовут, малыш? — он снова замяучил, как кот, требующий внимания. — Зовут «не твоё дело», — буркнул я, но тут зазвонил телефон. Мама. — Кит, ужин готов! — её голос звенел неестественной бодростью, будто она репетировала фразу перед зеркалом. — Иду, — бросил я в трубку, чувствуя, как незнакомец впивается взглядом в спину. — О, Китёнок! — он рассмеялся, будто нашёл козырь в рукаве. Я вскочил на доску, оттолкнувшись так резко, что асфальт заскрипел в протесте. Рана на колене горела, но ветер в лицо был лучше любого бальзама. — Ещё увидимся, морская зверушка! — донёсся вслед его голос. «Только через мой труп», — подумал я, ускоряясь. Ужин с родителями вдруг показался райским курортом. ***** — Ты как раз вовремя! Садись за стол, но сначала помой руки, — мамин голос прозвучал слишком громко, будто она пыталась заглушить тишину, врывающуюся в дом вместе со мной. — Я в душ, — бросил я, всё ещё сжимая кулаки от воспоминаний о том парне. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Горячая вода обожгла кожу, смывая следы чужого прикосновения. Я тер плечи мочалкой, пока они не закраснели, словно пытаясь стереть само воспоминание. Вытираясь полотенцем, заметил, что новая футболка пахнет стиральным порошком с ароматом «морозной свежести». Ирония. Санта-Моника и её вечное лето. За столом отчим Чарлз, как всегда, решил блеснуть остроумием: — Че такой кислый? Ужин не нравится? — Он фыркнул, довольный своей «шуткой», которую повторял третий день подряд. — Чарлз! — мама бросила на него взгляд, которым обычно останавливала собак на пляже. — Приятного аппетита, — пробормотал я, ковыряя вилкой остывшую картофельную запеканку. — Как день прошёл? — спросила мама, делая вид, что не замечает, как я отодвигаю тарелку. — Как в черной комедии. Без смешных моментов, — ответил я, щёлкая вилкой по краю стакана. — Кит, послезавтра идёшь в новую школу! — она произнесла это слишком бодро, словно объявляла о поездке в Диснейленд. — Может, наконец найдешь друзей? Вилка со звоном упала на тарелку. — Серьёзно? За столько лет в Сиэтле я не подружился даже с библиотекарем. Ты думаешь, тут что-то изменится? Я же... — голос дрогнул, — я не из тех, кто вписывается в клеточки их шаблонов. Она потупила взгляд, а я встал из-за стола, оставив за спиной её шёпот: «Просто попробуй...» Лестница скрипела под ногами громче обычного, будто присоединялась к моему бунту. Наверху, в коридоре, пахло свежей краской — родители так и не закончили ремонт. Дверь в мою комнату захлопнулась с глухим стуком, отрезав от звуков, доносившихся снизу: — Не переживай, Лора, — голос Чарлза пробивался сквозь тонкие стены. — Подростки — они как недопечённые кексы. Выглядит ужасно, но через пару лет дойдёт. — Он даже не попробовал запеканку... — мама говорила так тихо, словно извинялась за меня перед кем-то невидимым. Я прислонился к двери, сжимая гитару в руках. Их слова текли сквозь щели, вызывая у меня тяжелый вздох. Грустная улыбка скользнула по губам, когда пальцы коснулись струн. Звуки гитары разлились по комнате, как тёплый дождь, — мелодия, зревшая в тишине моих мыслей, наконец прорвалась наружу. К звукам цеплялись слова — робкие, неотшлифованные, но искренние, будто сорванные с глубин сердца. Я пел. Тихо, словно боясь спугнуть тени прошлого. Бабушка Миранда умерла два года назад, но до сих пор, закрывая глаза, я слышал её голос: «Ты рождён, чтобы зажигать звёзды, Кит»,— шептала она, поправляя мои пальцы на грифе, а запах лаванды с ванилью окутывал, как одеяло. А я отшучивался: «Звёзды сгорят, а я останусь пеплом на асфальте». Теперь вместо неё — тишина, которую я пытался заполнить музыкой. Строка «маяк гаснет в моём океане»обжигает горло. Это была о ней. О том, как её смех перестал освещать мои шторма, а её кресло у окна опустело навсегда. Но гитара гудела в такт, словно вдохновляя: «Сыграй. Просто сыграй». А за стеной Чарлз включил телевизор громче, заглушая тихий бунт струн.