Я видел сон

По шкале от одного до «я умру не своей смертью», Мегуми думает, что всегда балансирует на грани, что-то сродни тонкому льду по весне. Один неосторожный шаг, и он провалится в никуда, под толщу льда и холодной воды. Цумики, временами, находила его поведение забавным. Он же сам считал, что безрассудство должно быть оправданным, он готов рисковать, но не разбрасываться жизнью. Прыжок веры в никуда, проклятье разрывается одной из гончих, а в грудь отскакивает заряженая зеленая волна. Острая боль прошивает его тело будто игла. Искры из глаз, а тени стараются ласково обнять за плечи свое неразумное дитя. Торопливые шаги с нижних этажей, эхо и отголоски затухающих разговоров, будто треск костра. Он надеется, что дела у Итадори и Кугисаки идут гораздо лучше, чем у него. Ошметки эктоплазмы теплым липким нечто пропитывают школьную форму. Смрад от родственника Майка Вазовских, стоит поистине невыносимый. В душе нужно будет провести как минимум час. Шики, длинные лапы, заинтересованная морда, утыкается влажным носом под угол челюсти и ведет шершавым языком по лицу. Попытка прибраться за проклятьем. — Собираешься устроить тут ночевку, Мегуми-тян? — Годжо-сан гордо вышагивает из текстур, будто не наблюдал за потугами их троицы все это время. Незримый контроль, паучьи лапы завесы и шесть немигающих глаз, что как камеры в реальном времени, всегда видят тебя, будто на ладони. След от последней заряженной волны все еще печет грудь, а от недосыпа и хронической усталости глаза слипаются, веки как песком засыпало. Фушигуро мелочно думает, что был бы не против поспать на пыльном полу заброшки, уткнувшись носом в мягкий бок шикигами, пока окончательно не придет в себя. — Могу донести тебя на ручках, как в детстве? — иногда, бывает чувство, что Сатору дразнит его просто потому что может или потому что, ему нравится недовольное выражение лица воспитанника. Никакой цели, только играющая в венах юность. Мегуми давно привык, что ответственный взрослый это он, а не те, кто окружают его с рождения. Вроде замылившегося лика отца. Или дяди Кона. Или… что очевидно, Годжо-сана, но на нем проблем было гораздо больше и без безумного количества детей, которых на него навесили. На его плечах целый мир и да, он может позволить себе быть дураком и прикидываться буйно помешаным перед учениками. — Предпочту дойти сам, — а не быть девчонкой в беде. (Цумики бы не понравилось это сравнение, да и Кугисаки, наверняка, тоже). Мир — мрачная тень, остатки проклятья, что липнут к коже и волосам. На первых двух этажах слышены звонкие интонации Нобары и негромкое гудение голоса Юджи. Перед глазами едва ли двоится, когда в районе лестницы сенсей заботливо устраивает ладонь меж лопаток. Неуверенное прикосновение что не сопровождается фоновой бесконечностью. Молчаливое: я рядом и ты всегда можешь прийти ко мне. Мегуми знает. // Голова наполняется неясными образами, обрывками еще в машине. Дорога из желтого кирпича, сопящий на левом плече Итадори. Пульсирующий висок, тупая боль в области затылка, возможно стоит сходить к Сёко завтра утром. Фушигуро знаком с понятием сотрясения достаточно давно, чтобы распознать его признаки, и это явно не оно. Он урывками соскальзывает в сон, будто бусина нанизанная на леску. Аромат сладости благовоний, струны под пальцами, но это не была гитара. Его тело не было его. Только эхо. Приторное, такое, что разливается под кожей и струится шелком по венам. Кто-то о чем-то его спрашивает, незнакомые лица. Пальцы ловящие за подбородок. И женское имя, что настойчиво повторяют из раза в раз. Теруко? — Теруко? — словно на яву, собственная ладонь пытается скинуть чужие руки. Его выкидывает из сонного марева на очередном повороте, когда затылок обжигает будто раскаленная кочерга, волны напоминания об ушибе. Иджичи извиняется. — Все окей? — сенсей в кои-то веки меньше громкости, больше неспешной заинтересованности и ласки. Не часто Годжо Сатору показывает такое лицо. В прочем… эти проявления в нем не слишком длительные. — Если что у меня с собой пакетик? Тот, из-под сладостей, больше насмешка, чем… что либо еще. Ага. Конечно. Фушигуро проглатывает подступающую желчь и снова жмется виском к холоду стекла. Первый звоночек был уже тогда. Просто он мастерски его проигнорировал. Вот точка невозврата, с которой все начинается. /хотя если заниматься раскопками хронологии, все началось, когда Сукуна увидел его, буквально на распев говоря: — Удиви меня, Мегуми Фушигуро. И про «удиви» в этих тягучих буквах и интонациях пахнущих древностью, было ровным счетом нихрена/. // — Ты так всю жизнь проспишь, — волосы пропитанны лавандовым маслом, а вокруг какое-то аляповатое, цветастое. Девушки повсюду, и Мегуми бы вспомнил дурацкий сериал, который начинал смотреть в прошлом году, но мысли несуразные. А низ живота щекочет волнением. И это не его эмоция. Расческа больно дерет волосы. И снова это чувство. Как кочерга, что с силой ударила и оставила клеймо на коже головы. Рука, абсолютно тонкая и бледная тянется к источнику боли. Тупая пульсация, что угасает взорвавшейся звездой. — Зенин? — кто-то дергает его за плечи, обеспокоенные нотки. Его так никто никогда не называл. Даже Наойя, он скорее любил разбрасываться снопом оскорблений в лицо и попытками утопить своих кузин в пруду, а его запугать. Только Маки и Май были не из робкого десятка, а сам Мегуми… — Что? — и… его голос звучал максимально... женственно. Сон с каждой секундой становился все бредовее и бредовее, но ощущение реальности становилось все четче. Будто скипидаром стирали слой за слоем и показывали старую картину целиком. — Говорят, новый господин ест неугодных… За волосы вновь больно дергают, пытаясь соорудить из них хоть какое-то подобие прически. Да какого хрена происходит? Пальцы оттягивают и щиплют кожу на руках. Боль ощущается все такой же кристально ясной. Как комната вокруг. Как и девушки, разного возраста, разного типа фигуры, телосложения, все прекрасны и… эти одежды? В голове щелкает неприятная догадка, а во рту пересыхает. — Какой сейчас… сезон? Та, кто заплетает ему волосы рассыпается в нервном не верящем смехе. — Ох, Теруко, — так говорят с умственно отсталыми или детьми. — Сейчас весна. // Проклятье, видимо, решило, что Фушигуро обделен количеством проблем на один квадратный сантиметр собственной жизни. Оно подкинуло ему яблоко. Спелый сок стекает по ладоням, но увы не принадлежащим Мегуми Фушигуро. Его выключает ночами. И можно было бы списать все на затянувшийся сон, только навряд ли его голова до вчерашнего дня знала кто правит в эпоху Хэйан в хронологическом порядке. И есть легкое подозрение, что он даже не в конце этой эпохи если судить по нынешнему правителю. Персональный лингвистический ад начинается на каллиграфии, которую как уверяют лица и люди вокруг, он… вернее она, знает. Теруко Зенин. Загадка, пара пустующих строчек в биографии семьи, настолько давно, что можно считать ее неправдой. — Теруко, — настойчиво зовет его одна из служанок. Мегуми тяжело моргает, когда кисть проходится по губам. Его проклятая энергия при нем, только есть нюанс… на территории где держут его и остальных девушек (он не в борделе, это точно. Гарем? Строчки о проданной девочке, вместо уплаты каких долгов — Теруко просто разменная монета в чужих интригах и рукавах истории) есть кто-то крупнее. Проклятая энергия, фоновая техника. Это не шесть глаз, но что-то, что может составить конкуренцию. Мурашки по коже. Пояс свободного неприлично короткого для чайной церемонии, кимоно, затягивают туже. Если церемония у таинственного господина и будет чайной, есть все шансы того, что Мегуми может оказаться этим самым чаем. Глухая стена, до спящей Зенин не докричаться. Плечи напряжены, а спицу со стола хочется украсть. На всякий случай, как хилое средство самообороны. Улыбчивые лица евнухов что стоят у тяжелых дверей, неумелая игра на домре, полный провал с каллиграфией (а прошла всего-то неделя?), собранные в высокую сложную прическу волосы. Фушигуро думает, что найдет способ разорвать связь, что в насмешку образовало между ним и девушкой из прошлого чертово проклятье. Майк Вазовски из мультика был куда дружелюбнее. Устаревшая форма японского на так сложна, все довольно неплохо, пока дело не начинает касаться, черт подери, писанины. — Будь вежлива. О. Он будет. Он не хочет создавать проблем. Но и поросенком на вертеле быть не собирается. — Улыбнись ему, — помощницы наносят белила и возятся с темной патокой волос. — Теруко Зенин? Зенин. Мегуми предпочел бы оставить только последнее. Бледный девичий лик из зеркала вряд ли напоминает хоть кого-то из ныне живущих Зенинов. Только слабый дым черт. Что-то такое, что ускользает от общего взора на тему зелени глаз и острых скул. Чайная церемония с минимальным пониманием происходящего обещает быть более дерьмовой, чем все, что происходило с ним за последнее время. // Наложница, захваченный трофей с одной из территорий проклятых лордов. Сукуне было бы гораздо больше плевать на них всех, если бы они не были годны для утех. Или не были бы прекрасным ужином. Но с этой… что-то другое. Она презрительно хмыкает смотря на него. Двуликий же глядит в эти колдовские зелёные глаза и буквально ощущает, как от девушки фонит. Сила, что всплеском дала знать о себе пару недель назад. Он увидел ее среди остальных. Хрустальный цветок, один из многих. Но было во всех этих движениях и поведении что-то еще. Ему подливали яд в еду с менее раздраженным выражением лица, чем эта девица разливает чай по пиалам. Проклятая энергия клубится вокруг неё, вьётся тугими канатными узлами. /что я сделал тебе, девочка? убил отца? съел младшего братика? сжег деревню? / Это не взгляд раболепной овцы. Она боится, но это что-то на другом уровне. Кипучее булькающее варево эмоций за непроницаемой маской. Фоновые эмоции. Не хочет привлекать внимание, но и быть тут тоже пытка. Её презрение обжигает волной арктических снегов под рёбрами. Хорошо, что у него нет сердца. Но самолюбие это ущемляет… Интересно. А ещё Двуликий чувствует… Это. Вторую душу, что заняла спящее тело девушки и рассматривает сейчас его во все глаза. Молодая душа, но видевшая куда больше, чем цветок, что рос за закрытыми дверями. Загадка. Такую хочется развернуть. Запустить руки под кожу и вытащить на свет, оголив до торчащих костей и вылизать, вобрав то, что так будоражит и интересует на кончик языка. — Кто ты? — её руки не дрожат, но манера проведения чайной церемонии своеобразная, странная, будто та, что сидит напротив него, ни разу этого не делала, подозрения укрепляются. /тебя, ведь, этому не обучали? / Рубленые жесты, как у дровосека. Еще немного и чайник полетит Рёмену в голову. Веселье растекается в груди. Ему интересно, через сколько этот фарс выйдет из-под контроля. — Зенин Теруко, — и это правда только отчасти. Он слышит ее пульс. Видит тело перед собой. Но не вторую душу. Будто тень скрывает незнакомку. Вуаль, сквозь которую не видно ничего кроме тонких очертаний. Она не прибавляет «господин», не кокетничает и не одаривает всеми фирменными приёмами безмозглой дуры, что цепляется за шанс выжить (таких как ты не-Зенин Теруко за наглость подают на ужин), которому Теруко должны были учить с раннего возраста. Она всё ещё сияет этой аурой кошачьего презрения, но не делает ничего, кроме как неумело разливает чай по пиалам. Дикая. Необузданная. Тронь ее пальцем и она вцепится в волосы, а может и в глаза, выдрав их. Ее эмоции… звучат будущим деликатесом. Молодая, наглая, она держится как воин заточенный в это неуместную оболочку. — Я не спрашивал, как зовут это тело. Я спросил, как зовут тебя, — Сукуна накручивает толстый тёмный локон девушки на палец, когда вспышка проклятой энергии бьёт его по рукам с такой мощью, что… Его палец буквально откусывает шикигами. Белая псина, что щерится и наступает лапами на маленький чайный столик. Наложница, не Теруко, уже стоит в боевой позе, готовая призвать нечто посерьезнее. Руки скрещены, а глаза опасно сужены. Ты не хочешь этого делать, но если придется… готова сражаться храбрее мужчин за свою честь и жизнь? Смешок срывается с губ. Потенциал. Если есть одна зверушка. Должны быть еще, верно? Теневая техника. И такой алмаз запихнули сюда? — Стой. Где. Стоишь, — она не боится смерти, готова в любой момент пожертвовать своей хрупкой фарфоровой жизнью. Потрясающе. Кто ты? Кто ты? Кто… Обратная проклятая техника по новой формирует палец на его руке. Сукуна примирительно поднимает обе ладони вверх. Универсальный жест. Ему весело. Ох. — Как скажешь, Зенин Теруко, — палец плавает в остывшем чае. — Как скажешь. Он готов принять правила этой игры. Рука тянется к скалящейся морде псины, когда ту поглощают щупальца теней. // Его вышвыривает звуком будильника на поверхность его временной линии. Подушка липнет к щеке, а пот пропитывает футболку в районе спины. Это было… глупо. По шкале от одного до десяти, около восьми, на отметке: еще чуть-чуть и можно присматривать гроб по размеру. Фушигуро прячет лицо в ладони. Возможно… Возможно ему стоило изучить чужую биографию чуточку подробнее, чем размытые строки в одной из книг родословной. И уточнить из какого гарема, в какой именно перешла его потенциальная тысячу раз прабабка. Ну или… у него есть план. // Хорошо. Отлично. Как угодно. Его план имел ряд своих минусов. Если не спать достаточно долго, то… Есть шанс не проснуться по новой в теле Теруко Зенин. Не встретить Сукуну чьей наложницей она стала, после борьбы за владения. Просто вещь, которую перекидывали горячей картошкой от одного владельца к другому. Мегуми смотрит в её родословную слипающимися глазами и думает. Много, долго и не совсем связно. Факты, рассеянным по полу жемчугом осыпаются на пол с попыткой сплести воедино всю ситуацию. Он обязательно поговорит с сенсеем, как только разберётся с логикой. Но сам. Ему просто нужно время. Была отдана в составе какой-то дани одному из проклятых лордов, что правил тогда землями близ провинции, как носитель самой слабой проклятой энергии клана. Просто потенциальный инкубатор, не более. Считалась слабоумной. Частые помутнения рассудка начиная с семнадцати лет. Вот оно! Шаман стучит пальцем по витиеватым строкам в собственной родословной. Выделяет неровной линией карандаша, крепя стикер к нужной странице. Вот тут все начинается. Теруко не была слабоумной, она не была собой, это всё… Всё его вмешательство. Сильный дух, проклятая энергия подавляющая личность девушки внутри. Все чудачества, драка с присматривающими за гаремом (он правда не рассчитал силы). Все это время это была не… все это время был он. Черт. Пальцы нащупывают согретую весенним теплом ночи банку. Фушигуро печально созерцает пятый за последние сутки энергетик. Если выпить шестой, его сердце остановится? Почки явно не в восторге с его тауринового марафона, но сердце стоически переносит одновременное жонглирование попытками склеить пазл чужой жизни и открытую страничку с азами древне-японской письменности. О покровительстве Двуликого пара строк. Не больше. Позор семьи, ещё больше, чем слабая и почти нулевая сила. «Стала частью гарема Рёмена Сукуны… » Спасибо, без этого было не понятно. Пальцы щиплют переносицу. Мегуми тяжело вздыхает упираясь лбом в стол. Дерьмо. Веки тяжёлые, а приторный запах цветения из раскрытого окна мешается с ароматом благовоний. Пара секунд. Лампа на столе придательски мигает и в попытке удержаться на плаву между сном и явью, Фушигуро двигает ее вплотную к лицу. Свет не даст ему погрузиться в сон. Наверное. Ну или хотя бы не так глубоко. Он борется с собой. Считает, проговаривая слова вслух, вяло ворочая языком. — Раз. Не спать. Не спать. Не… — Два. Благовония, масла, тяжелый запах специй и чего-то съестного. Протяни ладонь и почувствуешь пар исходящий от еды. Мутные черные воды накрывают с головой. Свет и вибрация часов его разбудят. Должны же? Благовония. По носу прилетает веер. Второй Фушигуро ловит чисто инстинктивно. Хорошая реакция тела, усталости как не бывало. За широким окном сгущаются краски наступивших сумерек. Приглушенный свет от огоньков свечей и тонкие сизые струйки дыма от палочек благовоний. Покои выглядят незнакомыми. Ноги застывают в нелепой позе, а легкая ткань одежд липнет к коже. Во рту предательски сухо, а кувшин на соседнем столике выглядит, как протянутая рука помощи. Стопы болят. Черт. Мегуми сдувает выбившуюся из сложной причёски густую прядь, и складывает пойманный веер. Из него боевой сотворить и цены не будет… Спицы заменить на острые клинки. Один взмах и хватит на то, чтобы рассечь морду какому-нибудь низкоуровневому уродцу. К сожалению, на кое-ком побольше, это на вряд ли сработает. — Забыла движения, смертная? — гул этого голоса вибрирует по коже. Мегуми переживает экзистенциальный кризис всех мастей. Не для этого он боролся со сном три дня, чтобы опять нелепо оказаться в одних покоях с Сукуной. На небольшом чайном столике перед ним разложены какие-то карты, письма, документы. Лингвистическое насилие продолжается. Устаревшая форма японского не даёт полного представления о чем ведают все ценные бумаги, но… — Смертная? — он отрывает взгляд, явно еще не поняв кто перед ним. Нет былой заинтересованности, что вспыхнула огнем во время чайной церемонии. Но и дураком быть не следует. Мегуми чувствует себя идиотом. Он официально сделал все, чтобы привлечь чужое внимание к собственной персоне. — Зенин, — поправляет он, расправляя плечи. Коэффициент критичности он постарается не усугублять. Чуть меньше гонора. Если о нем знают, то можно разыграть карту безумия. Кто знает, как меняется потенциал проклятой энергии в зависимости от раздвоения личности? /слабоумие. если это записано как историческая справка, на это он и может надавить/ Острый взгляд наконец обращается к нему полностью, и король Проклятий расплывается в улыбке. — Это ты, — довольно урчит он. — Три дня прошло с нашей последней встречи. Очень скучал по твоей занятной особе. Фушигуро откидывает веер, невольно складывая руки на груди. Больше защитный жест, меньше недовольство, что прорывается с каждой секундой все сильнее. Он не хочет... не желает навредить этому телу и судьбе девушки, что и без его вмешательства находится не в лучшей позиции. — Очень рад…а. Но не от всего сердца.