Я видел сон

Иногда, его выкидывает в разгар общения с кем-то из девушек. Гарем — маленькая экосистема внутри персонального царства Сукуны. Иногда, когда обессиленное и находящееся которые сутки на ногах тело Теруко Зенин, само засыпает на ходу. Каждая ее отключка будто тянет Мегуми за собой. Илистое комфортное дно реки, просто вынырни с другой стороны, и все станет гораздо легче. Нюанс в том, что легче не будет. Из относительно неплохого, он может этому сопротивляться. Разум Теруко отдыхает, а он… не сходит с ума. Самая честная сделка из возможных, если бы можно было убрать взгляд четырех глаз, что вечно буравит спину. Сукуна его раскусил. Прячься или нет, колебания проклятой энергии он чувствует. И вполне себе может отличить, сидит перед ним покорная и готовая подчиниться наложница или кто-то другой. — Я знаю, что это ты, Зенин, — пальцы цепко ловят за запястье. — Уже уходишь? Желательно как можно дальше и в свое время, но Мегуми Фушигуро хочет сохранить чужую маленькую жизнь. Значит выбешивать Сукуну нельзя. Но и попадаться так часто тоже… Задача со множеством звездочек. Его включает в ситуации в разгар танцев с мечами, разговоров и в лучшем из случаев, когда девушка укладывает волосы в сложную прическу. Иногда, в такие моменты, он смотрит на розовые чуть потрескавшиеся разводами капилляров зеленые глаза. Она часто плачет, возможно не высыпается. Усталость имеет накопительный эффект. Грустная красота. Ей навряд ли больше семнадцати? В летописях только загадочное прозвище, покрытое клеймом позора. И ни слова о… излишней худобе, отметинах шрамов на ребрах. Короткие надрезы лезвием. Она редко так делает, но все же… Возможно, потому что боится боли. К сожалению, он знает о чем говорит. Видел как подобным занималась Цумики, когда была… еще с ним. Мегуми находит то, что не должен видеть, осторожно пряча это за тканью. Он предпочитает забивать голову способом выжить в эти часы. Камень преткновения. Игра на домре. И, пожалуй, го. /другая эпоха, другие правила/ — Ты же хорошо играешь, — Нана? Нуна? Он не помнит, как зовут подругу по несчастью. Полная тяжелая грудь, что вываливается из лифа и пальцы сплошь унизанные кольцами. — Давай еще раз! Мегуми готов выть в голос, но ничего от этого не изменится. На руке часы, что должны вибрировать каждый раз, как его пульс и частота дыхания будут замедляться. Так он выиграет себе время в настоящем мире. Так… хоть немного. Он сможет разобраться, как оборвать невидимую нить, что связала его с… — Решил проштудировать свою родословную, Мегуми-тян? — Годжо-сенсей нависает над ним опасной каланчой. У Фушигуро вторые сутки борьбы со сном. Не самые продуктивные, он временами упирается лбом в стол или укладывает голову на сложенные руки, мгновение — сменяемый калейдоскоп картинок. Что-то слишком быстрое, недостаточно чтобы понять, что переживает девушка на том конце временного телефона. Больше всего неприятностей намечается, если он все-таки пересечется с Королем проклятий снова. В другом теле. Комплекция Теруко — не то, на что он может рассчитывать если придется защищать себя и ее. Побег? Он может скользнуть в тень и та привычно спрячет его, дав уйти на короткий промежуток. Только игра в Тома и Джерри тоже дефолтная на территории сильнейшего той эпохи. — Что-то вроде того и… Поставьте на место! — когда его буйно-помешанный учитель ворует его же энергетик, это уже ни в какие ворота. Мегуми подскакивает на ноги и мир опасно накреняется в бок, готовый вот-вот навернуться с высоты его роста. Заботливая горячая ладонь ловко разворачивает его в нужном направлении и усаживает на стул. — Это не серьезно. И не честно. И пожалуйста. Он не хотел впутывать в это сенсея до последнего, по причине того, что разорвать связь, не нарушив, временную линию он мог бы и самостоятельно. Только в книгах ответов не наблюдается, библиотека его вторая спальня, а он больше в контексте собственной родословной и устаревшей формы японского, чем в продвижении избавления от оков временных уз. Кто-то из них должен быть ответственным взрослым, что может взвалить на свои плечи все, что надо. Хотя, смотря на Сатору-сана, возникает мысль, что бремя взрослого человека, конкретно здесь и конкретно сейчас, он до ужаса жаждет разделить. — Не серьезно - заниматься месяц тем, чем занимаешься ты, — весело допивая его заветную дозу таурина, насмехается учитель. Иногда, Мегуми мечтает взглянуть в глаза тому, кто сказал Годжо Сатору, что его истинный путь это преподавание. Мечтает посмотреть в глаза и плюнуть в лицо, абсолютно необоснованно и по-детски. Но ему семнадцать. И он имеет право вести себя иногда необоснованно и глупо. — Ну так? Расскажешь мне с чего такое неожиданное помешательство на своей умершей родственнице, что ты перерываешь всю имеющуюся информацию о той, что стала «загубленной ветвью»? Загубленная ветвь. Так ее называют во всех источниках. Не трудно предположить, что это из-за слабой техники, того, что она женщина, та, кого продали и та, чьим покровителем стал Сукуна Рёмен. Для Зенинов, Теруко позор, что можно замазывать веками истории, а он все равно всплывет. Маленький грязный секретик для честолюбивых магов. Черное пятно, которое им хотелось бы сжечь. Только вот сжечь не выйдет. Мегуми рассуждает о теории струн и фиксированных точках. Фушигуро растирает запястья и уши, стараясь проснуться. Тепло печет щеки, руки и кончики пальцев, едва-едва покалывая. — Поделишься со мной секретом. — Разве что, это секрет Полишинеля. Выкладывать всю правду глупо, и Мегуми предоставляет по кусочкам. Мелко нарезанные кубики. Утаивая самое важное, хотя и без этого, наверняка, понятно, кого там в прошлом угораздило встретить Фушигуро. Очевидно же, только вот ситуация: я в гареме у Рёмена Сукуны и, кажется, привлек больший интерес, чем сейчас, — звучит до ужаса глупо и безрассудно. Ну или как начало очень грустной шутки. Сенсей — наклон головы, нога на ногу, глаза скрыты под плотной тканью. Он садится на стол, явно прокручивая всю ситуацию пленочной лентой от начала до конца, ища лазейки, которых Мегуми не видит в упор. — Я не хочу повреждать линию времени, как и не хочу, чтобы эта девушка пострадала, — хрупкость чужой жизни, цена доверия. Он чувствует себя вором, что каждый раз отнимает у другого право обладания. Право обладания собственной жизнью. Сенсей слушает чересчур внимательно и, когда слова заканчиваются, прекращая давить на трахею и грудь, кивает своим мыслям. Сейчас — именно тот один процент его серьезной личности являет свое лицо. В такие моменты становится не по себе. — Загубленная ветвь — это самоубийца в роду, — Сатору произносит это с вересковой толикой печали. Так рассказывают о лучших, что не прожили свой век нормально. — Теруко Зенин повесилась, не дожив до двадцати, насколько мне известно. В личных покоях оставив интересную прощальную записку. Интересную. Говоря о чужом самоубийстве, эта не те слова, которые ожидаешь услышать. Футболка липнет к спине, а пальцы непроизвольно зарываются в растрепанное гнездо волос. Фушигуро тяжело вздыхает, ощущение того, что с каждой секундой он все больше увязает в трясине о которой нихрена полностью не знает, лишь становится сильнее. — Прошу никого не винить и все в таком духе? — опасливо уточняет шаман. Уголок чужих губ опасно дергается. Эквивалент улыбки, жуткая маска под человечность. Сенсей редко таким бывает. Как что-то вышедшее из страшилки. — Не совсем. Самое интересное в ней не содержание, а то, что составлена она была на смеси устаревшей формы языка и нынешней. // Это не страх. Она понимает, что произойдет уже через несколько минут, просто делает то, что делала при предыдущем господине. Перебирает струны домры, украдкой поглядывает на чужую трапезу. Все чересчур легкое. — Ты вольна присоединиться к ужину. Но не когда ужин в перспективе ты сама. Теруко вежливо кивает. — Приношу извинения, господин. Но боюсь, что я не голодна. Фрукты, мелко нарезаные, просто закуска в составе ягод и небольшие ломтики замороженой рыбы, что заболтливо придвинуты к ней. Желудок сжимается, тяжесть, обжигающее осознание неминуемого. Слишком мало для кого-то, кто питается человечиной. Она знает, что новый господин велел приготовить Нуну после ее дерзости поначале молодой луны, а еще знает девушек, которых он зовет к себе на регулярной основе всего три. Остальные украшение или награда для кого-то из приближенных. Одно новолуние назад Мей отдали как безделицу за взятие деревни одному из проклятых лордов. Теруко думает, что это не худший конец. Прошлый господин грозился, что однажды опоит ее ядом из собственного тела, а плоть отдаст на размножение мелким проклятьям. Она меняет мелодию, склоняясь к классическому исполнению, как в Чайных домах. — Достаточно. У него глубокий голос. Пугающий. Меньше человеческий, да и… сам господин Рёмен меньше напоминает стандартного человека. Вторая пара крепких рук, что сложена на груди и рот на животе, что виден в вырезе распахнутого кимоно. — Подойди ко мне, Зенин, — обращение по фамилии клана. Ничем хорошим и вправду не пахнет. Стать ужином короля. Хорошо, чтобы все было безболезненно. Теруко осторожно ступает, оставляя инструмент лежать у коротких ножек чайного столика. Половицы теплые, согретые весенним теплом. Воздух в покоях тяжелый, как и нарастающая атмосфера, что только кажется интимной. Она опускается на колени перед господином, смотрит больше в пол, хотя взгляд невольно цепляется за темные кольца рисунка на чужой коже. Черные метки, лозы узоров. То, что дает силы своему обладателю. Она… когда-то давно, еще в клане, пока все надеялись, что из нее выйдет толковая партия, она читала об этом. — Чем я могу порадовать Вас? Чужие руки тянут шпильки и спицу из волос, позволяя им рассыпаться тяжелым потоком по спине и плечам, затылок и виски не сдавливает болью, а лицо можно спрятать за импровизированной завесой. — Знаешь зачем я зову наложниц к себе? — вопросом на вопрос, это сбивает с толку. Кого-то из девушек, что были с ним раньше, там все понятно, но ее? Кожа до кости. Лицом не так хороша. Да и с постельным мастерством не так много опыта. Теруко ёжится от иллюзорного холода. — Да, господин. Зачем затягивать? Или Король проклятий из тех, кто любит поиграться с едой перед тем, как позволить себе насладиться трапезой? Может мясо от страха вкуснее. Он же чувствует эмоции, наверняка. И ее слабое колебание проклятой энергии под кожей. — И что я могу сделать, тоже знаешь? — крупная ладонь обхватывает ее подбородок, вынуждая поднять голову и посмотреть глаза в глаза. — Все, что пожелаете сделать с Вашей вещью, — вторя чужому голосу шепотом эха, негромко резюмирует Теруко. Ей не страшно. Уже слишком давно не страшно, конец поможет успокоить душу. И может тогда, на той стороне, на круге перерождений, она почувствует себя лучше. Кажется, ответ приходится новому господину по душе. Черты его лица смягчаются, Теруко старается не слишком пристально смотреть на ту часть лица, где деревянная маска срастается с плотью образуя невероятное сочетание. Ей позволяют вновь спрятать лицо. Это кажется немного грубым. Сукуна-сама тянет пояс ее халата, развязывая его. Тот свободно струится, стекает по узким рукам, плечам и расплывается зеленым озером шелка по коленям и полу. В покоях не так уж и прохладно. Только хочется прикрыться хотя бы волосами. — И если я хочу съесть свою вещь, — негромкий смешок. Он и правда находит это забавным. Теруко неотрывно смотрит на рот, нет, это не рот, скорее пасть зверя, что едва приоткрыта. — Или взять ее, я это сделаю. Сейчас. — Можешь потрогать его, если он тебя настолько интересует. А потом он откусит им от нее кусочек за кусочком. Значит, больно все-таки будет. Теруко сглатывает вязкий ком слюны и осторожно тянется пальцами к приоткрытым губам. Теплый выдох, сокращающиеся мышцы пресса. Его внешний вид и правду слишком занимательный. Кончики пальцев согревает жаркое дыхание, когда над самым ухом неожиданно клацают зубами. Девушка вздрагивает скорее от неожиданности, чем от страха, переводя взгляд на господина, что все также разглядывает ее с тихим весельем. — И совсем не боишься, — резюмирует он. Вторая пара рук заботливо пододвигает к ней кувшин. Там плещется нечто напоминающее… масло? Смысл происходящего все еще плавает где-то на поверхности, но Теруко упорно не может понять в чем он заключается. — Ну раз моя вещь все это прекрасно знает, — каждое слово лишь облизывает, но не режет. — То советую ей сделать то, что я прошу. А именно, скинуть с себя остатки одеяния и хорошенько размазать масло по всем участкам своего тела. Некоторым… следует уделить чуть больше внимания. Что? — Вам… с маслом больше нравится? — она зачерпывает в ладони совсем немного, растирая по рукам массирующими движениями. Лучше не затягивать. У каждого свои предпочтения. Может ее собираются потом зажарить? И так будет удобнее. — Так вкуснее? Это логичнее. От масла пахнет чем-то пряным, а кожу начинает слегка пощипывать в тех местах, куда она его нанесла. Плечи, руки, грудь. Так растирают крема на ушибы. Главное не давать себе времени подумать. Сукуна-сама прикрывает насмешку над ее словами ладонью и медленно моргает, будто борется с чем-то до ужаса уморительным и каждое ее слово, лишь подталкивает к тому, чтобы разразиться громким смехом. — Определенно, — загадочно кидает он. — Думаешь, что сделала все? Да? Теруко замирает. Она аккуратно складывает руки на коленях поднимая взгляд на господина, ощущение что игра затянулась до неприличия никак не желает отпускать. Мариновать ее в страхе? Да еще так долго? Король явно ставит не на того человека. Сердце только предательски стучит чуть чаще. Шея, руки, грудь, живот, бедра, ноги. Она даже по стопам мазнула прикосновениями. Что еще можно было упустить? — Расставь колени чуть шире и наклонись вперед, — почему он так терпелив и ласков? Господин вежливо предлагает свою руку, чтобы сохранить баланс. Теруко цепляется ладонями за крепкое предплечье, когда… Ох. Чужие губы требовательные. Сукуна-сама будто и правда пытается ее съесть, только в другом плане. Притягивает к себе, вынуждая неловко забраться на колени. Между ног мажет быстрое прикосновение длинных пальцев, размазывая капли пряного масла, там где ее давно уже никто не касался. Он давит на комочек нервов, от которого по всему телу тянет приятная дрожь. Теруко неловко сводит бедра, под глубокий смех господина, что настойчиво продолжает… уделять внимание тем местам, о которых она не подумала. Руки обвивают мощную шею, а мысли, грустные и тяжелые тянутся камнем на дно. Губы прижимаются к горячей коже, почти целомудренный поцелуй в угол челюсти. Кончик носа мажет по метке темного рисунка. Светлое полотно мужского кимоно соскальзывает вниз, оставляя Короля таким же нагим под светом свечей, как и ее. Он гладит, изучает, добавляет еще масла, и тело будто прошибает молния. Кожа краснеет, а там, где пальцы господина так настойчиво трут и ласкают, скапливается давно забытое удовольствие. К себе она не прикасалась вот так уже больше года. Не так уж плохо. Не так уж плохо, что господин проявил интерес к ней таким образом. Главное, чтобы в процессе… было не больно. Теруко позволяет страсти взять над собою верх. Четыре горячих сильных руки оплетают и удерживают ее тело. // — Не спать по сорок восемь и семьдесят два часа в твоем возрасте, звучит как прямой путь до Тайлера Дёрдена. Спасибо за отсылку к поп-культуре, о которой никто не просил. Мегуми бесцельно ходит по кухне, если сядет, точно вырубится. Годжо-сан не выглядит так, будто собирается этому препятствовать. За окном зарождается оранжевый диск рассвета. — Я уже он, только в другой эпохе и в другом теле, — он напугал одну из служанок, а еще… ладно. За то время, что он проводит там невозможно было сделать большее количество херни, но Мегуми постарался. И вот он здесь. Посреди кухни, с кофе в руках. — Если я буду плыть по течению… -… это не так плохо, — Сатору-сан оттягивает маску и хитро смотрит куда-то за грудину. — Ответ может быть и в прошлом. Наш паразит в то время, буквально бог. А у богов есть храм и библиотека. Если там найдется что-то про разрыв связи, уже хорошо. Я же помогу искать тебе способ в этом времени. Ему нужны дополнительные часы в сутках. — Я просто хочу, чтобы и с ней, — Мегуми несуразно взмазивает руками. — Было все хорошо. Насколько это возможно. Рядом с кем-то вроде Сукуны, и с судьбой загубленной ветви. Не дожила до двадцати? У него от двух до трех лет в этой временной линии. Не так много. И не так мало если подумать. Фушигуро опускается на стул, грея руки о чашку. Фантомное тепло просачивается сквозь ладони, а теплая крупная ладонь ерошит его волосы, голос учителя рассыпает жемчуг похвалы, говоря что-то о самом серьезном в мире ребенке с большим сердцем и пригоршней дурости. — Я посплю, — слова падают в чашку с оглушительным звоном, а веки смыкаются. Ненадолго, часы должны его разбудить. Мгновение, а тело будто окрыляет заряд бодрости. Мегуми сонно ведет плечами, разминая затекшую шею. — Тем более, мне кажется у меня открылось второе дыхание. С поправкой на то, что в руках у него теперь не чашка с кофе, а плошка с рисом и аккуратно нарезанными кусочками мяса. Да ты шутишь. — Второе дыхание, для чего, Зенин? — игривый тон большой кошки. Сукуна Рёмен небрежно поправляет кимоно, но не скрывает ни второй пары рук, ни тела, что деформировалось не то под влиянием проклятой энергии, не то от рождения, подарив внешнее несовшенство своему обладателю. Господь. — Надеюсь, что для того, что другая ты вытворяла ночью. Нет. И еще раз нет. Он не станет поросенком на вертеле в эпоху Хэйан. Тем более размер вертела он вполне себе угадывает под светлой тканью чужих струящихся одежд. Мегуми разламывает палочки пополам и подносит завтрак ко рту. Тело Теруко буквально умирает от голода. — Советую насчет этого договариваться снова с другой мной, — прокручивает в голове печати, что можно будет сделать с меньшим ущербом и… в теле тянут такие мышцы, о существовании которых Фушигуро в собственном организме точно не подозревал. — Какая строптивая, — проклятая энергия затягивается петлей на шее. — Что же мешает мне в ответ на твою дерзость лишить жизни вас обеих? Ничего. Он кровавый гедонист, которого по ошибке нарекли в этом веке богом. Мегуми потирает переносицу. Правила игры меняются буквально на ходу. Не выходит быть незаметным? Стань тем, кто будет приковывать взор. Он не ошибется. — Интерес, — самонадеянность станет его могильной плитой. Мегуми проглатывает комочки риса. — Сломаешь и не узнаешь, что я такое. Чужие руки нагло касаются коленей и убирают волосы с лица. Сукуна ловит его взгляд и не разрывает зрительный контакт, наблюдая или выжидая. — Думаешь, что настолько интересна, шаман? — он опрокидывает Теруко на пол, лопатки упираются в твердость деревянного пола, легкие одежды наложницы сбиваются и задираются в тех местах куда лезут настойчиво грубые руки. — Всего лишь маленькая загадка, на вечерок. С дополнительными плюсами, в виде влажных глазок и такой же влажной щели. Рис рассыпается по полу, а Сукуна настойчиво и грубо лапает переутомленное тело девушки. Мегуми предпочитает не думать… не рассуждать в этот момент, что в теле так-то заперт и он. — Ты не осо… Мегуми пользуется моментом соскальзывая в тени из чужой хватки и выныривает уже у выхода из покоев. Ему дают это сделать. Весьма очевидно и намеренно. — Особенная. И поэтому, все еще стою на ногах. Касания к коже остаются, тлеют опасной памятью на руках, бедрах, шее и талии. Король проклятий хмыкает: — По фокусу на встречу, Зенин. Посмотрим что случится, когда они у тебя закончатся. Мегуми старается привести дыхание в порядок. Хотелось бы уйти из этого века и этой связи, раньше, чем припасенные варианты действительно себя исчерпают.