Я видел сон

Запах вишни мешается с осознанием происходящего. Калейдоскоп ярких кадров в коктейле с реальностью, где на нем, даст бог, хоть что-то из одежды. Воздух в покоях тяжелый, а из приоткрытого окна немного тянет ночной прохладой, но этого мало, чтобы разбавить хотя бы одну треть тяжелого, голодного желания и привести голову в порядок. … ты слишком взрослый ребенок, чтобы… Чтобы что? Чтобы решить лечь под Короля проклятий? Мегуми жмурится и выдыхает неразборчивый звук сквозь сжатые губы, сладкий спазм внизу живота в одной гремучей смеси из тревоги и возбуждения. Ему надо осознать, что церемониться с ним никто не будет, что это просто будет механика действий, а потом часть интереса к его персоне чуточку поутихнет. Стать трофеем, и тогда больше не будет так чувствоваться это неспешно закипающее напряжение, которое росло день ото дня. Ему просто нужно… — Снова много думаешь, Зенин, — глаза, что буквально кривым росчерком безумия глядят на него с маски, моргают в рассинхроне с человеческой частью лица. — А должна не… — слова сбиваются в кучку, а губы бестолково приоткрывается в беззвучном «оу». Влага рта накрывает правый сосок и чуть втягивает его, создавая эффект вакуума. Мегуми глупо позволяет себе уцепиться за густые розовые пряди и чуть прижать голову Сукуны к себе ближе. Просто приключение на одну ночь, и он сам протрезвеет и отпустит это навязчивое чувство в груди. Просто… Мокрая дорожка, что ведет от ключицы до пупка. Ткань кимоно липнет к рукам, а ноги хочется инстинктивно свести, чтобы не казаться таким… открытым. Только такого ему явно не позволят. Одна пара рук крепко держит под коленками, большие пальцы задевают нежную кожу. Вторая сжимает в области бедер, надавливая на выступ тазовых костей почти до боли. Синяки расцветут отпечатками на анемичной бледности к утру. Рукава соскальзывают, кимоно остается ошметками брони под лопатками. Прикрываться нечем, да и смотреть на… тело Теруко странно. Худоба, намеки на порезы на ребрах, выпуклые светлые шрамы, что не остаются без внимания. Двуликий ведет языком по выступам клетки костей и слизывает остатки боли и чужих переживаний. Колени дергаются, задевая широкий разворот плеч. — Не умеешь отпускать ситуацию, шаман? — его голос ниже, а во взгляде так много обещаний. Неприличных. От которых кончики ушей краснеют, а в голове всплывают немногочисленные прочитанные манги, манхвы, где герои выгибаются в неестественных позах, блаженно постанывая и принимая в себя… член толщиною со стандартную стопу. — Зенин. — Я не… — горстка междометий в кучке со стонами, что распирают горло. — У меня не так много опыта, чтобы расслабиться по щелчку пальцев и принять… все это. — Принять все? — насмешка такая отчетливая, что обжигает стыдом. Тепло рук поглощает, а выдох второго рта на животе Двуликого, чувствуется слишком близком от… того места, которого в теле Мегуми нет, но есть у Теруко. — Какие смелые планы на сегодня. Берёшь от жизни столько, сколько можешь уместить в ладонях и себе? А они же могли просто не разговаривать? Или кто-то из них точно должен открывать рот намного реже. Хотя бы кто-то один. — Ты понял, что я хочу сказать, — там, под слоями светлой церемониальной ткани, видны очертания двух членов. Мегуми шумно сглатывает и приподнимается на локтях. — И тебе не обязательно… дразнить меня. — Думала, что все будет легко, шаман? Уложу тебя на спинку, раздвину ножки и возьму пару раз, как хорошую шлюху из дома блаженства? Не надо стараться, только уместить в себя. Покрутить немного стебель, может быть, м? Но в остальном просто быть изнеженной и послушной принцессой в шелках и ласках. /иррациональную часть его тела заводит все от первого до последнего слова/ Он не думал, когда гормональная сторона подростка в пубертате, в его тупой беспросветно пропащей голове решила, что это классная идея, один раз раздвинуть ноги перед Королем проклятий, при этом находясь в женском теле. Решение принятое из разряда: полегчает. Только по ощущениям легчать не будет. И что значит «покрутить стебелек»? Ему нужен переводчик с терминологии эпохи Хэйан на современный лад. — Это… сло… — Если это сложно, — Сукуна цокает языком и остраняется, лишая такого желанного контакта. Его прикосновения остаются фантомным жаром на ногах, тлеют на бедрах. Холод ощущается острее и руки непроизвольно тянут скомканную ткань кимоно к груди, прикрывая напряженные покрасневшие соски. — То приласкай себя, чтобы стало легче. Расслабишься, а я посмотрю. Приласкать… себя? Не его? Что было непонятного в словах про опыт?! Это женское тело. Мегуми шмыгает носом, длинные волосы прикрывают пылающее лицо, а желание провалиться в тени крепнет с каждой секундой все больше. Он же даже… не знает как выглядит влагалище не на черно-белой картинке в интернете. И та зацензуренная. Он не испытывал интереса к девушкам, как будто с самого начала принял, что смотрит исключительно в сторону парней. Он знает, как нарисовать стрелки, как заплести косу, и знает фазы менструального цикла, но… анатомия половых органов явно имеет пробел размером в чистый вордовский лист в его голове. Проще. В какой момент рядом с Сукуной Рёменом было проще? — Ты что-то не расслышала, Зенин? — чужие пальцы заправляют прядь волос за ухо, а после ловят лицо в плен. Никуда не денешься, смотри в глаза и будь добр ответить на вопросы. — Обещаю только смотреть. Пока что. «Пока что» можно было бы убрать. — У меня немного опыта в подобном, — попытка донести во второй раз информацию, пляшущие ответы на вопросы, на кончике языка. — Я не… не знаю, как правильно взаимодействовать с телом в этом плане. Тишина, которая виснет между ними ощущается неловким моментом в кино, который лучше было промотать и не испытывать всю гамму эмоций, начиная от паники, касательно того, что это чужое тело, пусть и с разрешением он им пользуется, и заканчивая возбуждением и крамольными мыслями в духе: а что если? Что если они соскользнут с этой шаткой дорожки и Рёмен… Его лицо кривится в неясной гримасе, что-то между ощущением, что он услышал лучшую шутку в своей жизни и откровенным неверием. — Ты не можешь быть настолько не искушенной, — улыбка и прикрытые глаза. — Тебя растили в подвале или среди служителей храма? — Не все помешаны на сексе! И не каждый готов… — он по уши в этом, к черту. — Изучать себя. Мастурбировать или пользоваться игрушками. Попытка подтянуть ноги к груди и прикрыться окончательно в пологе из волос и скомканного кимоно рушится в моменте. Надтреснутое стекло времени в сочетании с заново нарастающим голодом. Лодыжки окольцовывают крупные ладони. — Давай мне руку, шаман, — лукавство струится шелком по коже. — Обещаю не кусаться. Какое-то время. Футон едва хранящий на себе следы влаги естественной смазки, чуть мнется при попытке сесть и устроиться удобнее. Свести ноги ему не дают, Мегуми ерзает и двигается чуть ближе к Сукуне, пока тот греет его пальцы в своих. Это не похоже на уроки партии в го или на то, как он играюче объясняет ошибки в тренировочных боях. Молча и расслабленно, управляет рукой как кукловод управляет марионеткой, направление движения, подсказывая, как лучше расположить пальцы. — Вот тут мы приберемся, — хочется закрыть глаза и не смотреть вниз, не на свое тело, не видеть контраста в оттенках кожи и не ощущать разницы в размерах. Мегуми кажется себе крохотным и бесконечно глупым. Смазка пачкает кончики пальцев, складки половых губ неприлично горячие. Он собирает влагу под намеком на давление, изучает чуть проталкивает пальцы вовнутрь… Ноль схожести с тем, как он растягивал себя сзади. Тут все такое непривычно податливое, сразу мокрое и… так пульсирует? — Веди выше, — Сукуна приподнимает (не)его пальцы и ведет к местечку, которое так странно ощущается. - Попробуй обвести здесь по кругу. Он не отпускает запястье из плена, только отдает инициативу, мол, пробуй, нравится? Неуверенно, по часовой стрелке Мегуми обводит влажный набухший комочек нервов пальцами. Ох. Блять… Резкий выдох срывается с губ также неожиданно, как под пальцами и несмелыми прикосновениями распускается острая волна удовольствия. Это похоже на чувство, когда заостряешь внимание на головке члена, потирая ее и дразня. Только как будто лучше. Или… как растянуть себя достаточно и поддразнить простату, чтобы приятная волна свела судорогой ноги, а пальцы поджались, комкая простыни. Это похоже, только… Сочнее. Ярче. — Попробуй вперед назад, — слова, как угли, остаются сначала на шее вместе с тягучим поцелуем. А потом скатываются вниз. Двуликий его не держит, нависает сверху, упираясь ладонями за спиной Мегуми. Покусывает ключицы, уделяет второй парой рук внимание груди, то сдавливает соски, то катает из меж пальцев. В сочетании с несмелой дрочкой, эффект на миллион. До дрожи в коленях и лавы, растекающейся в животе. Пружина сжимается, а знакомые волны подступающего оргазма ясно маячат диском заката на горизонте. Попытка усилить давление и подтолкнуть тело к разрядке обрывается канатной дорогой в никуда, горячие пальцы обвивают ладонь и тянут ее в сторону. Липкий след от смазки нитью паутины остается мазком на бедрах, а кожа поблескивает в неясном танце отсвета свечей. Мегуми разочарованно ловит ртом воздух, поднимая голову и сталкиваясь со вселенским довольством. — Не так быстро, шаман, — Сукуна заправляет темные длинные пряди за уши. — И хватит прятаться. Хочу видеть каждую эмоцию на твоем лице. И еще больше хочу слышать тебя. — Не имею привычки быть громкой, — ему снова шестнадцать, а кто-то из тех с кем он иногда задерживался после школы угощает колой из своего не-скучного стакана. Только от колы там привкус. Больше обжигающего пищевод виски, от которого на пустой желудок кружится голова. Вот как это ощущается. Он пьян, только от возбуждения и проклятой энергии, которая вибрирует в воздухе и гудит, при каждой вспышке удовольствия. — Откуда ты знаешь? — ворот кимоно расходится в стороны демонстрируя широкую мощную грудь. Лоза татуировок все ниже и ниже, кольца проклятых меток. Мегуми прослеживает весь путь, не отрывая взгляда. Рукава, ослабленный пояс. Он теперь более отчетливо видит ухмыляющийся рот на животе, а еще… персиковые завитки волос, тянущиеся дорожкой от пупка. Почти отливают медью в неясном освещении. Не задерживать внимание в области паха сложнее, чем казалось. Пошутить бы, что тут все как у всех, с нюансом на раздвоение, как у змеи. Или дракона из той книжки, которая понравилась Кугисаки. Накаченные икры, мощь скрытая в каждом миллиметре тела. Обвести бы все руками. — Оцениваешь комплекцию, Зенин? Две пары рук, рост выше ста девяноста, с какой легкостью он может поднять кого-то в воздух и разорвать на пополам? Встреть он такого Сукуну в своем веке, то вряд ли бы у него даже был бы шанс уйти живым. Как пантера, что перекусит шавке хребет. — Ты не такой, как в моем мире, — соскальзывает с кончика языка. Он не спрашивает «какой», только опасно сужает глаза и сокращает расстояние между их лицами. — Думаю, мы просто не достаточно близки чтобы ты знала какой я в твоем будущем, — шепот окутывает вуалью. — Но ты могла бы подпустить меня к себе и узнала бы, что все так же. Когда все закончится… в твоем времени, первое о чем я попрошу тебя, это разделить со мной ложе. Не попросишь. Даже если намек на все вскроется, Сукуна явно не будет рад, что все это время перед ним был парень. — Я тебе не понравлюсь… внешне, — проба пера, не более. Он цепляется за горячие широкие плечи, буквально позволяя утянуть себя на колени. — Это ты. Ты со своими фокусами, явно еще удивишь, — поцелуй сносит остатки разумных мыслей, оставляя в голове только разруху. — Ты мне нравишься. Не ври. Его качают на волнах. Как первая поездка на море, ощущение потерянности во времени, пока вода держит тебя. Только это не вода, не пьяное веселье… возбуждение, четыре руки и жар тела. Мегуми ерзает, проезжает промежностью по напряженному члену и проглатывает крохотный стон, вместе с хлебными крошками благоразумия. Как же чертовски… много всего. Мегуми рассыпается под прикосновениями, он послушнее глины в руках, намек на движение и он тянется, прогибается, слепо тычется губами в мощную шею. Не возможно же столько чувствовать в моменте и не сойти с ума? — Давай-ка попробуем по другому, — почему он не жесток? Почему так относится к нему? Где эти угрозы про силу? Где… А? Головка одного из членов упирается во вход. — Чего-то испугалась, шаман? — Сукуна удерживает его чуть ли не на весу. — Так сразу сжалась. — Не в тебя собираются запихнуть оба члена, — кажется, все имеющееся самообладание ушло на то, чтобы сказать эту фразу не заикаясь и краснея, как девственница в первую брачную ночь. — Они в обхвате, как мое запястье! — Чуть больше, — легче не стало. Мурлыкающие довольные нотки и руки, что продолжают сжимать талию и поглаживают напряженные бедра. — И не оба, только один. Хотя, если у тебя есть желание… Нет у него желания присесть на два вертела за один вечер. Разве, только по очереди, но… Сукуна разводит в стороны его… ее… Да что б тебя! Мегуми роняет голову на грудь, чувствуя давление на мышцы ануса. Рёмен собирает густую смазку и чуть размазывает ее по сжавшемуся колечку. — Можем попробовать и на два сразу. Зажмуриться и спрятаться хотя бы от гранатового вина взгляда немного легче, чем с ужасом осознавать, что будь фокус настроения иным, поимели бы его еще и сзади. Внизу приятно тянет, а сердце ускоряет свой бег. — Серьезно, Зенин? Хочешь, в следующий раз разрежем дыню? — Я не… понимаю, — хотя определенного рода догадки, точно есть. Большой палец обводит, кружит, чуточку давит, разминая и давая только намек на проникновение, не более. И никакого… никакого следующего раза точно не будет! Попытка уйти от назойливой ласки, смещается, и вот уже пальцы кружат рядом с влажными складками. — Значит, до следующего раза, — нараспев шепчет Король проклятий, опрокидывая Мегуми на футон и вжимая в ткань своим весом. Один из членов ложится на бедро, пачкая кожу предсеменем и влагой, которой до этого пометил его Фушигуро. А второй, Сукуна погружает в его… (не) его тело. Мышцы влагалища обнимают твердость длины, миллиметр за миллиметром. Наполненность превращается в желание все сильнее и сильнее. — Покажу тебе, как искать зерно, может возьмем пару инструментов для смеха. Расскажу, как лучше всего крутить стебелек и… Названия хуже, чем в любовных романах. Но теперь хотя бы понятно откуда растут корни у «нефритового жезла». — Никакого разрезания дыни, — этот позорный скулеж Мегуми списывает только на ломкость голоса Теруко. — Ей будет бо… — Думаешь, девочка, которая владеет этим телом, ни разы не делала ничего из этого, что я говорю? — руки ловят в плен и сцепляют замком пальцев над головой. Ноготь Сукуны щелкает по горошине соска. — Зенин, ты и вправду чересчур невинный цветок. // Много. Как же. Чертовски. Много. И хуже всего, что после первого оргазма, его будто выключило. Только не было пробуждения в своем теле, момент ослепительной, долгой вспышки, которая превратила его сначала в оголенный провод, а потом в желе. Слишком чувствительное, скулящее желе. Сукуна подливает масла в огонь словами, и если бы кто-то когда-то рассказал Мегуми, что из него потечет в буквальном смысле, только после слов про «славную, послушную девочку», вероятнее всего, этот кто-то ходил бы со сломанной переносицей. Время растягивается, оно как густой мед или патока, в единой массе, липкое, сладкое. Не остается ничего кроме шепота, рта, что терзает сначала губы, а потом грудь, до боли. При каждом прикосновении к соскам и внутри все сжимается. Приходится закусывать руку, чтобы не издавать слишком громких вскриков. «Какая же ты тихая…» Слова скатываются вниз градом. Мегуми слепо тянет ладонь вниз, сжимая руку вокруг второго члена, что все это время лежал на бедре и скользил по коже в такт фрикциям Сукуны. — Уверена, что знаешь, как прав… вильно, — о, тут он точно не запутается. Реакция Двуликого лучшее тому доказательство. — Уверена, — дрочка в такт, смазки бы побольше. Мегуми думает, что зачерпнуть влагу снизу и размазать ее вдоль всего ствола, хорошая мысль. С нюансом, что внутри него все еще двигаются. — Я все… еще могу… тебя удивить. И сквозь тонкую кожу низа живота угадывается очертание Рёмена. Пошлый хлюпающий шлепок кожи о кожу и сведенные спазмом бедра. Широко разведенные ноги, которые ноют. Слишком раскрытый, слишком много внимания, слишком… Мегуми давит пальцами под головкой, выбивая из груди Короля проклятий почти звериный рык. Ритм становится не таким, как был, он сбивается. Толчки резче. И больше никакой иллюзии сдержанности. Головка больно во что-то упирается внутри, а двигать рукой в такт становится почти невозможно, Мегуми едва дотягивается до основания в такой позе. Но чувствует, чувствует он абсолютно все. В том числе, что чужая выносливость тоже имеет свои границы. — Пожалуйста, — это меньше просьба и больше игра. Жалобное, трепетное. Он ловит взгляд Сукуны и облизывает губы. — Прошу… В игру со словами можно играть вдвоем. Кому как не самопровозглашенному богу понравятся мольбы и влажный заплаканный взгляд снизу-вверх? По щекам и вправду скатываются слезы. Всхлип такой отчаянный и нуждающийся. Пожалуйста. Он видит, как это ломает Короля проклятий. Звездное крошево, расширенные зрачки. Счет один: один. Мышцы сжимаются вокруг твердого члена и ладонь накрывает напряженную головку, когда кожу пачкают горячие струи семени. Воздух между ними вибрирует, взгляд Сукуны сверху мутный, расфокусированный. Он роняет голову вниз, утыкаясь носом в шею Мегуми и слизывая соль пота. Слизывает без остатка, подминает под себя, пряча за широкой спиной от всего мира. Он наконец отпускает ноги, позволяя растечься по футону. Пальцы теряются в розовом ворохе, приятно перебирать чужие волосы, играться с ними, пока шею и плечи покрывают укусы-поцелуев. — Я съем тебя, шаман, — низко вибрирует, гудит по коже голос Короля проклятий. — За такие фокусы… Он выскальзывает из растраханного влагалища, и Мегуми чувствует то, что чувствовать не должен. С него вытекает пульсирующими толчками, и слишком много. Наверняка смесь из смазки и семени, останется следами преступления под бедрами и мелкой лужицей между ног. Желание тлеет, щекочет низ живота. Все еще. Если он скользнет пальцами по клитору пару раз, то получится быстро догнать, ускользающее сквозь ладони, удовольствие. — Навряд ли, — трудно двигать рукой зажатой между двумя телами. Мегуми морщится и задевает подушечками чувствительную плоть, неловко вскидывая таз вперед. — Я все еще… тебе нравлюсь. Мазок широкого влажного нечто проходится по пальцам и чувствительным складочкам, собирая смазку и задевая клитор, до искр перед глазами. — Руки, Зенин, — зубы смыкаются вокруг соска, прикусывая его. — Кто-то разрешил тебе трогать себе? Второй оргазм за ночь вышибает из легких воздух, пока Сукуна будто бы реально пытается съесть его. Эти засосы, голодный взгляд из-под ресниц и язык, большой, влажный и упругий, что неумолимо продолжает дразнить опухшую и горячую плоть внизу. Слишком… … много. Мегуми вскрикивает, позволяя сладкому стону оглушить самого себя до звона в ушах. Тело скручивает, а его буквально колотит. Он чувствует как мелко дрожит нижняя челюсть, а сам он как рыба выброшенная на воздух вьется в руках Рёмена, переживая, кажется, самый яркий пик удовольствия в жизни. // Я тебе нравлюсь… // — Куда-то собралась? — он ловит тонкую лодыжку в кольцо, стоит шаманке только подняться на нетвердые ноги. Синяк на голени, отпечатки пальцев на ребрах, прямо под вереницей шрамов оставленных мелким острым лезвием. В тусклом свете больше напоминает утопленницу, чем живого человека. На шее и груди сплошь лозы отметок принадлежности. Синяки налились цветами, за какие-то пару часов. Болотная зелень глаз и припухшие алые губы. На лице застыло кошачье недоумение. Сукуна почти видит, как в этой хорошенькой головке проносятся варианты ответов от нелестных и грубых, до осколков насмешки, что поцарапают любого. Зенин спешно кутается в то немногое, что не испачкано из ее одежд. По ногам у нее скатываются мутные капли смазки. — В купальни, — неразборчиво, больше попытка собрать слова воедино, чем четкость контуров. — Или в пруд. Туда, где есть вода… — И бросишь меня одного? Как грубо, — он тянет руку выше, под подол, пока не пачкает пальцы в тягучих разводах. — Вернись ко мне. Остальные восприняли бы это за честь. Тогда как она… она морщит нос, вот снова маска холаднокровности, сбежит быстрее, чем успеет придумать ответ. Тени сгущаются рядом со своей повелительницей. Как жаль, что таким способом сегодня она точно не уйдет. Поймать шаманку в четыре руки, пока она брыкается и шипит, опрокинув ее лицом в подушки не так сложно, она расслабленная и выжатая, только не до суха. Полы ткани расходятся, пока Сукуна с упоением приподнимает стройные бедра. Он устраивает руку на спине Зенин, смотря сверху на расплескавшийся темный шелк волос. В скомканных одеждах, с разведенными в сторону коленями, снова выставленная напоказ в компрометирующей позе. Как течная сучка с псарни. — Кажется, — смакуя каждое слово тянет Король проклятий. — Я попросил тебя остаться. Он толкается в разгоряченное лоно, только пальцами, видя как напрягаются крылья лопаток под одеждой. Зенин сплевывает ругательства в футон, но не вырывается на полном серьезе. — В твоем будущем, — роняя каждое обещание шепотом на ухо, посмеивается Сукуна. Он нависает сверху, ловит под живот, не давая опуститься коленями вниз и неспешно двигается пальцами внутри. — Я поставлю тебя в такую же позу, а может перекину через колено, как непослушного ребенка, и выпорю. По этим прекрасным бедрам и по этим губам, пока ты не начнешь умолять своим особенным тоном. Только по настоящему. Стеночки сжимаются на пальцах, а шаман всхлипывает, теряя разум и попытки отбиться словами. — А потом я возьму тебя. Там, где сейчас мои пальцы. И там где они могли бы быть. И вот тут. Твое тело, твое настоящее тело, примет все, что я ему дам. До последней капли, — Рёмен едва прихватывает губами алеющее ушко. — И ты будешь благодарна мне, Зенин. Никаких попыток сбежать. Никаких фокусов. Только ты и я. Только ты в моих руках. Проклятая энергия прокатывается слабой волной под ее ладонями, подушка под пальцами трещит, разрываясь белым пухом, пока соки пачкают ладонь Сукуны. Всего два пальца по костяшку погрузил в нее, она же толком и сжать его не могла. И все равно рассыпалась в пике своего удовольствия. Тонкая нить прозрачной леской тянется от раскрытых лепестков губ до руки. — Все еще хочешь куда-то идти? Злая, раскрасневшаяся и довольная, она обжигает его наглым взглядом. Сукуна же небрежно вытирает испачканную кожу о горячие бедра девушки. — Это… не честно. — Как и твои слова, — интонации, наигранная беспомощность. Пояс халата ослаб и снова оголил грудь, вместе с покрасневшими вишенками сосков. Она барахтается, неловко меняя позу и садясь на колени перед ним. — Как и то, что твой дружок научил тебя трогать член и не научил ласкать себя. Зенин сжимает губы в тонкую линию. На щеках мерцает персик румянца. Он знает, что она скажет. Нагая, расслабленная перед ним после волны удовольствия. — Это… ты не знаешь, как все на самом деле, — такие сложные ответы. И так не хочется раскапывать то, что за ними скрывается. // Под щекой мокрое пятно, а солнце пробивается сквозь неплотно закрытые шторы. Мегуми бестолково переваривает реальность, ощущая… что мокро, так-то, не только под щекой. Лицо пылает, немного опухло, будто он ревел пол ночи. А в трусах… Сперма немного холодит и ткань боксеров прилипла к коже. Простыни тоже придется менять и… Стоп. Фигуры шахмат вчерашнего дня осторожно встают на свои места. Ночь кино в комнате Итадори, рядом спящие Кугисаки и Юджи. «Пункт назначения», диск солнца и рассвет за стеклами он… Как он вообще оказался, у себя в комнате?