Я видел сон

— Что-то не так. Хотелось бы, чтобы это звучало, как вопрос, но к большому сожалению для Мегуми, это утверждение. Сделать вид, что не расслышал и проигнорировать Годжо-сана? Себе дороже. Фушигуро вертит стилус планшета меж пальцев и желает вставить в глаза спички. Те почти жжёт от желания закрыть их. Не помогают дыхательные техники, тренировки и контрастный душ тоже мимо, на очереди запой из ужастиков последняя надежда. Итадори пришел в восторг. — С чего такое предположение? — иероглифы, на этот раз китайские, прыгают перед носом. Яркость экрана и так на минимуме. — Вторые сутки без сна и это твое лицо, — ножки стула царапают пол, сенсей садится рядом, хотя к нему сейчас больше предпочтительнее слово «развалился». Как гигантский кальмар, что заполонил своими щупальцами каждый свободный сантиметр. Между стеклами окон бьется застрявшая оса, она назойливо жужжит и этот звук больше держит в нервном тонусе, даже больше, чем вибрирующие каждые тридцать минут часы. — Мегуми… — Я сделал херню, — это, кстати, преуменьшение на фоне всего собравшегося в его голове пазла. А там каждый кусочек можно рассматривать под микроскопом, вертеть со всех сторон и говорить в какой момент все свернуло не туда. Когда он начал смеяться над чужими шутками? Или когда сам запустил ладонь в волосы Сукуны, осторожно массируя кожу головы. Поглаживая, будто в ногах у него дремлет не Король проклятий, а просто большое животное? Когда все свернуло не туда? Когда сам Мегуми подумал, что ему нравится, когда его рук касаются или этот флирт, что густым медом пропитывал воздух. Эти ненавязчиво приоткрытые двери чужой биографии или обманка в первозданном виде. Смотри, любуйся, узнавай больше. Войди в эту лужу по щиколотку и осознай, что стоишь по горло в море. И можно было бы спихнуть все на чужие гормоны, на реакцию тела Теруко (можно было бы ею и прикрыться, спрятав собственное нерешетильное «я», за семью печатями), но Сукуна был прав. Это были его — Мегуми — чувства, и его бедовая голова, что не давала покоя. «Не сейчас». Звуки, слова, интонации того, кто не обманывает себя и знает что будет. Фушигуро умывается иллюзорной водой, пряча лицо в ладони, будто это как-то спасет, исправит ситуацию или от этого не нужно будет рассказывать Сатору, что вообще творится там. Там, до чего взор шести глаз не дойдет никогда. — Хочешь рассказать прямо или у нас игра в намеки? — непринужденный легкий тон, касание пальцев к выступающему атласу позвонка. — И «натворил херни» явно не твой случай, чтобы там ни было. Ты слишком рассудительный и взрослый ребенок, для такого. Ох, сенсей. Вы бы только знали… Мегуми тяжело вздыхает и слепо тычется лбом в раскрытую ладонь рядом, бадая руку учителя так же, как делал это миллион раз в детстве, когда моменты слабости накатывали и давили на плечи. — Я расскажу, просто… — не сейчас. Слова — жалкая россыпь гороха по коленям, он даже не знает с чего начать. Не знает как описать то, что застряло в груди. Он не знает… Но очень хочет понять. И самого себя, в первую очередь. — Не знаешь, что делать в том углу, в который себя загнал, — и снова не вопрос, констатация фактов, длинные ноги цапли, танцующие полунамеки, закатное солнце и оса продолжает отчаянно биться в агонии между стекол. Правда. Мегуми без понятия, как вернуться обратно в то тело и… И что? В любви он явно не будет признаваться, это влечение. Желание пройтись по тонкому льду, как новый прием в драке. Только между ним, этим приемом и Сукуной, стоит еще один человек. Она может говорить, что не против, но… Девушка, которую съедают внутренние волки без остатка, разве признается? Хоть в чем-то? — Бей и беги, как варианты не рассматриваются, — замри тоже не сработал, он замер. Тогда в покоях и это было слишком тонкой гранью. — Я подумал, что дня за… четыре, оно может хотя бы притупится и не будет таким ярким. Годжо-сан издает высокий неопределенный задумчивый звук, нечто усредненное между птичьим недовольством и скомканным ругательством. Тяжелая рука зарывается в растрепанную смоль волос, превращая их в воронье гнездо, еще больше. — Если надумаешь прекратить говорить загадками, то… — Вы всегда рядом, я в курсе, — экран планшета окончательно гаснет, а в горле пересохло и тянет снова нырнуть в холодильник за очередным энергетиком. Только не под этим слишком внимательным взглядом. И какая разница, что этот взгляд скрыт под повязкой? // Эти дни напоминают ей о первом моменте столкновения со второй душой. Чужое присутствие есть, но оно как ветер в камышах, ощущается только по покачиванию листвы и неприятному послевкусию тревоги. А вдруг она снова выпадет из жизни. Высокое солнце целует плечи под тонкой вуалью ткани. После урока каллиграфии слипаются глаза и Теруко бы с радостью уснула на помосте рядом с небольшим прудиком, слушая как стайка цветных рыбок играются с большой чашей кувшинок. Вода идет рябью, более крупные карпы, старые и цветные, проплывают, с интересом заглядываясь на мир вокруг. Голова ясная, но этот юноша… Теруко прикусывает щеку до металлического привкуса во рту. Господин… его внимание, этот интерес, что забирается под кожу. Он не говорит прямо, но будто ждет когда юноша вернется. Хотя… почему это будто? Она же не знает какие именно узы их связывают. Знает только, что они точно не делят ложе в том смысле в котором делит его сама Зенин с Господином. Она знает о тренировках и боях на катане, голос чужого оружия царапает, кусает злой собакой, стоит подойти слишком близко к оружейной. Теруко опускает ладонь в воду, зачерпывая ее и позволяя тяжелым каплям неспешно стекать. Возможно, чтобы занять мысли, стоит… временно попроситься в помощницы повару? Ураумэ нравится дичь, которую она приносит с коротких вылазок на охоту. Возможно, ей нужна помощь в свежевании дичи? Отросшая челка лезет в лицо, влажные пальцы убирают ее с лица, попытка хоть немного привести волосы в порядок, пока она смотрит в отражение глади прудика. Шорох неспешных шагов нарушают идиллию. — Извините, Вы… — Не стоит извиняться, дитя мое, — она не узнает голос, но узнает повадки. Чужой говор, абсолютно иной рост, теперь у него нет усов и… эти нити? Они выглядят свежими. — Как поживает этот цветок при новом хозяине? Теруко торопливо поднимается с помоста, склоняя голову в вежливом поклоне. Таких гостей на территории владения нового Господина, она точно не ожидала. // — Человеческая много… — Меня тошнит от одного названия, — Кугисаки разглаживает тканевую маску по лицу и тянется палочками за очередным роллом. — Может, «Чужой»? Юджи ловко щелкает по клавишам ноутбука, Мегуми лениво дожевывает картошку в бумажном стаканчике. Свинина му-шу была ошибкой, его разморило еще больше, чем до этого. Вся надежда на… — «Резня бензопилой»? Или… — Пункт назначения, желательно с первой части, — он зевает в кулак и чуть наклоняет голову в сторону, чтобы упереться затылком в изголовье кровати. Если будет дискомфортно, есть шанс, что он не отключится. Второй день запоя ужастиками, официально третий день без сна. Он упал носом в траву, когда Маки замахнулась на него с боевым шестом. — Ты дерешься, как дерьмо, но сегодня особенно херово, — прямо по больному, еще и по ребрам в качестве профилактики настучала. Но боль помогла взбодрится, так же, как и злые укусы слов. — Может еще раз? И вот тогда ему реальность напомнила, что бывает, когда получаешь больнючие уроки от того, кто умеет владеть проклятым оружием в разы лучше чем ты. Но Мегуми впитывает, запоминает. У Маки конституция такая же, почти, как у Теруко. Только с ростом повезло гораздо больше. Ее приемы и тактику, можно взять на вооружение. Фушигуро отчаянно цепляется за эти лианы мыслей, пока чьи-то руки ласково, почти бережно, тянут его вниз. — Спишь на ходу, придурок, — Нобара буквально с силой укладывает его на подушку, что устроила на собственных коленях. — Смотреть на тебя противно. — Серьезно, братан, все из-за того случая с ночным параличом? — теплая рука Юджи накрывает его плечо и чуть тискает его. Приятно. Нет, ну не мог он рассказать весь этот бедлам, особенно учитывая, что Итадори буквально носит в себе его головную боль. Если дать Сукуне хоть намек на все… вряд ли ситуация улучшится. — Не скажу, что с восторге от чучела, которое выглядывает во время моих ночных кошмаров из-за угла, — он щиплет кожу на предплечье, жалкая попытка, в сон клонит все сильнее и сильнее. «Пункт назначения» — последняя шаткая надежда, не открыть глаза в самый неподходящий момент. Мегуми знает. Второго отказа в такой ситуации уже не будет. // — Как твое самочувствие, дитя? — ей всегда было интересно сколько ему. Тайна покрытая семью печатями. Все что ей известно… это не первое тело. И методы переселения у господина Кендзяку весьма радикальные. Взгляд с самого начала цеплялся за швы, сейчас они почти привычные. Она видит его не так часто, как при… Онду. — Намного лучше, — не вранье, и не правда. Теруко рефлекторно дергает себя за прядь смотря на то, как золото чужих волос сияет на солнце. — Как Вы и обещали, ежемесячные кровотечения меня не беспокоят. Это был отчаяный шаг. С последствиями. В лучшую сторону, чем у тех девушек, которым посчастливилось понести от прошлого господина. Теруко думает, что лучше так. Нет кровавых лун, нет детей. И боли тоже нет. Снадобье проглоченное в попытке выжить сделало ее пустоцветом, не самая плохая участь, если подумать. Да и если здраво рассуждать… новый Господин не жаждет потомства, как предыдущий. Значит плюсов ее в положении и того больше. — И все? Не желаешь вернуть своему чреву способность рождения? У него неприятные вопросы каждую встречу. Он предлагал вырезать что-то внутри, чтобы наверняка, а не иссушать до основания, но путь наименьшей боли казался легче и вот… В саду так тихо. И почему именно она? Теруко касается цветущего пиона отводя взгляд от шамана напротив. Он гостит у них второй день и стоит вниманию Сукуны-сама ослабнуть, как господин Кендзяку обязательно материализуется рядом с ней. Или поваром. Что связывает их с Ураумэ? Еще один секрет, в который Зенин никто посвящать не собирается. Может она тоже проглотила что-то, что даровал ей странствующий маг? А может в их отношениях кроется нечто более глубинное. — Почему Вы постоянно мучаете меня этими вопросами? — потому что никто другой не согласился. Она знает этот ответ. Но смелость, пробивающиеся ростки от чужих решений, берут свое. У него желтые глаза и в этот раз он украл тело иноземца. — Думаю, Господин Сукуна будет больше рад Вашему обществу. — А ты не рада мне, дитя? — лукавая улыбка припрятанная в рукавах. Свежие шрамы на лбу. Интересно, они будут гнить, как в позапрошлый раз? — Вы меня пугаете, — это тот ответ, который ему понравится. Теруко остается только нырнуть под тень козырька гарема. — Дитя, а ты не знаешь, что случилось с твоим прошлым владельцем? — вопрос прилетает в спину. Легче сделать вид, что его она не услышала. Половицы нагрелись, Теруко скидывает высокие гэта и ныряет в прохладу помещения. Что случилось с твоим прошлым владельцем? Сердце стучит почти у самого горла. Он не знает… И хотелось бы, чтобы не узнал. Ладони нервно комкают ткань кимоно… Чужое внимание чересчур сильно утомляет. И тревожит. Господин Кендзяку дал ей уйти. На этот раз. Но кто знает, что будет вечером? // К четвертому фильму открывается второе дыхание, к пятому он начинает ненавидеть спецэффекты. А еще свою дурную голову. Он не знает сколько времени, только рассвет вдалеке намекает на то, что Итадори и, переодически дергающая во сне ногами, Кугисаки, правильно отрубились еще в начале четвертого фильма. Попытка проснуться, пройдясь до уборной, выпить еще воды и снова сесть на край кровати. Если он уснет и свалится с нее, это не так уж и плохо. Звук ломающихся костей, неестественная мясорубка. Может быть с ним что-то не так. Он столько раз видел что-то подобное или около в жизни, что киношный ужас вызывает зевоту и легкую тошноту на моменте раздробленного черепа. Говорят, что в двадцать пятом году выйдет еще часть. Мегуми устраивается в максимально неудобной позе с единственной надеждой на то, что до чужого пробуждения он сможет продержаться. В конечном счете, он всегда может врубить «Бивень», и вот тогда отсутствие сна точно гарантировано. // — О, так это последнее предупреждение? Или пустой сосуд все-таки продается? Мерзость. Такие, как Кендзяку не должны жить, есть в этом что-то противоестественное. Более отторгающее, чем любое гниющее проклятье. Свежие швы на теле бывшего иностранного купца чуть воспалились, его техника была, завязана на воде. Рисовое вино в пиалах дрожит. — Если ты что-то не расслышал с первого раза, шаман, это твои проблемы. В следующий раз, я выскребу этот комок розового желе из этого черепа и оставлю запекаться на солнце. Сосуд. Падальщик что-то чувствует, Теруко — невинная оболочка, приготовленная для кого-то. Буквально его слова, почти ноль техники. Но она могла бы помочь, дитя знатного рода, с ее памятью и всем что она знает, из этого тела для Кендзяку вышел бы славный шпион. Черный гладкий камень ложится на доску. — Как при старине Онду тут не будет и все же, я бы перекупил пару экземляров. — Поищи экземпляры на невольничьем рынке, — белая оборона, игра почти вслепую. Паразит задумчиво наматывает светлый волос на палец. — Или как это тело, укради, мне плевать откуда. — Главное чтобы я не трогал твой цветник, — тонкий намек. Цветник из обнищавших аристократских дочек, выкупленных иноземных принцесс, девочки без проклятой энергии урожденные там где это так ценится и проданные за гроши. Цветник, что может сыграть на руку. В любой момент. Только почему из них всех… именно она? — Ах, Рёмен… Черные камушки на доске заполняют слишком много. — Что насчет того, чтобы узнать у цветка не хочет ли она уйти со мной? Ты же не будешь ограничивать девочку? У тебя таких много… Острие катаны упирается в чужую шею. Предупреждения закончились. — Господин? — вежливый поклон, звон голоса из-за спины. И почему с тобой так много проблем, шаманка? — Вы звали? Кендзяку сияет даже больше, чем начищенные медяки на рынке. — Дитя мое, не составишь нам компанию в игре? Мне кажется, нам как раз не хватает судьи, — он двигает татами к девушке, чтобы та уселась рядом. // Если честно, рано или поздно его мозг начнет делать скриншот, каждый раз, как он слышит звуки с которыми камешки для го двигаются по доске. Вот как сейчас. Нога нервно дергается под столом, а желание встать и уйти зудит под кожей. Пахнет жжеными свечами и немного сладостью фруктов, ладонь рефлекторно ныряет в тарелку с едой извлекая оттуда что-то смахивающее на аналог нектаринов. — А к тому же, ты могла бы путешествовать. Не быть ограниченной четырьмя стенами, одним лишь этим миром и ролью игрушки для удовольствия, — это сейчас… ему? Мегуми надкусывает фрукт, попытка заставить хотя бы это тело проснуться, на доске не шуточная борьба. Делать ставки на победителя рано. Челка застилает глаза, а рядом, по правое плечо, звучит знакомый смешок. — Я сказал что-то смешное? — у незнакомца тягучий, едва ли рычащий акцент. Фушигуро стреляет взглядом на новое лицо. Европеец. Проклятая энергия отдается гулом, он намеренно показывает насколько силен, будто пытается заглушить Двуликого. Сок от нектарина стекает по пальцам и крупные капли бьются о деревянный столик. Не то чтобы Мегуми дожидается ясности от Сукуны в ответе на молчаливый вопрос, что это за странный тип, но… кажется, ему весело наблюдать за тем, как в уши пытаются нассать Теруко, да не выходит. Извините, свет горит, но в доме другой хозяин. Чужая рука тянется чтобы стереть сок от нектарина с губ девушки. Тело инстинктивно отклоняется настолько далеко насколько возможно. — Теруко? — вежливо и с нажимом. Будто это должно заставить бояться. — Вы играете черными? — выплевывая косточку в руку интересуется Фушигуро. Катана рядом с Рёменом намекает, что игра шла нихрена не мирно. Что тут вообще… не важно. Если они втроем, есть шанс свалить. — У меня плохие новости, потому что вы проигрываете. Европеец приподнимает брови и окидывает его с ног до головы, будто видит впервые. А можно руку помощи? Не четыре, хотя бы одну. — Кошка отрастила когти? — Скорее, эта собака кусается, — это вишня? Как славно. Солнце почти скрылось за горизонтом, Мегуми тянется за ягодами сгребая их в ладонь. — Мне посидеть еще, или в моих услугах как в развлекательной программе больше не нуждаются? — А как же представиться? — тянет наигранно оскорбленно незнакомец. — Как-то не вежливо. Вы появились за нашим столом так внезапно. Ладонь Сукуны мягко сжимает колено Мегуми под столом. Сила. Проклятая энергия, как волна жара от костра прокатывается волной. Неприятно. Как ожог. Хочется свести лопатки и чуть прикрыться. — Девушка же сказала, что хочет уйти. Пусть идет. Тем более, — ленность большой кошки, что откусит часть бедра глупой зебры. — Наша маленькая судья права, ход партии далеко не в твою сторону, Кендзяку. — Как грубо, — опасно. Что-то неприятно щекочет затылок, взгляд изучает шов нитей на лбу. Будто… кто-то вскрыл чужую голову и подселил туда что-то. — Не дашь мне отыграться? Нити тянуться по кругу. Что это… такое? — Снесу твою пустую голову, если не уберешься с моей территории сейчас. Вежливый прием окончен, — почти звериный рык. Хватка на ноге становится болезненной. Собственная рука ложится поверх руки Двуликого. Жест, что не укрывается от незнак… как его назвали? Кендзяку? Мужчина неспешно поднимается, отряхивая одежды. — Мы еще встретимся, милый друг, — что-то гадкое, как слизняк, что заползает за шиворот из кустов. — До свидания, юная леди. И передавайте привет моему милому контрактёру. Напряжение, что звучит эхом удаляющихся шагов можно есть ложками. Его на год вперед хватит. Прикосновение к коленке ослабевает. — Я снова не вовремя? — опираясь локтем на столик, интересуется Мегуми. На лице Рёмена сменяется слишком быстро несколько эмоций подряд. Странное зрелище, почти завораживающее. Напоминает, что когда-то давно он и вправду был человеком. — Ты всегда вовремя, шаман, — он поднимается на ноги, хрустит костями и подбирает с пола катану, наконец пряча ее в ножны. — Пойдем отсюда. Тебя ждут твои покои. Как… осторожно. Горсть вишен в руке, Фушигуро прячет в рукава темного кимоно. Остается понадеется, что по пути он не раздавит ягоды и те не испачкают ткань. // — Не надумала ничего нового за три дня своего отсутствия? А он… должен был? Мегуми упирается ладонями в двери покоев, что были отведены Теруко. Просторные, тихие, наполненные ее любимыми вещами. Комната фаворитки не иначе. А что он должен сказать? У него вопросов море синее? Кто этот шаман, что ушел в никуда? Контрактёр? Почему чужака так интересовала Теруко и… сладкий фруктовый привкус оседает в уголках губ и на корне языка. Сукуна задает сложные вопросы, на которые Мегуми не уверен, что может дать ответ. — Я знаю, что ты из себя представляешь. Знаю, что люди вещи и игрушки для тебя, как и знаю, что угрозы про… съесть меня не просто угрозы, — Фушигуро складывает руки на груди, стараясь в полумраке не смотреть на Сукуну. Потому что тот… смотрит. Изучает. И ждет каждого слова. — И знаю какой ты там, в моем времени. — Отталкивающий? — Жестокий, — но не здесь, не сейчас, не с Мегуми и точно не с Теруко. — А здесь, даже при учете всего, что я знаю о тебе… ты другой. И это… влечет к тебе. Часть меня хочет воткнуть катану тебе поглубже в сердце. Он даже не дергается, когда чужие руки обхватывают его плечи. Вторая пара рук тянет Мегуми за подбородок. Смотри. Имей совесть сказать это все в лицо. Пусть посмеется. Пусть наврет. Пусть это будет такая явная ложь, и Мегуми протрезвеет, осознавая в какой именно кабале он оказался. — А другая часть? Ты знаешь ответ, не обязательно тащить его клешнями. — Остаться с тобой. Наедине, — как тогда, когда его выкинуло в тело Теруко Зенин. Только сейчас Мегуми не пьян. Он стоит в темноте коридора, разглядывая тлеющие угли чужого взгляда. Острая насмешка, должна привести его в чувство. Должна же. — Я не расслышал, шаман. Повтори, — он наклоняется, почти вплотную, не оставляя шанса сбежать и тянет к себе, поднимая на руки. Невесомость, беспомощность и жар большого горячего тела. — Мне кажется послы… Пальцы дергают Сукуну за широкий ворот одежд. Это меньше поцелуй, больше привычная драка. Мегуми целовался в последний раз в нормальной, обычной школе, когда ему было пятнадцать и алгебра была проблемой. Он тогда столкнулся острыми коленями с коленями одноклассника, слепо мазал губами вдоль чужих губ. Было мокро и больше странно. Тут… Его будто пытаются направить в нужное русло, пока он борется. Слишком маленький в этом теле, но слишком отчаянный. Он цапает Двуликого за нижнюю губу пока не чувствует, как кровь мешается со слюной. Низкий, отдающий гулом стон, эхом звучит по пустому коридору. — Достаточно громко? — не отводи взгляд. Не убегай. Не… Мегуми думает, что сердце Теруко звучит так ужасно… быстро. Будто вот-вот остановится. Будто… — Я бы еще послушал, — двери покоев открываются, а Мегуми падает. — Послушал бы, как запоешь ты. Не в кроличью нору. … а, кажется, с кровати. Он просыпается, даже меньше, чем на долю секунды. Оранжевый диск рассвета за окном, черный экран компьютера и… реальность играет с ним злую шутку, накладывая одно на другое. Обруч татуировок на руке, что заботливо не дала свалиться ему с кровати и… — Ты со мной, Зенин? — утробное мурчание, лихорадочный голодный блеск. Из рукавов выкатываются спелые ягодки вишни. — Да, — на один раз. Один. Точно ничего не случится, если он на трезвую голову, один раз, позволит всему этому произойти. Сукуна все равно не узнает, что это он.