Рассвет

Полночь в Вероне пахла железом и кизилом. Площадь, ещё днём утопавшая в шелках торговцев, теперь кишела тенями с клинками. Факелы Монтекки и Капулетти метали на стены кровавые блики, а под ногами хрустели разбитые флаконы с духами — чья-то погубленная нежность. Меркуцио, прислонившись к колонне усыпальницы Эскалов, смотрел, как Бенволио сталкивает в фонтан юнца Капулетти. Фиолетовый дублет был расстёгнут до пояса, обнажая шрам от прошлой стычки с Тибальтом — тонкий, как улыбка. — Ромео! — крикнул он, заметив друга в арке. — Брось целовать тени, Джульетта спит! Или... — голос стал сладким, как отравленное вино, — ты уже мечтаешь, как её кузен перережет тебе горло? Толпа вдруг расступилась, словно море перед лезвием корабля. Тибальт. Его алая накидка развевалась, как знамя на ветру войны. Мечом он указывал на Монтекки, но взгляд — чёрт возьми — сверлил Меркуцио. — Трус! — рявкнул он, обращаясь к Ромео. — Ты прячешься за шутами? Меркуцио засмеялся так громко, что несколько бойцов опустили оружие. — Кот Капулетти! — он сделал сальто через перила, приземлившись в двух шагах от врага. — Ты сегодня особенно ярок. Небось, Джульетта вышила тебе рубашку? "Смерть Монтекки" крестиком на груди? Тибальт вздрогнул, будто ужаленный. Меч взметнулся, разрезая воздух у самого горла насмешника. — Заткнись, — прошипел он, и Меркуцио заметил, как дрожит его запястье. — Или я... — Убьёшь? — юноша приставил собственный кинжал к своей груди, там, где сердце. — Давай же, драгоценный. Покажи своей семье, как ты режешь глотки беззащитным. Что-то дикое мелькнуло в зелёно-карих глазах. Тибальт рыкнул, бросившись вперёд. В последний момент Меркуцио развернулся и достал тонкий меч – подарок госпожи Монтекки. Их клинки скрестились с визгом, высекая искры. — Ох, какая страсть! — Меркуцио отпрыгнул на гробницу Святого Петра, продолжая дразнить. — Ты всегда так ухаживаешь? С металлом у горла и пеной у рта? Удар. Ещё удар. Алый клинок рассек рукав Меркуцио, обнажив белоснежную кожу. Тибальт внезапно замер, будто увидел нечто запретное. Этим мгновением воспользовался нападающий Монтекки — его меч уже летел к спине юноши в красном. — Нет! — зарычал Меркуцио, бросившись к соратнику. Кинжал отвёл удар, но лезвие Тибальта вонзилось ему в бок. Тишина. Кровь — такая яркая в свете факелов — растеклась по ткани. Тибальт выронил меч, но тут же поднял его и встал в стойку. — Зачем ты... — начал он грозно, но насмешник перебил его, заливаясь смехом: — Видишь? Жизнь поэта всегда так коротка, но так беззаботна! Но только если поэт не Монтекки, а убийца не Капулетти.. — он кашлянул темной жидкостью, которая, капая на землю, отливала цветом Меркуцио, — В цвет рубахи. Поэтично, не правда ли? Ночь уже входила в свои права, являя присутствие опасности, смерти. — Ты идиот, — прошипел Тибальт, и в голосе впервые прозвучало что-то кроме ярости. — Я же не... — Хотел этого? — Меркуцио ухмыльнулся, слабеющей рукой срывая с шеи Тибальта алый шарф. — Знаешь, что говорят о кошках? — Он обмотал ткань вокруг своей раны, подмигнув. — У них всегда есть жизнь в запасе. Не радуйся, Капулетти, я ещё отомщу.. Сзади раздался рёв синьора Капулетти. Тибальт резко выпрямился, опустив окровавленный меч. Перед глазами мельтешили фигуры юношей и девушек, раздающих последние тумаки противникам, а неприятная сырость ног доставляла неудовольствие. Пара Капулетти, еще совсем молодых, подошли чуть ближе к Тибальту; он почувствовал вторжение на свою территорию и прошипел, вглядываясь в, видимо, старшего: — Убирайся, этот мой. Фиолетовый шут уже пополз к арке, смеясь сквозь боль. Смеялся, пока Тибальт, словно демон, рубил всех, кто пытался его преследовать. Смеялся, пока не рухнул во дворе заброшенной часовни, прижимая к ране украденный алый шарф. А на площади Тибальт, впервые за жизнь, кричал "Монтекки!" не потому что ненавидел, а чтобы заглушить вой собственного сердца.

***

Улицы Вероны выдохлись. Даже луна спряталась за тучами, будто стыдясь того, что освещала. Тибальт шагал через осколки ваз и обрывки плащей, не обращая внимания на хруст под сапогами. Его алый шарф исчез вместе с Меркуцио — кража, которая жгла сильнее раны. «Что будет, если узнают? Дядя относится к Монтекки снисходительно, но что будет, если этот поэт и вправду душу Богу отдаст? Будет война, причем не шуточная. Бедная Джульетта не сможет встречаться со своим Ромео, будь он проклят. Или смерть? Моя смерть после тяжкого преступления, покушения на чистую кровь?» Мысли кружили в голове, от них был практически физический дискомфорт. Они жужжали, как мухи, перелетая с одной части мозга на другой.. Заброшенная часовня стояла, словно призрак, с выбитыми витражами. Во дворе, среди бурых листьев, фиолетовый силуэт сливался с тенями. Тибальт остановился, сжав кулаки. Меркуцио лежал на боку, обмотав его алый шарф вокруг живота, как насмешливый трофей. Кровь пропитала ткань, превратив багрянец в чёрный. Капулетти подошёл к телу, поправляя шевелюру, уже немного поседевшую от постоянных стычек. — Вставай, — Тибальт пнул Меркуцио сапогом в бок, но тот лишь глухо застонал. — Притворщик чертов. Ответом было молчание. Тибальт вскинул бровь, обдумывая происходящее. Затем присел на корточки, резко перевернув Меркуцио на спину. Лицо врага, всегда такое оживлённое, теперь напоминало восковую маску. Пухлые губы побелели, но даже в полумраке казались насмешливо изогнутыми. — Что, болит? — спросил Тибальт, тыча пальцем в окровавленную повязку. Голос звучал плоско, будто он спрашивал о цене вина. Тишина. В целом, логично, что болит – зачем спросил-то.. Рой мух, а может и другой мошкары, постепенно усиливался. Тибальт наклонился так близко, что курчавые волосы Меркуцио коснулись его щеки. Дыхание — слабое, прерывистое — пахло железом и чем-то сладким, как испорченные сливы. Тибальт выпрямился, лицо исказила гримаса. — Чёрт, ты издеваешься? Он чуть замешкался, но всё же подхватил тело, ожидая сопротивления, насмешки, укуса — но Меркуцио обвис, как тряпичная кукла. Голова запрокинулась, обнажив шрам на шее — след от их первой схватки. Тибальт стиснул зубы, шагая к северным воротам. Теперь в голове строчкой шли отборные ругательства. Дом его родителей прятался за стеной дикого плюща. Двухэтажный, когда-то ослепительно белый, теперь его стены покрывали трещины, как морщины на лице старухи. Но плющ был аккуратно подрезан, а ступени крыльца — вымыты дождём и чьей-то настойчивой рукой. Тибальт пнул дверь плечом, озираясь по сторонам. После того, как оставшихся «бунтарей» разогнали по домам подзатыльниками, на улицах было подозрительно тихо. Внутри дома пахло лавандой и старостью. Или сыростью?... Пыльные шторы цвета выгоревшего золота висели криво, но на полу не было ни соринки. В гостиной, под слоем пыли на каминной полке, стояли две серебряные чаши — те самые, из которых его родители пили вино по вечерам. — Гниль, — проворчал он, спуская Меркуцио на кровать с облезлой парчой. Дом молчал в ответ. Обои с цветочным орнаментом пузырились, но книги на полках стояли ровно, корешки аккуратно вытертые. На втором этаже, куда Тибальт поднимался лишь пару раз в год, спальня родителей сохраняла ту же обстановку: кровать с балдахином, шкатулка с фамильными печатями, портрет отца в доспехах. Но здесь, внизу, юноша пытался создать что-то своё: вычистил кухню, принёс дров, заделал дыры в крыше соломой. Конечно, было над чем поработать, но к этому времени можно будет и женой обзавестись. Меркуцио дёрнулся, кашляя кровью. Тибальт отпрянул, будто обжёгшись. Деревянный пол так просто не отмоешь от крови. — Умри — избавь меня от хлопот, — прошипел юноша, поворачивая голову шута набок. Захлебнуться в собственной крови - это самая позорная смерть. Капулетти расстегивал рубаху юноши аккуратно, но с неё всё равно отлетело половина пуговиц. То ли одежка плоха, то ли руки слишком сильно дрожат. Рана оказалась неглубокой, но коварной — клинок прошёл вдоль ребра. На белоснежной коже, в некоторых местах покрытой синими синяками, слишком сильно выделялся алый цвет. Тибальт промывал разрез вином, ворча сквозь зубы: — Какой же идиот... Если Князь узнает об этом — нам всем придется тяжко, а особенно мне. Ты об этом не подумал? Кто будет надирать тебе задницу в стычках, а? Да даже этот поганый Ромео не может держать тебя в узде. Друзья, а лечу тебя я. Только попробуй тут сдохнуть, мало не покажется... Меркуцио внезапно вздохнул полной грудью. Глаза не открылись, но губы дрогнули в намёке на улыбку. Тибальт пытался понять: это предсмертная агония или невероятная дерзость смерти, держащей за горло. — Тибальт... — прошептал он, и Капулетти замолчал, застыв с тряпкой в руках. — Что? — Тибальт наклонился, неосознанно сжимая окровавленную ткань. — ...ты всё ещё пахнешь псиной, — скривился в усмешке Меркуцио, прежде чем снова погрузиться в забытьё. Тибальт швырнул тряпку в стену. Осыпавшаяся штукатурка засыпала портрет матери, но ему было всё равно. Он схватил кувшин с водой, чтобы облить насмешника, но поставил его на пол, скрипя зубами. Взял одеяло с собственного узкого и накрыл Меркуцио, грубо поправив складки. — Помрешь — убью, — пробормотал он, садясь на пол у кровати. За окном завыл ветер, играя на треснувших витражах, как на флейте смерти. Тибальт не спал. Следил, как поднимается и опускается грудь врага. Считал удары собственного сердца, слишком громкие для тишины этого дома. Он не заметил, как сам потянулся к темному локону, упавшему на лицо врага. Юноша не осознавал, как крутит его между пальцами, пока прядь не выскользнула, будто живая. — Ненавижу, — прошипел Тибальт в темноту, но дом, хранящий секреты мёртвых, не выдал его. А Меркуцио, даже во сне, улыбался.