Сегодня ведет Изуку

— Каччан, можно сегодня я буду вести? — Мидория медленно садится на край кровати, где, удобно устроившись, почти лежит Катсуки. — Ты и так ведешь, считай, *всегда*. — спокойно отзывается Катсуки, скучно листая книгу. — Нет, в плане… буду делать как хочу, полностью. Бакуго, не закрывая книгу, переводит взгляд на Мидорию. Он выглядит довольно серьезно… Опять что-то придумал? Не то чтобы он ограничивал Изуку в его действиях, наоборот, Изуку чаще всего и делал так, как хочет, даже игнорируя Катсуки. Но не в негативном ключе. Если Катсуки мог попросить быть резче или жестче, Мидория мог либо выполнить его просьбу, либо наотрез немо отказываться и все равно медлить. Не сказать, что это было… плохо. Наоборот, это могло даже заводить. Но Бакуго вслух этого никогда и ни за что не признает. Видимо, в этот раз он хотел вообще делать все по-своему, и ни одной просьбы не выполнит как не проси. Ну, что ж… На самом деле было интересно, насчет чего так уверен Мидория, раз просит о таком. Думает, что справится и доведет Катсуки сам? Любопытно… Поэтому Катсуки соглашается. Почти не раздумывая, говорит короткое: «Ладно», и видит искорки в глазах парня. Тихо усмехается и думает, что ночь обещает быть интересной. Или вечер. Смотря сколько Изуку планирует медлить. Но оно не заставило себя долго ждать.

***

Когда Изуку успел оказаться меж раздвинутых ног Катсуки — обоим неизвестно, но вот веснушчатый уже лезет ему под футболку и аккуратно проводит пальцами по разгоряченной коже. Мягко, почти невесомо, до мурашек. Блондин смотрит на подозрительно хитрую улыбку на его лице, переводит взгляд на руку, блуждающую у него под футболкой, и начинает дышать чаще. Крепкие и сильные руки Изуку сейчас держат его так… нежно, словно боясь сломать. И действия его чрезмерно аккуратны, будто Катсуки сделан из хрупкого фарфора и треснет от любого непродуманного движения. Эта медлительность очень раздражает, но вместе с тем в этих касаниях чувствуется безмерная забота и любовь, которые иногда не выразить простыми словами. То, как Мидория плавно снимает с Каччана футболку, то, как восхищенно смотрит на его обнаженное тело и еле ощутимо дотрагивается, чтобы будто бы понять, что он и правда не спит. То, как благодарно он смотрит на тихого Каччана, который еще ни разу не сказал поторопиться. Такая близость всегда очень чувственная и хочется ущипнуть себя, чтобы не перепутать ее с фантазией. Даже когда Изуку медленно касается губами его нежной шеи, щекотно проводит носом и горячо дышит, Катсуки не говорит ничего, только запрокидывая голову назад и открывая себя еще больше. — Каччан, от тебя очень вкусно пахнет. Я бы съел тебя… всего. — горячо, шепотом проговаривает Мидория, и у Катсуки пробегают мурашки по спине. Собственные ноги машинально обхватывают его талию, Изуку случайно дергается вперед из-за этого, но темп абсолютно никак не меняется. Он продолжает плавно идти вниз, словно заново изучая такое до боли родное тело, которое содрогается резко от прикосновения носа Мидории к груди. Снова бегут мурашки, он неожиданно кладет руку под поясницу блондина и придерживает его там, не намного приподнимая, чтобы нежным поцелуем припасть к его груди. Двигается ближе, к чувствительному соску, горячим языком облизывает его и усмехается, когда Катсуки под ним начинает дрожать, сжимая в руках простыни кровати. Он так молча благодарит Изуку за его нежность, ведь вслух он этого никогда не скажет. И Изуку это знает. Он снова дергается и рвано вскрикивает, когда вместо ласкового поцелуя Изуку прикусывает и тут же зализывает покрасневший сосок. Он жмется ближе, рукой закрывает лицо, но продолжает наблюдать за увлеченным процессом Изуку, моментами хмурясь от его усмешек на вставшие «бусины» Катсуки, но так ничего и не говоря. Изуку продолжает заботливо играться с его грудями, целуя, словно, каждый сантиметр, боясь упустить пустое место, и редко, будто случайно, проводит языком по чувствительным соскам. Рука его все также гладит чужую спину, а Бакуго дрожит под ним. Дрожит от этой надоедливой пытки, от этих нежных прикосновений, настолько медленных, что хочется нарушить эту безумно интимную тишину, разбавленную только его томными вздохами, но что-то не дает ему этого сделать. С одной стороны он хочет быстрее и жестче, но с другой он настолько расслаблен и не зажат, ему настолько приятны эти, кажется, вечные ласки, что голос пропадает в собственных вздохах. Его немая реакция говорит сама за себя, ему даже не стоит пытаться, и Изуку понимает это, отстраняясь от торса Катсуки и медленно приближаясь к его лицу. Красному и расслабленному, с приоткрытыми губами и опущенными веками с дрожащими ресницами. — Каччан сейчас очень красив. Чрезвычайно, безмерно… — и слабо целует в уголок губ, немного дразня. Катсуки недовольно их сжимает и чувствует нежное прикосновение к своей шее, волосам, а потом и мягкие губы на своих собственных. Как только Изуку убирает руку из-под его спины, блондин обвивает его шею, притягивая ближе к себе, пока свободная рука парня блуждает по его телу, щекотно проходя по бокам и животу, а после останавливается на внутренней стороне бедра. Гладит нежную кожу, пока Бакуго вылизывает его рот, тихо скулит в поцелуй и жаждет еще больше прикосновений. Его бросает то в жар, то в холод, он не может понять, почему так сильно кружится голова и дрожит собственное тело, а сам он ничего не может (или не хочет?) возразить этой бесконечной заботе и нежности, что проскальзывает в каждом действии Мидории, что бы он ни делал. В какой момент Катсуки так разнежился? Может, когда Изуку одним лишь своим взглядом в самом начале дал понять, что сегодня он будет очень и очень медленно доводить Катсуки до предела? Или когда из его рта снова полилась похвала для Катсуки? Без понятия, может быть, вообще тогда, когда его прикосновения показались слишком осторожными и мягкими, что Катсуки не смог ничего сказать о том, чтобы он пошевеливался. Но в любом случае эта тишина, разбавленная лишь негромкими чмоками и прерывистым дыханием Бакуго, была очень интимной и приятной, и она была на руку Мидории. Когда Изуку отстраняется, чтобы лишний раз еще и полюбоваться своим мужчиной, тот разочаровано вздыхает и неосознанно дергается вперед, но Изуку лишь говорит: — Любимый, давай снимем с тебя все лишнее, чтобы я мог продолжить. И снова он делает все аккуратно и медленно, будто боясь навредить: сначала разводит ноги Катсуки, державшие его за талию, потом немного торопливо отодвигается, чтобы снять с него низ; но руки у него не дрожат, в отличие от разгоряченного тела Катсуки, который старается следить за всеми его действиями. Голова кружится, но после становится как будто легче, ведь теперь ему не тесно от домашних шортов и трусов, что безразлично выбрасывает Изуку куда-то в сторону. Сейчас он нежен и внимателен только со своим Каччаном. — Расслабься, милый. И, Каччан, разведи ноги, пожалуйста. — ласково и словно бархатно проговаривает Изуку, проводит исполосованными пальцами по животу Катсуки вниз, переходит к нежной коже на внутренней стороне бедра. Вызывает мурашки, и Бакуго не может сделать ничего, кроме как послушаться и открыться ему. Мидория еще немного отодвигается и наклоняется вперед, между ног своего лежащего мужчины, с улыбкой целуя головку вставшего члена, с наслаждением проводит по ней языком, и Бакуго прошибает током. Во время таких ласк он всегда задавал темп сам, и Мидория не был против. Наоборот, ему это как будто нравилось. Вот мазохист. Но сейчас все по-другому, и Бакуго это понимает, как бы ему это не нравилось. Изуку кладет обе руки на бедра Катсуки, придерживая их и оставляя его слишком открытым, и одной рукой блондин прикрывает лицо, чтобы не показывать свое смущение. Изуку этому тихо усмехается и наконец начинает. Он медленно, чертовски медленно проводит языком по всей длине члена, тело под ним содрогается, а ноги пытаются свести вместе, но встречают сопротивление. Изуку облизывает мошонку, ласкает яички, а потом снова поднимается выше, к чувствительной головке, и специально останавливается там, всасывая ее, и от ощущения горячего и жаркого рта Катсуки снова дрожит и хочет сомкнуть колени, но тут же скулит, когда Изуку поднимается. — Каччан, не своди ноги, я хочу сделать тебе хорошо. Милый, позволь мне. — Бакуго смотрит на него и теряется, сжимает в руке простынь кровати, чуть ли не поджигая ее, и отворачивает голову, зажмурившись. Мидория ласково гладит его по внутренней стороне бедра, благодарит, возвращается на свое место — у члена своего мужчины. Почти невесомо целует кожу рядом, переходит к бедрам, с довольными чмоками углубляет поцелуи, оставляя мокрые от слюны и красные пятна на светлом теле. И нельзя не сказать, что эти щекотные поцелуи все еще наполнены желанием и безмерной нежностью, которую Катсуки может дать только его Деку. Его язык всегда был шаловливым, но когда дело касалось минета, Изуку выходил за пределы. Он облизывал, ласкал, широко проводил им по чувствительной коже, и Катсуки забывался. Он словно полностью становился сплошной эрогенной зоной, где не дотронься — его прошибет током и тело будет так сладко дрожать, что Изуку будет стараться делать больше, лучше. Будет брать полностью, почти не жалея себя, пока не почувствует еще больше дрожи, не услышит еще рваных вздохов и всхлипов. И сейчас он делает также. Катсуки уже чувствует, что выступают слезы, щеки его краснеют, а внизу он утопает в жарком рту Мидории, извивается на постели, не в силах лежать на месте. Изуку очень медленно и приятно оттягивает эту пытку, в нужный момент выпуская изо рта твердый член, когда Бакуго особенно часто начинает дрожать, а потом разочарованно скулит себе в кулак. Ну зачем он так делает? — Деку, я… Агх, я сейчас… — первое, что говорит Катсуки за этот вечер, и с членом во рту Изуку одобрительно мычит, и это становится концом для него. Бакуго не сразу начинает осознавать, что Изуку поднялся и сейчас медленно вытирает губы тыльной стороной руки, и он слышит, как тот глотает, а на веснушчатых щеках выступает румянец. Проглотил… Блять, только это заставило Катсуки снова чуть ли не воспылать. Но сейчас его тело очень расслаблено и напряжено одновременно, а Изуку опускается к нему лицом, мягко целуя в щеку и с улыбкой наблюдая за закатившимися глазами Каччана после оргазма. Он еще несколько раз целует его в лицо: в уголок рта, в дрожащие ресницы, в висок, в нос, в лоб, и спускается к самим губам, также нежно чмокая, пока Катсуки не придет в себя. Его ноги все также раздвинуты очень широко, в руках он сжимает простыни кровати, а над ним нависает этот задрот… чьи действия все-таки очень приятны. Может быть, Катсуки нравится не только грубо… Но это может быть. Он хмурится, смотря ему в глаза, которые будто сами улыбались, вяло цокает языком и отпускает простынь. С немного грустным взглядом Мидория облизывает его нижнюю губу, как бы спрашивая, можно ли продолжить. И Катсуки хочется подорвать ему лицо, несмотря на всю подаренную нежность, за то, что он в нем сомневается. Он слегка раздраженно прикусывает его язык, вызывая удивленный вздох, а потом довольно усмехается, замечая небольшое замешательство на лице Изуку. Но это замешательство также быстро сменяется слишком… заботливым выражением. Изуку мягко улыбается и снова опускается вниз, на этот раз к нижней части торса Бакуго. Его тело слишком чувствительно после оргазма, и он вздрагивает, стоит Мидории провести языком по животу, тут же с любовью целуя. Он тихо усмехается этой милой реакции Каччана, еще несколько раз слабо целует в другие места, и Бакуго, не успев оправиться от того, что уже кончил, вновь возбуждается, и член наливается кровью. — Каччан, мне нужно, чтобы ты встал на четвереньки, — Бакуго тут же прошибает током. Это еще зачем? — Любимый, ты же сможешь сейчас это сделать? — чертов Деку… Катсуки, полный смущения и негодования, медленно переворачивается на дрожащих руках и ногах, пока Изуку снова не начинает говорить, — Да, давай, Каччан. Не стесняйся, милый, пожалуйста, — и как же он восхищенно вздыхает, стоит Катсуки приподнять бедра и прогнуться в пояснице. — О, боги… Как всегда прекрасен, Каччан. Хороший мальчик, спасибо. Такой послушный. Блондин зарывается лицом в собственные руки, он полностью дрожит, но потом становится легче так стоять, когда своими сильными руками Изуку аккурат берет его за бедра, так легко придерживая даже без причуды, будто Катсуки ничего не весит. Бакуго зажато мычит, и Изуку раздвигает его ягодицы, медленно и широко проводя языком между ними. Катсуки пропускает стон, дергаясь вперед от неожиданности, но Мидория слишком крепко его держит, даже не давая толком пошевелиться или отстраниться. Из-за Изуку тело Катсуки прошибает каждый раз, стоит ему провести по розовой ложбинке или сильнее сжать его бедра или ягодицы. Казалось, что его отпустило, но перед глазами снова все кружится и Катсуки обреченно вздыхает. И этот вздох переходит в приглушенный стон, когда Изуку языком проникает внутрь, сильнее раздвигая упругие ягодицы и впритык припадая между ними. Господи, Катсуки не может понять, из-за чего так трясутся ноги. От смущения из-за позы? Или из-за этой проклятой стимуляции, когда его тело еще не полностью пришло в себя после оргазма? Одно другому не мешает. А, может быть, забота, присутствовавшая в каждом действии Мидории, заставляла Бакуго так реагировать? Эта нескончаемая нежность, которая чувствуется даже в сексе? Секс должен быть горячим, с нотками нетерпения и грубости, но за весь процесс Изуку ни разу не заикнулся о себе. Он сейчас заботится только о Каччане и, между прочим, уже довел его до одной кульминации. И, даже не успев оправиться, Катсуки снова загорелся. Все-таки, в Изуку много что заводит. А особенно его упертость. Блондин стонет себе в руки, но даже они не могут заглушить эти звуки страсти, а пошлые причмокивания со стороны Мидории только добавляют масла в огонь, и колени его разъезжаются в стороны от накатившей внезапно слабости, и какой же разочарованный он издает вздох, когда Изуку отстраняется, опустошая его. — Каччан, приподнимись немного. Я вижу, как тебе хорошо, но чтобы я продолжил, тебе нужно немного потерпеть, ладно? Будь хорошим мальчиком, сделай это ради меня. — он осторожно помогает ему руками, ведь Бакуго слышит его как под водой, перед глазами все также плывет, и он просто встает так, как направляет Мидория. Без каких-либо резких движений. — Деку, блять… Сколько можно, ты сам еще не лопнул там? — дрожащим голосом еле как выговаривает блондин, слегка поворачивая голову в бок, но тут же расслабляет шею. Ответом на его вопрос становится еще один мазок языком между ягодиц, и вместе с ним в Катсуки проникает длинный и, черт возьми, изящный палец, из-за чего он вновь дрожит, словно его бьет озноб. Ясно, потерпит. Изуку грустно хмыкает и на мгновение выходит, из-за чего блондин недовольно рычит, но потом резко вздыхает, когда на горячие ягодицы и между них льется что-то холодное. Веснушчатый водит ладонью по его коже, размазывает смазку по розовой ложбинке и медленно вводит палец обратно. Он касается мягких стенок, по-разному сгибает и двигает пальцем, и уже от этого прогиб в спине Катсуки начинает становиться сильнее. Стоит Изуку вытащить один, за этим следует второй, уже сильнее растягивая узкое, горячее нутро, и с коротким смешком затрагивая нужный комок нервов, от прикосновения к которому ноги блондина трясутся сильнее, а сам он начинает двигать бедрами навстречу, желая еще. Но сегодня ведет Изуку. — Каччан, давай без резких движений. Ты же у меня послушный, правда? Катсуки раздраженно сжимает кулаки и горько всхлипывает. Уже весь в слезах, с покрасневшими глазами и румянцем, и все из-за этих медленных движений. Черт возьми, второй раз за вечер возбудиться, а потом еще и сдерживаться и не торопиться — слишком жестокая пытка, Изуку. Но одновременно с этим по коже бегут мурашки, стоит Мидории приподняться и начать тягуче целовать статную спину, второй рукой поглаживать бедро или талию своего мужчины, пока пальцы непринужденно и адски медленно затрагивают сладкое местечко его Каччана. И эта дрожь так распаляет, хочется быть еще нежнее, еще ощущать ее, ощущать как содрогается его тело под умелыми, сильными, но мягкими руками. И вздохи, редкие вскрики заставляют ласкать губами и языком еще чаще, лишь бы потеряться. И прогиб в пояснице… из-за него приходит большее осознание, что все идет шикарно, несмотря на раздражение Катсуки. Он наслаждается нежностью, заботой своего мужчины, о которых не попросит вслух, но им давно не нужно выражать желания через рот. И даже когда добавляется третий палец и Бакуго стонет громче, Изуку как будто это никак не будоражит, и он продолжает в таком же медленно тягучем темпе, и как же он выводит Катсуки из себя. — Каччан, милый, тебе не больно? — целуя его в лопатку, тихо спрашивает Мидория, и Катсуки в очередной раз шмыгает, выбирая ответом насадиться на чужие пальцы до костяшек. Изуку довольно улыбается. — Нет, Каччан, скажи словами. Слышны только хлюпающие звуки внизу, сам Бакуго как будто даже перестал дышать. — Катсуки. — быстрее говорит Мидория и немного грубее толкается пальцами, затрагивая комок нервов, и Бакуго падает грудью. — Нет, Изуку, мне не… больно, — через силу проговаривает он, больше смущаясь от этого вопроса, чем от своего постыдного всхлипа после толчка. — Господи, просто трахни меня уже. — Я не собираюсь трахать тебя, — я хочу заняться с тобой любовью, Каччан, — неторопливо блуждает по его телу второй рукой, останавливаясь на груди, целует спину и не перестает двигать пальцами, и Катсуки в моменте думает, что у Изуку десять рук. Он плавно опускается к его уху и горячо и бархатисто проговаривает. — Медленно, чувственно, как мы… оба любим. Катсуки обреченно вздыхает. Хочется сказать привычное: «Сдохни», но слова застревают в горле, когда Мидория снова начинает специально затрагивать простату, и Катсуки отчаянно продолжает насаживаться на его пальцы, все больше прогибаясь в пояснице. Как же хорошо, но чертовски медленно он это делает. У Бакуго глаза закатываются сами по себе, вместо стонов он сбито и громко дышит, иногда всхлипывая, и всем своим нутром он чувствует, как Изуку дрожит. Дрожит от нетерпения. Но тем не менее продолжает целовать его спину и ласкать тело в самых разных его частях, из-за чего Катсуки не знает, на чем сосредоточиться, и просто утопает во всей этой «любви». Стоит ему сжаться вокруг чужих пальцев, и через какое-то время он чувствует… А в общем-то, ничего не чувствует. Изуку вытаскивает их, перемещает ладонь на ягодицу и немного отодвигает в сторону, лицом припадая к покрасневшей и растянутой дырочке и нежно целуя ее вокруг. Катсуки бедрами двигается назад, но Изуку отодвигается под его разочарованный вздох, шуршит чем-то в кармане своих брюк, а потом блондин слышит, как расстегивается его молния. Он продолжает сжиматься, зная, что Мидория смотрит именно туда, в то время как сам закусывает губу от предвкушения и прячет лицо в собственных руках. На самом деле, это немного стыдно. Но разве это сравнится с тем, как сам Изуку его мучал? Катсуки слышит, как Мидория спускает штаны, как открывает презерватив, слышит откупоривание крышки тюбика смазки, слышит пошлое, но приятное хлюпанье позади себя, а потом снова обжигающие ладони ложатся на его ягодицы, но ничего не происходит. Он любуется? Однозначно. Как только Бакуго задумался, по телу прошла приятная дрожь от касания пальцев Изуку между его ягодиц, таких медленных поглаживающих движений. Он еще немного пододвигается ближе, и Катсуки всем своим нутром чувствует горячее возбуждение мужчины у своего зада. О боги, ему совсем делать нечего кроме как мучать себя? И Катсуки. Но он все равно продолжает дразнить, водя членом вверх-вниз, пока блондин не начинает буквально рычать. «Такой нетерпеливый», — думает Мидория, и стоит ему направить себя рукой и совсем немного войти, как он слышит довольное мычание снизу, плавно переходящее в стон. Обрывистый, словно в легких закончился воздух, и Изуку на мгновение останавливается, когда Катсуки поднимает голову. Он придерживает его за ягодицы, раздвигая их в стороны, взглядом скользит по месту соприкосновения их тел и невольно закусывает губу. В это время Катсуки недовольно поворачивает голову, смотрит на приоткрытый от восхищения рот Мидории, и его это снова начинает раздражать. Сколько можно медлить? Неужели он до талого собирается не торопиться и быть максимально, блять, нежным? От мысли об этом блондин неосознанно сжимается внизу, вокруг твердого члена, и слышит громкий и резкий выдох. Падает на собственные руки, тихо и невнятно проговаривает: «Ну же…», но сегодня ведет Изуку. Поэтому он неожиданно выходит, снова просто ведет членом между ягодиц, медленно, сжимая их, и усмехается на разочарованные вздохи снизу. Он понимает, уже очень хочется наконец расслабиться, а не быть в напряжении и мучаться, но в этом и весь интерес. Растягивать все медленно, сладко, нежно. Распалять до тех пор, пока он не станет одной целой эрогенной зоной, от прикосновения которая просто взорвется. Катсуки снова скулит, виляя задом и дрожа от нетерпения, и, к счастью, получает желаемое, выгибаясь в пояснице и вскидывая голову, когда Изуку медленно начинает входить. Слабо двигает бедрами, не доходя до конца, но с каждым толчком приближаясь к этому, и Катсуки победно мычит, закусывает губу. Он уже почти падает грудью вниз, руки совсем обмякли и перестали держать его, но Мидория мягко подхватывает его за талию и опускается губами к спине, не прекращая двигаться. Одаривает поцелуями и укусами нежную кожу на шее и плечах, зализывая следы и слизывая капли пота, довольно смакуя. Побрезговал бы хоть. Хотя после отсоса брезговать такое… более чем странно. Изуку опускается все ниже, чувствуя дрожь в чужом теле и как жадно его сейчас сжимают внизу. Это все, на самом деле, стоит огромной выдержки, и, конечно, он может ей похвастаться. Вот только терпение начинает заканчиваться, а Изуку уже доходит до конца, великолепно заполняя своего Каччана полностью под его бархатистый стон. — Катсуки, твоя дырочка так хорошо… так правильно втягивает мой член. Это безумно приятно, знаешь? А тебе? Тебе не больно? В ушах какая-то вата, но почему именно это Бакуго смог расслышать очень хорошо?! Он резко вздрагивает, пытаясь напрячь руки для опоры, пускай это и не сильно нужно благодаря Изуку. — Заткнись уже, просто продолжай. Катсуки чувствует горячее дыхание у своего уха, а потом мурашки бегут по телу, когда его мочка оказывается в жарком рту, пальцы в очередной раз сжимают чувствительный сосок, и из-за этой великолепной наполненности он уже готов кончить. Второй раз за вечер. А еще из-за этой блядской нежности, из-за заботливых и аккуратных касаний, из-за умелых рук, под которыми он просто тает и пропадает. Бесследно. Вообще, разговоры во время секса стали обыденностью из-за Изуку, ведь у него рот совсем не закрывается, стоит Катсуки хотя бы голову повернуть в его сторону. И это настолько приелось, что даже несмотря на внешнее раздражение Катсуки по этому поводу, — где-то в глубине ему это нравилось. Нравилось, как Мидория нахваливает его или говорит о своих ощущениях. Нравилось настолько, что его прошибало током, а член начинал сочиться смазкой еще сильнее. — Я начинаю двигаться, Каччан. Он слышит тихий выдох, и блондин под ним расслабляется полностью, давая Изуку спокойно начать. Он двигался размеренно и при этом не забывал ласкать Катсуки, который, между прочим, хотел подорвать его за то, что оттягивает его кульминацию изо всех сил. Он был так близок в моменте, но даже если он сильно того захочет, Изуку не станет двигаться быстрее. Поэтому он просто дрожал сильнее обычного и сжимался вокруг Мидории под его шипение, закидывая голову назад. И только он подумал о том, что будет замечательно поскорее сменить позу, чтобы Изуку точно попадал по нужному месту, как он тут же несильно тянет Катсуки назад, прижимая к себе спиной и плавно насаживая на свой член. Как ему удается в нужный момент попадать по комку нервов и заставлять Бакуго видеть звезды — все еще остается загадкой, но сейчас это не столь важно. Сейчас для Изуку важно то, как его Каччан хватается за его бедра и дрожит, закидывая голову ему на плечо. И Изуку, не выдержав, затягивает его в поцелуй, повернув голову и положив руки ему на грудь. Глаза Катсуки закатываются от этих надоедливых медленных действий, но они так правильно оттягивают его от конца. И это так раздражает, так будоражит одновременно, и поцелуй от Мидории сейчас ощущается как что-то самое важное. Самое важное для того, чтобы, когда Изуку начнет двигаться интенсивнее, Катсуки заскулил ему в рот и сильнее сжался вокруг, неосознанно разрывая поцелуй и запрокидывая голову с открытым в крике ртом. По телу разливается приятная нега, но он все еще не заканчивает, как-то далеко чувствует, как веснушчатый прижимается носом к его шее, вдыхая такой сладкий запах, будто Катсуки выделяет феромоны. Мидория входит до конца, спуская руки на узкую талию, останавливается, но ласкает нежную кожу языком и губами, пытаясь снова получить поцелуй. Внутри Катсуки невероятно хорошо, после оргазма все ощущается в разы приятнее даже для Изуку, и он до белых пятен неосознанно сжимает его бока, на что блондин стонет. Тихо, зажато стонет, снова прогибаясь в спине и двигая бедрами назад. На губах чувствуется что-то мягкое, а потом по ним проходит горячий язык, и Изуку снова соединяет их в поцелуе, начиная двигаться. Медленно, но с каждым толчком затрагивая нужное, желанное местечко, из-за чего Катсуки со слезами на глазах скулит ему в рот и сладко сжимается, пока его собственный член истекает смазкой и, о как же, кажется, готов взорваться. Пары движений и сжиманий узкой талии, пошлых хлюпов и чмоков хватает, чтобы Катсуки испытал самый судорожный и постыдный для себя оргазм, все-таки падая грудью вперед. Изуку вовремя подхватывает его и сам чуть ли не взрывается, когда Каччан сжимается вокруг его члена и так сильно дрожит под ним. И его полностью выдержанное за этот вечер терпение лопается, как шарик с густой жидкостью, вытекая медленно и горячо. Он еле продолжает стоять на коленях, мягко укладывая Бакуго на кровать, а сам нависает сверху, тяжело дыша ему в затылок.

***

Катсуки приходит в себя, когда, на дрожащих руках, Изуку целует его плечи и спину, явно успокаивая и шепотом что-то говоря. Непонятно что, — этого Катсуки не слышит. Но ему нравятся эти нежные чмоки, подразумевающие в себе только любовь и никаких пошлостей. О чем он только думает? — Спасибо, Каччан, сегодня был таким послушным и громким для меня. Я люблю тебя. — между чмоками проговаривает охрипшим голосом Мидория, немного приподнимаясь, выходя, садясь рядом и притягивая к себе ослабевшее тело, продолжая целовать его в лицо. Он все это время был внутри?.. Катсуки сквозь пелену наслаждения и расслабленности проговаривает: «Заткнись. Я тебя тоже…», и потом чувствует лишь слабые поцелуи по всему лицу.