Как единый механизм

      Хохот звенит в вечернем свете и прохладном сквозняке, гуляя по спальне, отскакивая от стен, плакатов и книжных полок. Сириус с Джеймсом смеются до боли в животе и хрипа в горле, смеются так, что уже становится почти невыносимо, и они лупят друг друга локтями, ладонями и ступнями, чтобы хотя бы один из них наконец-то заткнулся. Иначе они взорвутся. Наверняка от смеха тоже выброс магии возможен, хотя они, на удивление, до такого ещё не доходили. Хотя явно стоило бы попробовать.       — Никогда не напоминай мне это, я не могу, Нюниус такой… — Джеймс задыхается, толкая Сириуса в бок и наваливаясь на него сверху. Они оба не в силах контролировать тело, напряжение бьёт по мышцам, оставляя их безвольными и слабыми. Шутить, приводить в исполнение идеальные пранки, это, конечно, хорошо и смешно до невозможного. Но вспоминать про что-то такое, особенно про что-то достаточно далёкое, глупое и смелое… Нет, Джеймс плачет от хохота.       Но успокаиваются они быстро, как будто ничего и не было всего секунду назад. Джеймс тяжело дышит Сириусу в изгиб шеи и расслабляется, растекается котом по чужому телу, которое всегда куда более холодное, а от того куда более приятное.       Спальня Джеймса заливается закатным солнцем сквозь зачем-то слегка задернутые занавески. Обычно они всегда нараспашку, и ночью в том числе. Лучи скользят по смятым простыням, — ещё более смятым, чем обычно, а чего можно ожидать после такого? — по каркасу двуспальной кровати и двум измотанным телам, переплетенным между собой.       Вообще такая близость друг с другом у них была с самого начала. Джеймс всё шутит, что с первой встречи в поезде, но Сириус слабо верит, что в то время он был настолько открытым. Но если даже близость была не с самого начала, то развивалась она стремительно. Уже совсем скоро Сириус под предлогом холода заваливался в кровать Джеймса, чтобы наконец-то уснуть без кошмаров. Джеймс же спокойно закидывал на Сириуса любые части тела по отдельности или все части тела целиком. Это было привычно. Они работали единым механизмом: коснуться, ударить, лечь рядом, прижаться, схватиться.       Когда вой Джеймса на его личную луну в виде Лили — прекрасной, великолепной, божественной, нежной — Эванс длился ровно три года, и когда Лили — великодушная, добрая, внимательная, самая лучшая — Эванс соизволила не послать Джеймса к Мерлину и Моргане, а согласилась прогуляться по Хогсмиду, что-то сломалось. Или встало на свои места, как и должно было встать с самого начала, так подразумевалось, предполагалось, так настроен их механизм. У Сириуса был совсем уж жалкий опыт поцелуев с девчонкой-хаффлпаффкой с их курса. Но Джеймс был белым листом, хранящим себя только и исключительно для Лили — избавьте его от этих отвратительных эпитетов — Эванс.       Джеймсу нужно было только немного пожаловаться под смех Сириуса, прежде чем они оба пришли к одному и тому же решению проблемы. Хотя Сириус сквозь хохот утверждал, что главная проблема заключается не в том, что Джеймс не умеет целоваться, а в том, что этот навык ему не понадобится ещё ближайшее лет десять. Но против этого энтузиазма и отчаяния не попрёшь, Сириус пытался, но чужой щенячий взгляд исправно брал своё. Хотя собакой явно был только один из них, и это не Джеймс.       Говорили они мало, зато смеха было — живот фантомно до сих пор побаливал. Они поцеловались, сидя на кровати Сириуса, пока Ремус пытался помочь Питеру с астрономией в библиотеке. Это было неловко и странно. Сириус думал, какие разные губы у Джеймса и хаффлпаффки. Джеймс пытался понять, как не облажаться перед Лили — серьёзно верил, что ему что-то такое понадобится в ближайшее время, вот ведь сказочный сказочник. С языком в первый раз они не полезли, и хорошо. Хватило невинного соприкосновения губ и обмена слюной, когда Джеймс, не выдержав в первые секунды, фыркнул в поцелуй. Потом они отстранились в общую секунду и легли пластом на матрас, переплетая ноги по привычке.       — Ужасно, Сохатый. Но у тебя есть время поучиться, я ставлю, что минимум лет пять, — Сириус дёрнул уголком губ, пока Джеймс пытался дотянуться до подушки, чтобы задушить друга к Моргане.       Пожалуй, это было не самое странное, что они делали вместе, — тем более, что Сириус слышал, что девчонки между собой и не такое практикуют, — но определено самое близкое и доверительное. Ну, может быть, за исключением разрешения Джеймса полетать на его метле и побега Сириуса в дом Поттеров.       Сейчас, лёжа уже не на кровати Сириуса, и не в общей спальне в Хогвартсе, а в личной спальне Джеймса в доме Поттеров, это воспоминание кажется таким же смешным и даже нежным.       Они друзья, совершенно точно. Почти братья, но, пожалуй, в таком контексте бросаться ярлыками Сириус бы повременил. Они друзья, самые близкие и ещё ближе, лучшие и ещё лучше, которые давно пересекли границы своих и чужих тел, чтобы смешать их в единое месиво из линий. Это почти забавно.       Они лежат достаточно долго, свет медленно становится всё более насыщенно-оранжевым, а потом тускнеет. Ветер проходит мурашками по открытой коже всё более прохладный и свежий, но всё такой же мягкий. Джеймс слегка ëрзает, и Сириус без удивления чувствует, как чужой стояк упирается ему в бедро.       — О-о, — тянет он, расплываясь в ухмылке, — только что был занят Нюниусом, а уже в мыслях о Лили. Постыдился бы, — фыркает Сириус уверенно, не то в доброй, не то в злой шутке, и удобнее располагается на подушках.       — Заткнись, — шипит Джеймс в ответ, — ничего я не… Бывает же, ну, — он закатывает глаза, переворачиваясь, чтобы отодвинуться от чужого тела. Это тоже стало вполне привычным и родным — они же единый механизм.       — Бывает, — соглашается Сириус и пожимает плечами без всякого осуждения и мыслей в принципе. — Подумай о Нюниусе, может, пройдёт, — предлагает он с ещё более широкой ухмылкой, — могу посоветовать представить его голым, но я не хочу, чтобы тебя стошнило…       — Фу, Бродяга, фу! — вскрикивает Джеймс, хлопая того по ноге и жмурясь. — Немедленно вытащи свои ночные фантазии из моей головы!       Они снова смеются, прежде чем подобно морскому отливу успокоиться, ровно дыша и перебирая мысль за мыслью. Они естественны в этом, правильны. Как единый механизм.       На лице Сириуса ухмылка растёт всё шире и шире, в глазах начинает плясать огонёк: не то опасный, не то невинный — непонятно. Джеймс даже не обращает внимания, ну, ради Мерлина, это обычное состояние Сириуса, страшнее было бы, если бы тот лежал грустный или холодной маской без эмоций, хуже точно некуда. Наверное, в основном поэтому Джеймс мелко вздрагивает, когда Сириус незаметно и легко кладёт руку на его бедро, также естественно, как и любое другое его движение, словно собирая кусочки пазла. Бровь Джеймса ползёт вверх, а губы дергаются, может, в знак веселья, может, в знак замешательства.       — Мне не нужна рука помощи, особенно твоя, — выдыхает Джеймс и закатывает глаза, но не двигается и чужую руку пока убрать не пытается.       — Оу, да ладно, Джейми, твоя прекрасная Лили прежде чем предложить свою руку, успеет состарится, — тянет Сириус, словно обиженно, словно совсем уж по-ребячески ищет оправдания.       — Эй!       Хохот отражается от стен и скачет по комнате. Кажется, что каждый дюйм здесь пропитан лёгкостью, улыбкой и смехом. В спальне у Джеймса тепло во всех смыслах, и хорошо тоже абсолютно во всех. Великолепно, правда. Если бы ещё Джеймс бил послабее, то вообще сказка, но пока что Сириус лишь с фырканьем потирает свою руку, которая-таки пострадала за пресечение границ. И вдруг становится более серьёзным, чем был секунду назад:       — Нет, подожди, а так-то, почему бы и нет? — губы изогнуты в хитрой усмешке, в глазах лишь забава и покой, но тон достаточно серьёзный, чтобы Джеймс, всегда настроенный на любые знаки, частоты и изменения Сириуса понял, что грань шутки потеряна и оставлена позади.       — Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне подрочить? — Джеймс, наполовину возмущённый, наполовину любопытный к любому роду веселья, приподнимается на локте.       — Если тебе нравится такая формулировка, — Сириус ухмыляется, — но вообще я серьёзно.       — Я знаю.       — Нет, в смысле, я правда серьёзно, а не!..       Сириус стонет между смехом и разочарованием, пока Джеймс подле снова пихает его, на этот раз в области плеча, пока сам смеётся и качает головой.       — Зачем? — лаконично спрашивает Джеймс наконец и делает очередной глубокий вдох. Ему нужно хоть какое-то оправдание очередной глупой шалости, хотя бы маленькое, хоть какое-то. А то мало ли, что там в чужой голове.       — А почему нет? — пожимает плечами Сириус, водя пальцем по простыне между их телами, бессознательного вырисовывая какие-то руны. — Просто. Скучно же, а попробовать всё стоит.       Повисает недолгое молчание, только какие-то птицы щебечут за окном, пока Джеймс, склонив голову, рассматривает друга и каждую мышцу его лица. Но не находит ничего, ни лжи, ни тайны. Сириус для него как открытая книга, читай, сколько влезет, читай по губам, по глазам, по тону голоса, наклону головы, напряжению в теле и прочим-прочим-прочим мелочам. И сейчас Сириус абсолютно чист и спокоен, любопытен, наполнен предвкушением к очередной забаве.       — Через сколько ты мне по-дружески отсосать предложишь? — вырывается у Джеймса почти непроизвольно.       — Ничего не обещаю, Джейми, — Сириус облизывает губы, и за весь свой вид и представление получает очередной шлепок, на этот раз по животу. — Ну?       «Ну?»       У Джеймса есть маленькое ощущение, что его взяли на слабо, но он не думает лишний раз, он и нужный раз не думает, чего уж тут скрывать. Он просто тяжело вздыхает, мол, что ж мне с тобой делать, зачем ты мне такой достался, и отталкивается от кровати, чтобы сесть полноценно. Сириус рядом всё с той же усмешкой движения отзеркаливает. Хорошо хоть, что родители Джеймса уехали ещё утром куда-то и обещали не возвращаться до поздней ночи, а то ведь они бы всё равно пришли к этому исходу, и было бы куда напряженнее со взрослыми через стенку.       — И как только ты себе это представляешь, — бормочет Джеймс, поправляя съехавшие на носу очки.       — Не ломайся ты.       Сириус подмигивает, за что — Моргана, что, опять? — получает удар по боку чужой ногой. Они довольно неловко пялятся друг на друга несколько секунд, моргая и анализируя, точно ли оба согласны и точно ли шалость стоит скуки. Но шалость всегда стоит. Поэтому вскоре они также неловко стаскивают с себя одежду: Сириус — свои брюки, Джеймс — шорты. Дальше становится как-то слишком нервно-смешно, но они не отступают, а только слегка замедляются. Кровать слегка скрипит, когда они вдвоём перемещаются, чтобы оказаться ближе и сесть друг напротив друга.       Колено касается колена, содранная кожа — шрамов, тепло тянется к теплу, улыбка — к улыбке. Сириус с Джеймсом успокаиваются, потому что они естественны и легки, как единый механизм, в любой ситуации.       — Целовать перед этим не буду, — говорит Сириус тихо и сглатывает, фыркая.       Джеймс наблюдает почти завороженно, как чужой кадык подпрыгивает, и сам улыбается. Но ответа не следует — ни шутки, ни удара. Он просто тянет руку, чтобы накрыть чужой член через ткань и провести по длине. Сириус на мгновение смотрит ошарашенно, словно сбит с толку таким быстрым и уверенным действием, но быстро приходит в себя, прежде чем расслабится и влиться в их общую воду, чтобы начать настраивать течение.       Пальцы Джеймса, более грубые, чем у Сириуса, касаются слабо, даже не дразнят, просто пробуют, щупают почву, — и не только почву, — чтобы понять, что делать дальше. Сириус разрешает всё одним лишь своим контролируемым чрезмерно глубоким вдохом и выдохом. Джеймс гладит увереннее — Сириус выдыхает громче, Джеймс переводит взгляд с встающего члена под его руками на лицо, сосредоточенное, но спокойное — Сириус снова поднимает уголок губ. Капля смазки пачкает ткань нижнего белья, оставляя тёмное пятно, и это безмолвный знак продолжить, а заодно поменять роли ведущего и ведомого.       Сириус стаскивает с себя бельё сам, Джеймс тоже — это не та территория, на которую они хотят лезть, они чувствуют это чётко и оба. Странные моральные принципы. Но главное, что их устраивает.       — Вот мама Эффи удивилась бы, — бормочет Сириус, на что — снова! — получает удар.       — Не заикайся, прокляни тебя Моргана, я не хочу думать о родителях! — шипит Джеймс, и шипение выходит куда громче, почти неумелым свистом, когда Сириус обхватывает основание его члена своей рукой.       — Прости, — он улыбается почти виновато, но Джеймс не готов понимать, где там притворство, а где искренность. Не когда его чертов лучший друг дрочит ему в его кровати, пока родители…       — Ненавижу тебя, — Джеймс жмурится, пытаясь представить Лили, чтобы согнать любые отвлекающие мысли. Сириус на фоне снова смеётся, тихо, тепло, и это приземляет, возвращает в реальное здесь и сейчас.       Сириус осторожно проводит вверх и вниз, натягивая кожу, с почти отстранённым интересом наблюдая за тем, как также появляются капли предэякулята, как Джеймс смешно морщит нос и кусает губы, слабо и почти незаметно. Когда становится ясно, что всё в порядке у них с доверием, хотя, возможно, что-то не в порядке с головой, но суть не в том, Сириус двигается ещё ближе. Тепло тянется к теплу. Джеймс больше не ощущает контраста между их температурой: чужая кожа больше не такая прохладная, какая бывает обычно.       — Это странно, — выдыхает Джеймс, зачем-то шёпотом, но громким, хриплым. Доверчивым.       — Мы олицетворяем странность, — Сириус зеркалит его тон, хотя кажется куда более расслабленным. Ровно до момента, пока его предложение не обрывается удивлённым вдохом, чуть не мычанием. Джеймс победно усмехается, чуть крепче сжимая кулак и проводя по всей длине чужого члена. — Чтоб тебя, — выдыхает Сириус, теряясь между возмущением и смирением.       Мышцы бёдер дергаются непроизвольно, мелко, при желании Сириус мог бы их контролировать, но желания нет. Перед Джеймсом он открыт и распят, здесь даже не доверие — что-то ещё более глубокое и чувственное. Совершенно естественное и правильное.       Единый механизм.       Джеймс пытается раз через раз контролировать своё дыхание, почти вымеряет каждый свой вдох и выдох. Задерживает дыхание, пытается быть почти неслышным, тихим, словно его совсем не трогает, что его друг вполне себе непосредственно трогает его самого. Это почти забавно, какой Джеймс становится податливый, тёплый, словно стеснительный — неужели у него и правда есть в арсенале такие чувства? Его щеки краснеют, краснеют кончики ушей, как будто он только что пробежал несколько коридоров после очередного пранка, который оборвался суровым стуком каблуков МакГонагалл за углом. Не измотанный, но покрасневший самую малость, со сбитым дыханием и расслабленным телом, которое опирается о каменную стену. Сейчас же Джеймс опирается о самого Сириуса — падает лбом во всё то же место в изгибе шеи и прикрывает глаза. Его собственные движения на члене Сириуса замедляются.       Сам же Сириус снова усмехается и вздыхает, наоборот становясь более настойчивым. Другой рукой, еле касаясь, поддразнивая, проводит по венкам, обводит головку, размазывая предэякулят. Нежно и осторожно, но также нагло и настойчиво: не всякий раз удаётся оказаться рядом с Джеймсом вот так. И ловит с ухмылкой резкий и громкий выдох Джеймса, когда контроль того над громкостью трескается. Потому что контролировать бессмысленно и глупо: они здесь только вдвоём, в безопасности, в доверии, в едином механизме.       Стоны сдерживать не приходится — они даже не вырываются. И это хорошо. Иначе был бы перебор, наверное, не между лучшими друзьями в конце концов. И они оба молча это чувствуют и оставляют без обсуждения.       Вскоре Джеймс набирает побольше воздуха, прежде чем сесть прямее, словно набирается сил.       — У тебя лицо, как будто котлы заставили чистить, — бормочет Сириус и качает головой.       Его кудри, растрепавшись, падают на лицо, щекочат нос. То же ощущение щекотки скапливается и под пальцами Джеймса вокруг члена, под его касаниями и лаской. Щекотка лёгкая, тёплая, извечно недостающая до чего-то больше. Джеймс с кривой улыбкой не отвечает на колкость словами, но отвечает жестами: движения у него лёгкие, словно он успел приспособиться и понять всё за считанные минуты наблюдения. Он также переходит к чувствительной головке, возможно даже пытается добиться похожей реакции, но Сириус лишь тихо и спокойно выдыхает. Он расслабленным котом опирается на одну руку, продолжая двигать другой. Они непроизвольно подсаживаются ближе, перекрещивая коленки и ноги, прижимаясь кожа к коже, чтобы слиться воедино, уменьшиться, стать единым механизмом.       Сириус мимолетом думает о том, чтобы стать ещё ближе, сократить расстояние в край. Он на границе сознания какой-то помутненной своей частью неадекватности представляет, как может заползти почти на Джеймса и обхватить оба члена одной рукой.       — Чего ты ржешь? — выдыхает резко Джеймс, выгибая бровь. Сириус лишь жмурится, активно качая головой. Смешки он проглатывает с трудом, в основном они всё равно вырываются мягкими хрипами.       — Полная мерзость, Сохатый…       — О нет, молчи, молчи, я даже знать не хочу, — тут же бормочет Джеймс в ответ, и в его глазах мелькает искренность со смехом и лёгким отвращением: он совершенно не хочет представлять, что там у этого идиота могло мелькнуть перед глазами.       Особенно когда у него у самого перед глазами начинает плыть, футболка Сириуса, сдвинутая на плече и оголяющая ключицу — вся картинка, которую Джеймс рассматривал в упор и с усердием идёт слабыми пятнами. Сириус прикрывает глаза, не в силах больше фокусировать взгляд на предметах, больше не желая отвлекаться на всё окружение. И они остаются здесь: тихие, тёплые, неловкие. Теряются где-то среди пятен перед темнотой закрытых век, липкой влаги меж пальцев и сбитым дыханием, которое даже сбивается у них в унисон — единый механизм.       Он жалеет, что музыку они выключили ещё с час назад, все-таки, любой подобный фон мог бы заглушить и дыхание, и слабые влажные звуки. Но довольно быстро дискомфорт с неловкостью растворяются: Сириусу не хочется думать и анализировать прямо сейчас, ему хорошо и он в безопасности. Это самое главное.       Первым кончает Джеймс. Дрожь проходит по его телу мелко и с точным вектором с ног до плеч. Он снова валится на Сириуса, чтобы найти опору и прижаться губами к ткани футболки. Сперма брызгает на живот, покрывает ладонь, простыни и одежду тёплой, липкой и достаточно мерзкой субстанцией. Джеймс медленно выдыхает, пока оргазм стремительно выпускает его из хватки и позволяет расслабить напряжённые мышцы. Он ëрзает на одном месте несколько секунд, словно стряхивает с себя остатки неловкого удовольствия, и замирает наконец в найденной позиции, чтобы прийти в себя, осознать своё и чужое тело во времени и пространстве, решить, как реагировать.       Сириус фыркает с наигранным осуждением, заменяя чужую застывшую руку на его члене своей. Движения привычные и спокойные, быстрые, ритмичные, бесстыдные, словно Сириус сейчас один за стеной заклинаний и задернутым пологом, а не в обнимку с лучшим другом. Кончает он всего через пару движений. Его сковывает на мгновение знакомой хваткой напряжения, а потом сладкая дрожь пробегает по ногам, обводит колени, щекочет позвоночник и скапливается между лопаток. Сириус запрокидывает голову, переживая секунду за секундой. Голова пустеет, мысли, если таковые и оставались, стремительно смешиваются, обрываются и исчезают. Пожалуй, шалость удалась?       — Отвратительно, — фыркает Джеймс и хихикает в натянутую на ключице чужую кожу. Утирает ладонь о простыни.       — И что только подумает мама Эффи? — добавляет Сириус, проверяя свой голос: сиплый и тихий. О ту же простыню также очищает сперму с рук, оставляя свой след рядом с другими. Мерзкой липкой грязи много и на ткани, и на теле. Нужно в душ. Но пока ограничивается парой салфеток.       — Во-первых, хватит думать о моей матери в такие моменты, — Джеймс стонет разочарованно, — во-вторых, ничего не подумает. Просто чуть больше, чем обычно, — он жмёт плечами, прежде чем обхватить Сириуса поперёк талии и улечься на кровати вместе.       Солнце заходит за горизонт, свет в комнате тускнеет. Но они оба остаются: такие же тёплые и родные, погружённые в свою забаву и доверие.       Тихо, спокойно, правильно.       Как единый механизм.