Habibi

      Вот теперь он может с уверенностью сказать, что его игнорируют. Не то чтобы он ожидал чего-то другого.       Донателло не спит. Он всё больше времени проводит в сидячем положении, но то, как показательно он избегает прикасаться к вещам, которые принадлежат Лео — а значит и ему тоже, потому что Лео не настолько территориальный, — звучит гораздо громче слов.       Ещё хуже, когда Лео всё же пытается к нему прикоснуться, но Донни отталкивает его. Когда Лео подползает к нему, чтобы лечь рядом, Донни отстраняется и делает это так, будто ему противно. Будто Лео — грязь, которую он так ненавидит.       Это ранит, это ранит, это так чертовски сильно ранит. Лео теряется в мириадах эмоций, а под ними всё равно только лишь вопросы, и вопросы, и вопросы. Хуже всего то, что он не может задать ни один из них, потому что каждый раз, когда он пытается заговорить с Донни, чтобы втянуть в диалог или хотя бы как-то заполнить тишину монологом, тот реагирует раздражением и швыряется вещами. Он и раньше так делал, ну, в этом состоянии, но теперь ощущается иначе.       Лео тонет в злости, а вместе с тем во всепоглощающем чувстве вины, удушливом и агрессивном. Он не может понять, в чём его вина, когда он на самом деле так сильно старается. Все те обвинения были беспочвенными… или нет?       Ему сложно проконтролировать свою манеру общения. Всё, что он знает, это что не пересекает никаких непозволительных границ и не делает ничего, чего не делал и раньше. Ничего нового. Не предпринимает попыток сблизиться с кем-то больше, чем до стадии хороших товарищей или даже друзей. Ни с кем он не заводит романы и не даёт ложных надежд, не носит в голове мыслей о том, как бы поскорее найти Дону замену, не присматривается к потенциальным женихам — зачем ему это?       Он может быть игривым и подкалывать, подначивать, дразнить, но разве это считается чем-то, что можно отнести к измене? К тому же, раньше Донателло это совершенно не заботило. Они ни разу не говорили о манере Лео себя вести, у него никогда не было претензий к нему в этом плане.       Единственное, что изменилось — Лео стал менее тактильным. Но это было сделано с его собственной подачи, без тычков. Ему стало неинтересно трогать других, когда у него был такой прекрасный муж.       Так почему сейчас это всплывает? И как он должен реагировать на это? Полностью перестроить свою личность? Но разве Донателло не влюбился как раз в неё, харизматичную, неусидчивую, яркую и глуповатую? Разве Донателло не привлекала его непосредственность, которая помогала ему находить общий язык со всеми, с кем он заводил разговор?       Он напоминает себе, что Донни сейчас явно не легче, что он тоже пытается держаться. Для него то, что гений не лежит, своего рода хороший знак. Но оскаленные в агрессии зубы — не то, чего он ожидает в ответ на все свои попытки позаботиться, несмотря на клокочущие внутри эмоции и слова, которые так и остаются невысказанными.       Хотя, наверное, учитывая последний разговор, другого ждать и не приходится.       Он старается не позволять обидам захватывать его, просто глотает их и повторяет себе: потерпи немного, ты нужен ему, он на самом деле любит тебя, вы будете в порядке, только потерпи ещё чуть-чуть… Но с каждым разом сам верит в это всё меньше.       Нет уж. Он не из тех, кто пасуют перед трудностями. Лео привык быть победителем и не собирается в этот раз отступать. Он делает глубокий вдох снова и снова, расслабляет плечи, расправляет их и идёт заниматься какими-нибудь делами по дому.       Время идёт, и он наконец-то видит, что раны затягиваются. Кажется, прошло всего несколько дней с того момента, как он их себе нанёс. Но вот он, календарь — день, когда нужно показаться врачу, приближается. Он вспоминает, что у него есть ещё одно дело, которым стоит заняться.       Идея всплывает спонтанно, и поначалу он отнекивается вполне категорично. Но с каждым новым днём, который не несёт ни облегчения, ни изменения ситуации к лучшему, он всё больше и больше прислушивается к… А что это? Голос разума? Или шёпот паранойи? Чем бы оно ни было, он слушает.       У Донателло появляются силы на обвинения и агрессию. Это должно порадовать, потому что хотя бы какие-то проблески эмоций — это вроде бы хорошо… Но Лео в ужасе. Он помнит, о чём читал. Он помнит, что Майки говорил ему.       У них есть кладовка, в которой они хранят часть старого оборудования. Там у них часть экипировки, зимние вещи и обувь, коробка с сувенирами из городов, где они побывали. Фотографии, которые Лео не развесил, но которые не хочет выкидывать, потому что они важны для него. Он перебирает их время от времени.       Тут же у них хранится аналог ёлки, который они смогли найти в Мистическом Городе почти в самый притык к Рождеству и приобрели за баснословную сумму. Вместе с ней в том углу хранятся игрушки, которые они стащили из дома детства, и часть гирлянд. Ещё несколько висят в комнате, но Лео не помнит уже, когда их включал. Кажется, до отпуска?       Как же давно это было.       Он немного теряется в узком пространстве, заставленном памятными вещами с его стороны и инструментами со стороны Дона. Да, примерно так и разделён их быт: Лео в роли хорошей жёнушки в основном занимается готовкой и порядком, а Донни чинит трубы, проводку и полки.       Поначалу умник был ответственным за безопасность, но очень сложно сказать, кто настаивал в этом, кто сильнее нуждался в системе защиты. У них было несколько камер, сигнализация и очень чувствительный механизм на двери и окнах. Не сосчитать, сколько раз они оба попадались в эту ловушку, когда открывали окна, чтобы проветрить квартиру, или выходили ранним утром на пробежку до магазина.       Неудивительно, что они решили отказаться от шумной системы безопасности, несмотря на то, что один из них так и остался шизиком, а второй слишком легко приспособился к жизни в городе.       Пожалуй, из них двоих Донателло всегда был предрасположен к оседлому образу. Его не тянуло в новые места, он отправлялся туда только потому, что отправлялся Лео. Хотел ли он просто присмотреть за ним и убедиться, что всё в порядке, или был заинтересован в самом процессе исследования? Или, может, хотел убедиться, что ему не будут изменять? Лео теперь не может ответить на этот вопрос.       Ему кажется, что всё, что он знал о Доне, не более чем ложная информация. Слишком противоречивая. Слишком неподтверждённая теперь, когда у него нет возможности уточнить и получить согласие либо отрицание. Может, конечно, он излишне драматизирует. Но Лео достаточно честен с собственными ощущениями, чувствами и эмоциями сейчас, когда у него достаточно времени на саморефлексию.       Это напоминает ему времена, когда он был один. Когда всё, что занимало его внимание, было выслеживание учёного, ловящего мутантов и ёкав, сбор информации о нём, изучение повадок и поиск слабых мест в обороне. Там с ним не было ни Донни, способного вскрыть базу данных и перехватить контроль, ни Рафа, который разбил бы стену кулаком, ни Майки, который смог бы отвлечь всё внимание на себя или пробраться в вентиляционную шахту. Лео действовал в одиночку, совершенно недоверчивый к другим возможным кандидатам.       Он знал, что помимо него было много способных ёкаев и мутантов, но не хотел иметь дел ни с кем из них. Любая его деятельность несла за собой опасность и не могла обещать, что домой вернутся все. Да и не мог он втягивать в сомнительные авантюры незнакомцев, о которых ничего не знал, не мог пообещать им, что они будут в порядке. Не мог довериться им сам. Быть грубым с ними оказалось слишком легко, и вскоре они перестали пытаться связаться с ним.       Его имя на тот момент уже становилось легендой, как имена тиммейтов. Он каждый раз напрягался, слыша их в чужих разговорах.       Никто из них не знал, чем его ребята занимались в тот год. Это не было странным, они все привыкли жить в тени и умели скрываться. Но тогда же начались кошмары. Из-за незнания он не мог быть уверенным в том, что они не стали жертвами какого-нибудь учёного-психопата. И каждый раз, закрывая глаза, он всё сильнее чувствовал напряжение. Угроза внутри него росла, но он должен был держать себя в руках, чтобы не совершить ошибку и не похерить всё, над чем работал уже месяцами.       Наверное, ребята бы смеялись, узнав о том, как он играл в шпиона. Ему на тот момент смешно не было ни капли. Он видел, как исчезали ёкаи, и не мог вмешаться. Он пытался объяснить себе, что это, безусловно, невосполнимая утрата, это огромная трагедия, это десятки погубленных жизней. Но не мог рисковать жизнями остальных (особенно своих), действуя безрассудно.       Им, наверное, было бы смешно… А он не смог бы сказать им о том, как ему было чудовищно страшно и тяжело. Каким он чувствовал себя одиноким.       Он бы улыбнулся в ответ и посмеялся бы вместе с ними.       Он находит в ворохе вещей старый кожаный дневник, который носил с собой в те дни. Неизвестно, заглядывал ли Донни туда хотя бы раз, они никогда не обсуждали его путь слишком подробно. Лео просто в общих красках описал, что выслеживал одного ублюдка, но не вдавался в нюансы.       Здесь, в дневнике, его мысли и наблюдения. Он без труда разбирает свой собственный спешный острый почерк, скачущие строчки, сокращённые слова и схемы. Его заметки всегда были хаотичными, у него не было времени на то, чтобы вести их упорядочено. Иногда записи начинались в одном месте, а заканчивались в другом, что могло легко сбить с толку.       Но он знает себя и знает, как это было. Он знает, что в конце дневника записаны имена, фамилии, даты рождения и исчезновения тех несчастных, кому не удалось сбежать от страшной мучительной смерти. Напротив некоторых имён в скобочках есть дополнительные числа — даты, когда их сердца остановились. К сожалению, он не знает, когда погибли остальные, этих данных он не нашёл. Мужик не вёл учёт, для него все они были подопытными крысами, пронумерованными и неважными.       Он проводит по грязным страницам, исписанным карандашом, кончиками пальцев. Имена, фамилии, цифры… номера, потому что он не смог найти имён нигде. Вероятно, поначалу учёный тащил их с улиц, прежде чем обнаглеть. Похоже, с ходом времени он всё сильнее терял человечность и принципы.       Ему всё ещё до ужаса тошно видеть имена своих ребят в отдельном списке и знаки вопросов. Неуверенные, дрожащие. Он правда в какой-то момент поверил в то, что они могли бы…       Он качает головой, скидывает наваждение и убирает дневник подальше. Может, его стоит вовсе уничтожить, но Лео не решается. Все те имена и его наблюдения — подтверждение того, что он через это прошёл. Он из принципа не вспоминает день, когда всё закончилось. Он не хочет помнить облегчения от убийства, потому что Лео кто угодно, но не убийца.       Никто так и не знает, что случилось с тем человеком. И это к лучшему. Лео тоже с удовольствием не знал бы.       Он закапывается в коробки со стороны Донни, стараясь не шуметь и не мусорить. Найти здесь подсказки по решению проблемы гения не надеется, знает, что дневников Донни не ведёт, только рабочие. Коробки он выдвигает совсем немного, аккуратно приподнимает крышки, заглядывает внутрь и светит фонариком на телефоне. Не находя нужного, закрывает и отодвигает обратно.       Где же они могут быть… Он уверен, что Донни не выкинул их. Донателло практичный и не избавляется от того, что может быть нужным и полезным в перспективе.       Он продолжает поиски и сдерживает победный клич, когда находит. Старые камеры видеонаблюдения смотрят на него чёрными безжизненными глазками. Он тихонько танцует, молчаливо празднуя свою победу, и вытаскивает награбленное в гостиную. Камеры нужно протереть от пыли и проверить, прежде чем развешивать. Лео искренне рад, что не удалил нужные приложения с телефона, а только спрятал в секретную папку, о которой постоянно забывает — поэтому она и секретная.       При свете дня камеры выглядят хорошо. Лео очищает их, рассматривает слишком придирчиво и оглядывается, прикидывая, куда лучше всего их повесить. Ему тошно от того, что придётся вот так шпионить за Донни, но не похоже, что у него есть выбор. Не похоже, что у него есть доверие к гению сейчас, когда тот себя толком не контролирует.       Он шепчет себе, что это всего лишь перестраховка и он будет ненавидеть себя сильнее, если не сделает этого. Он знает, что не успеет метнуться с одного конца Города в другой в мгновение ока, как только заметит что-то не то. Но, может, звонка в надлежащие органы будет достаточно.       Есть кое-что, с чем он просто не может справиться самостоятельно, каким бы ни считал себя способным.       Правда в том, что, отчаянно желая быть неисправимым оптимистом, Леонардо всё ещё является реалистом. Розовые очки давно скинуты, растоптаны, уничтожены, и он смотрит на мир своими глазами. Глазами, видевшими ужасы, смерти, мучения, жестокость и потери. Он знает, что за любым поворотом может ждать опасность, и вероятность того, что сегодня он домой не вернётся, всегда довольно высока. Особенно в тех городах, в которых он привык жить.       Что Нью-Йорк, что Мистический Город — оба они друг друга стоят. Переезд из одного в другой был всего лишь попыткой променять шило на мыло, с той лишь оговоркой, что в Мистическом Городе таких, как они, фриков было полно. Он буквально из них состоял. И если есть на Земле место, где бы их приняли такими, какие они есть, то вот оно. Здесь.       Поэтому они перебрались сюда. Лео с тоской вспоминает их долгие, насыщенные разговоры. Поначалу похожие на ностальгию, имевшие вкус воспоминаний, что-то пыльное и домашнее, как старые книги и выпечка. Едва освоившись, они начали строить планы. Он вспоминает, как Донателло сам предложил однажды завести собаку, но Лео был тем, кто воспротивился, потому что ему хватало тех бешеных дионей на подоконнике, которым Донни любовно дал имена. Он не хотел вставать рано утром, чтобы гулять с собакой. Плюс ему всё ещё было не по себе от мысли завести мистическую собаку, учитывая то, кем были они сами. Донни звал его чудиком из-за этого и беззлобно ухмылялся.       Они не говорили напрямую, но в какой-то момент их темы начали сводиться к тому, чтобы, возможно, взять ребёнка из приюта. Эти разговоры начались с ничего, просто в какой-то момент они лежали в кровати после очередного заезда, голова Лео покоилась у Донни на плече, он играл с пальцами гения, то сплетая их, то отпуская. Дон подыгрывал, лениво пытаясь поймать их, и сам сплёл ноги с его. Тогда он выглядел таким умиротворённым и удовлетворённым, и речь шла совсем не о том голоде, который Лео испытывал каждый раз, смотря на него. Его спокойствие было заразным, именно оно было причиной, по которой Лео не накинулся на него снова.       Тогда Донни сам впервые озвучил мысль, что у них всё хорошо. Что он у них есть всё, чего они хотят. Что Лео поразительно хорошо ладит с детьми и что было бы интересно посмотреть на него в роли родителя. Дону казалось, что он вписался бы в неё. Лео тогда засмеялся и начал в шутку звать Донни папочкой, он полез к нему с поцелуями, но эта мысль отложилась в голове.       Иногда он позволял себе смелость пофантазировать о том, что у них было это. Семья. Что был кто-то, о ком они вдвоём заботились. Что они имели даже больше, чем хотели, и каждый день был наполнен счастьем.       Лео всего лишь хочет этого. Счастья. Спокойствия. Стабильности. Уверенности в том, что завтра наступит и будет светлым, умиротворённым, таким, из-за которого он не пожалеет о целой цепной реакции выборов — своих или Донни.       Но сейчас, оглядываясь назад фигурально и буквально и натыкаясь взглядом на плотно закрытую дверь в спальню, он не может больше… представить, что так будет. Может, в далёком будущем, когда всё это останется позади, они смогут просто вспоминать об этом, пока будут распивать вино или отдыхать на пикнике где-нибудь на свежем воздухе людского мира. Где-нибудь максимально удалённо от городов.       Он очень этого хочет. Но момент, в котором себя обнаруживает, далёк от этой картины. Всё, что сейчас у него есть, это надежды, ожидание, слабая вера, непрекращающаяся боль в груди и дрожь в руках.       Есть вещи, к которым нельзя быть готовым, так Донни и Майки говорят. Вещи, которые просто случаются, даже если их не ждёшь. Никто не ждал, что что-то подобное произойдёт с одним из них. Он представляет иногда, что это Майки лежит там. Или что Раф не подаёт признаков жизни, хотя, конечно, жив. И ему не так тяжело от этого, потому что он знает, что Дон где-то рядом и поддерживает его.       Сейчас? Нет. Сейчас Лео сам по себе, даже если Донни с ним в одном месте. Между ними дверь и стены спальни, а кажется, что целая вселенная. Можно прикоснуться к нему, можно позвать по имени, но ответа не последует. Никакого тепла он не почувствует. Никакой поддержки от того, чьё кольцо он носит с гордостью и признательностью.       В какой-то степени… очень скрытой, очень теневой, очень далёкой… он ненавидит Донни прямо сейчас. Как бы сильно он его ни любил, вся та боль, которая его пронизывает, никуда не девается. И едва он даёт этому чувству имя, оно становится тише. Хватка вокруг глотки ослабевает, и Лео сокрушённо сутулит плечи.       Что он вообще делает? Передать Дона специалистам будет правильно, это единственное, что остаётся. Чем дольше он тянет, тем тяжелее Дону будет вливаться обратно в жизнь. Тем больше его тело пострадает. Он уже так далеко, что Лео не может до него дотянуться, на что он вообще надеется? Лео не сможет его достать, как бы ни пытался.       Он уже пытался с ним говорить — ему даже показалось, что в какой-то момент стало лучше. Вон тогда, когда он рассказал про кошмары, и Донни был с ним в этой ситуации. А дальше?       Он пытался его накормить, стараясь не действовать ни агрессивно, ни опрометчиво, потому что Донни всё ещё слишком упрям и это явно не играет им на руку. Он пытался вывести его на улицу, хотя бы на балкон. Пытался расшевелить. Был момент, когда он предлагал ему массаж. Были моменты, когда читал вслух все те скучные книжки, которыми гений учитывается перед сном. Было множество, бесконечное множество моментов, когда он просто рассказывал ему что-то, делился мыслями, но всё это не дало ему ничего, кроме тишины в ответ.       Лео не любит тишину. Но в данном контексте он её искренне, всем сердцем, всеми фибрами души откровенно ненавидит. Он её презирает. Он хочет материализовать её и разодрать когтями так же, как разодрал себе руки. Так же, как выдрал трахею из глотки того психопата в халате. Так же, как он делал с врагами, будучи обезоруженным на поле боя, когда его руки и зубы были единственным оружием, что у него оставалось.       Всё очень плохо, Лео признаёт это. Он тихо вздыхает и прижимается лбом к одной из камер, умоляя простить его за всё, что он сделал или сделает. Не богов, нет. Есть только один мутант, перед которым он правда виноват.       Он осознаёт это, особенно когда первая камера занимает своё место в тёмном углу в коридоре — угол достаточно хорош, чтобы захватывать вид на туалет, часть кухни и часть гостиной. Вторая прячется в вентиляционном отверстии в ванной. Третью он умудряется повесить в спальне, но только после того, как убеждается, что Донни правда спит, а не прикидывается. Четвёртую… Четвёртую он хочет повесить прямо себе на сердце, чтобы убедиться в том, что оно целое.       Он чувствует себя самым настоящим преступником против человечности и человечества, когда замирает напротив камеры в коридоре. Он смотрит в неё долгое, затяжное мгновение, прежде чем переключить внимание на телефон. Вот он — в кадре, мелкий, скрытый тенью из-за падающего из окон вечернего света. Вот пустая ванная, ночное видение делает её причудливо зелёно-серой. Вот кровать, изображение статично, Донателло не двигается. В этом ракурсе он тоже маленький, ещё меньше, чем в жизни.       К нему он идёт. Снова. Небольшой перекус занимает уже привычное место на краю тумбочки — там, где Донни сможет без труда до него дотянуться, если захочет. Если захочет. Лео уже не надеется на это, не рассчитывает, не верит.       Он аккуратно садится на край кровати и смотрит на кокон, в котором Донни медленно распадается на части, а он не может ему помочь. Лео зарывается рукой внутрь и ненавязчиво, очень легко накрывает чужую щёку. Скула под его ладонью слишком острая, какой не была никогда. Как вообще он мог ударить его?       Лео закусывает нижнюю губу, сдерживая болезненный скулёж внутри. Он не хочет будить его, но это нужно сделать.       — Дигидонни, — тихо зовёт он, голос хриплый, и он прочищает горло, но не в состоянии вложить в него больше сил. — Донни, малыш… Нужно поесть.       Он ждёт, что гений откроет глаза и ответит ему что-нибудь. Посмотрит на него в упор, оттолкнёт или, может, наоборот возьмёт за руку, одним лишь этим прикосновением убедит его в том, что всё хорошо и Лео напрасно так много переживает и накручивает себя. Что он справится, нужно дожать всего ничего.       Но ничего и происходит. Донателло полностью игнорирует его, только глубже зарывается в кокон. Лео перемещает руку на его шею, а по ней на плечо, но умник дёргается, избегая прикосновения. Вот так, без слов, он его отвергает. Без единого взгляда, будто Лео не достоин того, чтобы на него смотрели. Чтобы Донни на него смотрел.       Он убирает руку, но перемещает её на кокон и слегка наваливается, обнимая. Между ним и Донни толстое одеяло, оно всё равно не мешает уловить, каким угловатым стало тело. Лео жмурится, его потрясывает от ужаса. Прямо здесь, в их спальне, слишком упрямый и потерянный, Донни буквально умирает, а он медлит и оттягивает.       Он хочет задать ему так много вопросов. Хочет поговорить с ним нормально, без криков, беспочвенных обвинений, попыток защититься и оправдаться, бесполезных, потому что уходят в пустоту. Хочет сказать ему так много всего, и всё равно, несмотря на осадок от последнего разговора, он всё ещё любит его. Всё ещё боится за него. Всё ещё хочет, чтобы он был в порядке.       "Любимый мой, — говорит он безмолвно, одними губами, не в силах найти голос, — мой драгоценный…". Он так сильно боится за него, даже когда держит в своих руках вот так, ему кажется, что Донателло исчезает прямо у него на глазах. Ему страшно отводить взгляд, страшно дышать рядом с ним, страшно касаться. Он давится комом, раздирающим горло, заставляет себя сглатывать и утыкается в плечо умника носом.       Донателло не виноват ни в чём, он это знает. Донателло болен, он страдает, он настолько потерялся в ненависти к себе, и кто Лео такой, чтобы добавлять в эту чашу ещё больше?       — Я не сержусь на тебя, — всё равно говорит он, шёпотом, едва ли громче, чем ветер дует за окном. Он не уверен, что Донни слышит, но ему важно сказать это. — Я знаю, что ты не со зла. Знаю, что ты не думаешь так на самом деле. Я знаю, что ты бы не причинил мне боли намеренно, если бы тебе самому не было так нестерпимо больно. Я знаю, что ты хочешь, чтобы тебе было легче, но… Прости, Донни, mio corazon, но я не… могу тебе помочь. Прости меня за это, пожалуйста.       Он тихо выдыхает, крепче обнимая Донателло сквозь одеяло. Он не знает, доходят ли его слова до него, не знает, улавливает ли он их. Слышит ли, насколько Лео искренен с ним, насколько он перед ним честен и открыт, насколько он ранен всем происходящим — вряд ли меньше, чем сам Дон.       — Я хотел бы, чтобы этого было достаточно, правда, клянусь своей жизнью, — шепчет он, проводя по спине Дона ладонью и сгребая одеяло в кулак, — но у меня не получается. Я пытался, всё безуспешно. У тебя есть все до единой причины ненавидеть меня, и я приму это, потому что заслужил. Но Донни… Если ты умрёшь, никому не станет лучше. Если хочешь наказать меня за что-то, выбери другой способ. Какой бы ни была твоя обида, она не достойна того, чтобы ты заканчивал так.       Он мягко бодает умника в плечо и замирает так, со лбом, прижатым к одеялу. Слёзы застилают его глаза, он закрывает их, давая себе крошечный момент слабости. Он не помнит, когда плакал в последний раз, тем более перед Донни. Не от удовольствия. Но прямо сейчас он больше не чувствует себя ни сильным, ни непобедимым, ни достойным просто находиться рядом.       Донателло умирает — эта мысль жалит и отрезвляет. Донателло настолько слаб, что не смог бы его оттолкнуть, даже если бы захотел. Он даже дышит с большим трудом, вряд ли он вообще в сознании, когда Лео сыпется перед ним стекольной крошкой.       Он приподнимается, зарывается под одеяло и трепетно, нежно целует Донни в висок. К нему же прижимается лбом, прощаясь по-своему, обнажая перед ним всё, что в нём есть. Весь свой страх, всю свою любовь к нему.       — Я люблю тебя, — выдыхает он. — Больше всего на свете, — клянётся он. — Прости меня, — умоляет он.       Болезненное стаккато в груди — единственный ответ, который он получает.