Habibi

      Швы снимают в четверг. Этот день довольно символичен, как на его вкус.       В этот день он родился, в этот день стал лидером, в этот день предложил команде разойтись, в этот день встретился с Донни и в этот же день они обменялись кольцами. Много всего связано в его жизни с четвергом. С четвёртым днём недели.       Четвёрка несёт смерть. Лео прижимает ладонь к груди и принимает эту мысль. В этот день он официально будет признан мёртвым внутри, как бы пафосно ни звучало. Потому что всё решится сегодня.       Он не лезет за телефоном, чтобы проверить. И так знает, что всё готово. Всё, что ему нужно, это разблокировать экран и нажать на иконку вызова. Когда это произойдёт, гильотина уронит лезвие ему на горло. Всё будет кончено.       Он не торопится домой, хотя должен бы. Маленький трус внутри него за это время вырастает в гигантского и тянет назад, делает ноги неподъёмными. Лео отстранённо прогоняет мысли в голове: теперь он сможет вернуться к работе в цирке, сколько же всего придётся наверстать… Он сможет прибраться в комнате, вынести мусор, поменять постельное бельё и проветрить помещение с затхлым воздухом. Ему не понадобится больше думать, что готовить, хватит и чего-то на скорую руку, не обязательно даже, чтобы вкусно. В приоритете не позволить своему телу потерять вес и силы.       Он смотрит в небо, день в самом начале разгара. Здесь не так жарко, как в людском мире, но, должно быть, достаточно тепло, если судить по полураздетым ёкаям и мутантам, которых он видит по пути. Сам он не может никак согреться. Ему бесконечно холодно, но в какой-то момент такое состояние становится привычным.       Он возвращается домой пешком, отказавшись от такси. Время, которое тратится на дорогу, он использует, чтобы предаться меланхоличности и — так необычно — решительности. Ему спокойно, словно все нервы выжжены и находятся в молчании. Никакого больше беспокойства, никакого предвкушения, никакого страха. Прямо сейчас он просто собран и не мельтешит.       В голове проносятся фрагменты разговора, который создал ощутимый разлад между ними с Донни. Лео, может, не настолько умён, как Дон, но он и не тупой. Он прекрасно понимает, что, если раньше Донни наказывал сам себя отказом от еды, теперь на линии огня находится он сам. Он не представляет, как они будут справляться дальше, даже если справятся сейчас.       Если они поговорят и извинятся, услышат друг друга, какова вероятность того, что даже такой добродушный мутант, как Лео, сможет забыть все обвинения и делать вид, что всё хорошо? Он не хочет жить, притворяясь, будто это так. Он хочет, чтобы всё и правда было хорошо. Но не похоже, что им что-то светит после такого.       Он знаком со статистикой. Многие браки разрушаются через 3 года, это можно объяснить гормонами и рутиной. Они с Донателло пережили притирки и находили друг в друге вдохновение, каждый творил что-то, характерное ему, и они были вместе, даже когда находились порознь. Они находили отражение во всём, что делали.       Но когда дело касается депрессии… Ха, там не существует определённых обстоятельств и чёткой цифры. Люди могут прожить душа в душу десять лет подряд, а потом разойтись из-за этого. Они могут не продержаться и месяца, столкнувшись с подобным. Они могут закончить всё вместе, но это будет не любовь, Лео понимает. Это будет боль и романтизация.       Ему тошно и тесно признавать, что, похоже, они тоже всего лишь процент в статистике. Как бы сильно он ни любил Дона, ему понадобится время, чтобы отпустить эту ситуацию. Более того, Дону оно тоже понадобится, чтобы со всем справиться. И пусть Лео готов ждать его хоть сотню лет, хоть двести, хоть целое тысячелетие, он не уверен, что Дон придёт к нему. А надоедать ему больше он не будет.       Его ранит то, что им не удалось выстроить настолько доверительные отношения, чтобы Донателло однажды сел перед ним и просто рассказал всё. Ему стыдно, что он сам не видел картины в целом, не обращал внимания на детали и не задал вопрос вовремя, не убедился в том, что между ними нет секретов.       Они оба наломали дров, но обвинять Донни в чём-то он не может. Однако, обращая взгляд на ситуацию в целом и на её детали, винить себя не может тоже. Он был искренен в каждом мгновении, проведённом рядом с гением. Но, может, если бы он рассказал про страхи и обратился к врачу раньше, всего этого не произошло бы.       Он качает головой: и правда, сейчас уже бесполезно думать о случившемся и упущенном. Если у него будет шанс, он поговорит с Донни об этом, но… Что-то подсказывает ему, что вряд ли.       Он прекрасно знает Донни и его категоричность. Если до этого он делал только мелкие ошибки, не влияющие на них двоих, в этот раз оплошность слишком большая. Такую не залатаешь, глаза не закроешь, просто проигнорировать не получится.       Донни пытался, даже у него не вышло.       Квартира встречает тишиной, как обычно, но вместе с тем совершенно иначе. Лео не медлит, разувается и направляется в комнату. Чем раньше они это прояснят, тем скорее Донни окажут помощь и он начнёт реабилитацию. Он не задерживается в проходе и садится сразу на кровать со стороны гения.       Разбудить его в этот раз сложнее, чем обычно — дополнительное упоминание того, насколько он слаб, насколько ему плохо. Лео был глупцом, раз надеялся, что сможет помочь с этим. Теперь Дону предстоит много сил вложить в то, чтобы выздороветь. Если бы Лео не медлил, если бы не играл в героя, всё было бы намного менее плачевно.       — Донни, — мягко (горько) зовёт он, — вставай. Нам нужно поговорить.       Как он и ожидает, Донателло отказывается слушаться. Он только туже заворачивается в одеяло, но, справедливости ради, сил в нём не так много. Его можно без труда раскрыть — Лео этого не делает. Он не хочет, чтобы умнику было холодно.       Что ж, раз так… Он садится на кровати поудобнее и вытягивает ноги, покачивая ступнями.       — Хорошо, тогда я поговорю, а ты послушай, — решает он. Назад идти нельзя. Он прекрасно видит, к чему приводят его сомнения, и не хочет больше тянуть резину. Он не тратит время на то, чтобы собрать слова в кучу, потому что уже сделал это, когда не мог уснуть ночью. — Я не хочу этого делать, но… да, тебе нужна помощь. Как я уже говорил, я не в состоянии тебе её оказать. То, что с тобой происходит, никогда не было безобидным, и я виноват перед тобой за то, что не осознал серьёзность ситуации сразу. Что позволил всему этому произойти и не настаивал на своём. Я не смог распознать знаки, которые ты подавал мне уже очень давно, и за это прошу у тебя прощения.       Он не оборачивается. Почему-то, когда он не смотрит на гения, ему легче. Может, от того, что ему просто очень тяжело видеть, к чему привели его решения в очередной раз. К такому тяжёлому, опасному состоянию, к разладу, к тому, что ждёт их на самом пороге и вот-вот окажется внутри.       Он слабо улыбается, закрывая глаза и приподнимая голову. Даже если Донни не хочет его услышать, как обычно упрямясь, Лео всё равно сделает так, как будет лучше.       Чудес не бывает, да? Он признаётся себе в том, что всё же верил в них. В то, что сможет. Но реальность оказывается вот такой и бьёт по лицу слишком сильно.       — Знаешь, я хочу предложить тебе обратиться к специалисту вместе, чтобы мы оба могли получить помощь. Можешь отрицать это, но я знаю, что она нам нужна. Обоим. И я бы хотел ходить за ней с тобой, но не уверен, что у нас получится. Прямо сейчас это уже не имеет значения, потому что на кону гораздо больше, чем мы. Это твоя жизнь, таким я рисковать не могу и больше не стану. Я был счастлив с тобой всё время, что мы провели вместе. Не было ни секунды, чтобы я пожалел об этом. Даже когда ты пытался меня заставить, я был искренен в словах. Но не имеет значения, что и как я говорил или так и не сказал. Ты не хочешь идти со мной на контакт, я понимаю это и не настаиваю больше.       — Что ты пытаешься сказать, — неожиданно говорит, даже не спрашивает, Донни. Его голос доносится из-под одеял тихо и монотонно, он звучит страшно уставшим. Глаза, смотрящие на Лео из тени, сильно запавшие. Лео нежно улыбается и так же бережно проводит по его щеке ладонью.       — То, что говорю. Тебе нужна помощь, но не моя. Тобой займутся высококвалифицированные специалисты, и всё будет-       — Мне не нужна помощь.       Донателло откидывает его руку прочь и приподнимается, опасно нависая… или пытаясь. Его качает из стороны в сторону. Лео не берёт его за плечи только потому, что не хочет подчёркивать его уязвимое положение. Не хочет унижать ещё больше.       Он отворачивается, устало вздыхая и сутулясь сильнее. В нём нет раздражения, только постоянная, не прекращающаяся усталость от давления и ожидания, которое не оправдывается.       — Нужна, Донни. Отрицай сколько хочешь, но время идёт, а тебе не становится лучше. Ты не можешь выйти из этого сам.       Они молчат. Ему кажется, что он сказал примерно всё, что хотел, и скашивает взгляд на карман, в котором лежит телефон. Всего лишь снять блок и нажать на кнопку — это не так много действий, они займут всего секунду времени. Он сможет выдохнуть с облегчением — не за себя.       Он больше не имеет значения.       Донателло будет чудовищно зол, но хотя бы будет жив. В системе ценностей и приоритетов Лео это стоит куда выше, чем всё остальное. Живой Донни, злой, пылающий от ненависти, не подпускающий к себе никого, отвергающий саму концепцию доверия, лучше, чем мёртвый. Лео никогда не любил его покладистость, ему нравилось с ним спорить и обсуждать что-то так жарко и пылко, что это само по себе можно было принять за прелюдию.       Он снова улыбается. Он полагает, что об этом можно забыть, и чувствует, что прав. Что ж, это та цена, которую он готов заплатить.       — То есть, — медленно начинает Дон, и тон его голоса меняется, в него снова просачивается злость — в этот раз Лео к ней готов, потому что уже сталкивался с ней, — хочешь сказать, что для тебя это уже слишком и ты собираешься сбагрить меня в психушку?       Лео поворачивается к нему, всё так же улыбаясь. Ему больно, но уже не так сильно. Что хорошо, потому что он знает, что накроет позже. И что он с этим справится. Потому что решение уже принято, и принято окончательно.       — Да, — просто говорит он. И всё. Он смотрит на то, как лицо гения вытягивается от удивления, он выглядит шокированным, раненым и преданным в равной степени. И имеет на это право. В этой истории Лео берёт на себя роль злодея слишком легко.       — Ты не можешь так поступить со мной, — слабо протестует Дон. Лео склоняет голову вбок, наблюдая. Пытаясь запечатлеть то, что и так уже знает наизусть. Настолько хорошо, что в следующей жизни это будет первым, что он вспомнит. — Ты не можешь просто взять и… отказаться от меня.       — У меня нет выбора. — Лео улыбается шире, не скрывая зубов, и слёз не скрывая тоже. Всё верно, он только в начале этого пути, но ему уже пусто и холодно от этого. Все эти слёзы — не его тема. — Ты не оставил мне его, когда начал отказываться от еды. Ты можешь злиться на себя и на меня, сколько душе будет угодно, но твоё тело не виновато ни в чём.       — А я виноват? — Донателло громко шлёпает себя ладонью по пластрону и оставляет её там, подчёркивая каждое слово. — В чём? В том, что я такой?       — Я не виню тебя ни в чём, Дигидонни, — мягко отзывается Лео. Он не совершает попыток прикоснуться, хотя ему хочется. — Я понимаю, что-       — Да что ты вообще понимаешь, — шипит гений, щуря глаза. В них нет слёз, но есть злость, а ещё есть боль, а ещё есть страх. Лео тихо посмеивается сам над собой, когда отводит от него взгляд и смотрит в стену. Вот в неё Донни упирался каждый день в перерывах между сном. Обычная стена, обои, фотографии, которые они развешивали вместе. Донателло пинает его в бок, но одеяло превращает болезненный удар в неприятный тычок. — Ты не понимаешь ни-чер-та, грёбанный лицемер. Клялся в любви и верности, а теперь просто отказываешься от меня, потому что всё не так, как ты хочешь? Так, что ли?       — Да, — Лео пожимает плечами. Он знает, что сделает больно, но уже принял это.       Горькая правда в том, что за последнее время он начал понимать достаточно много. И Донни стал причиной этому. Если бы с ним не случилось то, что случилось, Лео бы не пришлось об этом узнавать, запоминать новые имена и изучать способы приручить этих демонов. К сожалению, он оказался недостаточно сильным, чтобы победить их.       Донателло молчит. Лео не знает, какое выражение преобладает на его лице, может только предполагать. Ему достаточно этого. Он хочет запомнить его улыбающимся, полным жизни и язвительным, а не таким. К сожалению, этот образ отложится в его памяти сильнее всего.       Потому что Лео сталкивается со своим главным страхом вот так, через него. И проигрывает.       — И что ты будешь делать дальше?       Лео немного откидывается назад, смотрит теперь в потолок, на котором танцуют солнечные зайчики Мистического Города. Слева от него надёжно припрятана камера, которая пишет все мгновения этого разговора. Он удалит их сразу же, как только всё закончится.       — Не знаю, — честно отвечает он. — Обращусь к Майки за помощью. Начну принимать лекарства. Вернусь в цирк и продолжу выступать, очевидно.       — Что, — Донателло усмехается, — про Рафа уже не говоришь?       Лео слабо посмеивается, подрагивают плечи.       — Он не виноват, но я не смогу видеть его какое-то время. Как только всё наладится, я с ним свяжусь.       — Он ого-го как виноват.       Лео пожимает плечами.       — Ммм, может быть.       Молчание красноречивее слов, в какой-то мере оно даже приятное. Немного уютное. Будто они говорят об обыденных вещах, Лео вернулся с прогулки, а Донни только проснулся. Фактически, так и есть, если не углубляться в контекст. Лео не углубляется.       Донателло остаётся сидеть, но ему тяжело сохранять такое положение. Лео слышит, как он смещается, чувствует, как отодвигается ближе к спинке кровати. Увеличивается дистанция между ними, он не протестует. Она и так была довольно большой в последнее время, так что он не особо замечает разницы.       — И это всё, что ты можешь мне сказать? — звучит, как последняя попытка задеть.       Лео вновь пожимает плечами, опуская взгляд на руки, зажатые между бёдрами. Без белых перевязей бинтов он видит свои обнажённые предплечья, грубые шрамы, кривые, похожие на молнии, красновато-белёсые линии заживающих рубцов. Дрожи нет.       — Я… — Он замолкает, взвешивая слова и решая, готов ли их сказать. Ну, терять всё равно больше нечего, — не изменял те-       — Я тебе не верю, — летит резкое. Лео хмыкает.       — Не верь, — покладисто соглашается он, — я не буду ничего доказывать. Если бы я мог, я бы забрался в твою голову или пустил тебя в свою, чтобы показать, но это не имеет значения. Я пытался, Донни. Ходил рядом с тобой на цыпочках, потому что не хотел тебя лишний раз доставать и раздражать. Я видел, что тебе было тяжело, вижу, что сейчас тоже…       — Ты ничего не знаешь.       — Верно… Ну, я и не мог, потому что ты молчал, не так ли? — Он поворачивает голову и смотрит на умника, щуря глаза в улыбке. Сегодня улыбаться так легко. Он не сдерживается и немного показывает зубы. — И я понимаю, почему. Но так не может продолжаться дальше, там просто некуда. Ты едва ли сидишь, я не готов допускать того, чтобы ты-       — А тебе и не придётся, — неожиданно говорит Донни и скидывает одеяло. Он поднимается резко, порывисто, его покачивает. Он хватается за стену, но упрямо шагает прочь из комнаты. Лео едва сдерживает порыв помочь ему и остаётся сидеть, провожая взглядом до самого выхода.       Возможно, Донни хочет побыть один, переварить всё, что они наговорили, всё, что он услышал теперь, когда правда потрудился это сделать. Если бы Лео знал, что это единственный способ наконец-то быть услышанным, он бы сделал так раньше. Он бы заговорил о госпитализации ещё месяц назад, когда всё только начало набирать обороты. Он бы настаивал на ней до тех пор, пока Донни не согласился бы.       Ветер шелестит полосками жалюзи, тихо постукивают пластмассовые шарики. Птицы поют за окном, празднуя новый день. Чей-то ребёнок что-то лопочет на своём языке, мама ему отвечает. Шаги Донни стелятся до кухни, неровные, упрямые, непривычно тяжёлые.       Он вслушивается в тишину по привычке, но тело не подводит никогда. Едва с кухни раздаётся звон разбитой посуды, он срывается с места и оказывается там быстрее, чем кто-то успел бы заметить. Натренированное сражениями тело напоминает о своих возможностях в таких ситуациях, особенно когда кто-то, кто дорог, держит осколок тарелки в окровавленных пальцах.       — Донни, — зовёт Лео, приподнимая руки и показывая, что они пусты. Всё, что он видит, это отчаяние на чужом лице. Всё, что он слышит, это сбитое дыхание и звон капель, разбивающихся о пол. — Донни, пожалуйста…       — Уйди, — Донателло шипит, он выглядит ужасно, когда качается вот так, когда одежда скрывает его угловатое тело, но не может скрыть тонких запястий и дрожи в руках. Когда он стоит настолько неустойчиво, держась второй рукой за край столешницы и устало приваливаясь к ней. — Сгинь нахер. Это всё происходит из-за тебя, чтоб тебя…       — Донни, — снова пробует Лео, не решаясь подойти, потому что не может быть уверенным в том, что Донни ничего не сделает. — Положи это, давай просто-       — Я сказал тебе свалить отсюда. — Пальцы сжимаются вокруг осколка крепче, новая кровь сочится быстрее. Лео сжимается внутренне и делает шаг назад, всё так же держа руки на весу.       — Я не подойду, — обещает он, — но и не уйду. Я не дам тебе-       — Это не тебе решать!       — Донни, пожалуйста!       — Мне! Не нужна! Помощь! — Донателло тяжело дышит, воздух выходит из него с каким-то натяжным хрипом. Лео осыпается жалкими кровоточащими кусками прямо ему под ноги.       — Донни…       — И ты, — Дон вскидывает голову, выпрямляясь, гордый даже сейчас, особенно сейчас, — мне тоже не нужен.       Это же какой-то ужас! Донателло — сильный, непоколебимый, смелый, искрящийся, заряженный, заточенный — стоит посреди их маленькой уютной кухни, истекая кровью, на самом последнем пороге самой последней из возможных ошибок, а Лео ничего не может сделать. Всё не должно было прийти к этому, всё не должно быть закончиться так.       Лео смотрит на него с мольбой, сердце бешено бьётся в груди, когда он видит, как отчаяние в чужих глазах сменяется злой решимостью. Есть крошечный миг между этим и тем, как рука с осколком начинает движение. Лео чётко видит его, расслабляясь вместе с тем, как секунда растягивается для него в бесформенное ощущение времени.       Тело кидается вперёд на той запредельной скорости, которой он часто сбивал врагов на поле боя, мельтеша перед глазами и не давая себя достать.       Это всего один толчок ногой, ровно два шага, чёткий рывок вперёд и удар ладонью по запястью.       Это звонкий болезненный вскрик, тонкая нота злости в конце.       Это пальцы, обернувшиеся вокруг костлявого запястья плотным кольцом.       Это миг, когда их глаза встречаются, чужие распахиваются шире в полном осознании, но не в смирении.       И время запускается снова. Осколок улетает в стену и разлетается на куски — Лео резко дёргает Дона в сторону, заслоняя его от них. Слишком ослабевший, Донни падает на колено и тут же вцепляется в его руку, царапая тыльную сторону когтями, но он слаб и для этого тоже, не может ранить серьёзно. Лео хватает обе его руки после непродолжительной борьбы и прижимает к своей груди, где пытается перехватить одной ладонью, но Донни умудряется как-то вырваться. Он кричит:       — Отпусти меня! — а Лео стискивает зубы и не подчиняется. Осознание того, что они сейчас друг другу враги, что между ними не только пропасть, но и баррикады, выставленные на той стороне, растекается горечью на языке и вкусом крови, когда Дон бьёт его в нос лбом, но промахивается и попадает по подбородку, и циркач прикусывает внутреннюю сторону щеки.       Лео тихо рычит. Он не ожидает такого сопротивления, не подозревает, что в этом хрупком теле ещё столько сил. Он не позволяет себе отвлекаться и резко дёргает Дона, как куклу, переворачивая к себе спиной и прижимая к груди панцирем. Донателло не теряет возможности пинаться и пытается кусаться, вонзает когти глубже, снова и снова, но это всё проходит мимо Лео, когда он всё же хватает обе его руки, слетает пальцы с его, фиксируя обе ладони в своей, и прижимает к груди Донни, не давая ему больше вырваться.       Они оба падают на пол. Лео больно бьётся о стену панцирем, но прижимается к ней и обвивает Дона ногами, минимизируя его шансы на освобождение. Свободной рукой он достаёт телефон, и при виде него Донателло начинает биться сильнее.       Он кричит от отчаяния, проклятья проходят мимо белым шумом, когда Лео прижимает телефон к ушной щели и слушает гудки.       — Не надо!       Он уворачивается от Дона, от его попытки ударить затылком по лицу. Они оба склоняются в сторону от его рефлекторного движения, но это ломает амплитуду движения и не причиняет серьёзного вреда никому из них. Лео слышит, как гудки сменяются голосом, и с облегчением вздыхает.       — Нет! Лео! — кричит Дон, и Лео стискивает зубы.       — Здравствуйте… — говорит он, и на этом точка ставится сама собой.       Ни шагу назад — он так решил.       Он не помнит, как разговаривал с диспетчером и называл адрес. Не помнит, как Донни бился в его руках, но уже не так активно, как раньше — то ли силы покидали его, то ли он принимал свою участь с каждым тактом секундной стрелки. Не помнит, как отшвырнул телефон в сторону, не заботясь о том, что с ним случится от удара о стену.       Он помнит только, как крепко обнял Донни, а тот проклинал его, содрогаясь в его руках. Как шептал, что это всё ему во благо, что там помогут, будет лучше, станет лучше, обязательно, без вариантов. Как обещал, что скоро Донни почувствует, как его отпускает, и больше не будет никакой боли.       (Он врал, зная, что боль будет, и её будет много, но в тот момент верил в свои слова).       Когда приезжает бригада, Донателло начинает биться снова. Лео удерживает его, пока ему ставят укол. Санитар смотрит ему в глаза в этот момент с сочувствием, а Лео хочет врезать ему, хочет вцепиться в его глазные яблоки когтями, хочет перегрызть глотку, но сдерживает себя.       Он держит своего драгоценного так близко к себе и так крепко в последний раз. Он не хочет, чтобы что-то ещё случилось, не хочет, чтобы кто-то присутствовал тут в этот момент.       Но Донни затихает, и Лео шепчет ему в шею:       — Я люблю тебя.       Донателло шипит сквозь зубы:       — Ненавижу… — прежде чем окончательно затихнуть, и его забирают.       Лео остаётся там, посреди залитой кровью Дона кухни, посреди осколков тарелки и их совместной жизни, абсолютно один. Он был неправ, когда говорил, что присутствие Дона не ощущается. Он сталкивается с этим сейчас, с отсутствием, и ему чертовски, удушающе больно.       Он откидывает голову назад, всё его тело расслабляется, и он закрывает глаза. Он слышит несмелые шаги по полу, тянущиеся от входной двери до места, где он сидит. Он чувствует, как рядом опускается кто-то, как обнимает его поперёк груди, как кладёт голову на плечо, и накрывает чужую руку своей.       — Всё, — выдыхает он, подтверждая, что это правда. Голос вновь не слушается, вновь ломается. Майки гладит его по панцирю, обнимая крепче.       — Ты сделал всё правильно, — так же тихо отзывается он, и Лео сжимается в калачик, наконец-то отпуская себя.       Так всё и заканчивается.       Очередной четверг, а вместе с ним —       Для них двоих.       Для них с Донни.