Когда умолкают ситары.

      Свет здесь был не просто ярким — он был буквально осязаемым. Имел вес, вкус и плотность. Для Люмин, привыкшей к холодному сиянию искусственного светила династии Затмения,(которая к настоящему моменту уже пала) солнце Сумерской Империи казалось настоящим чудом. Не бездушным механизмом, не холодным оком, висящим над миром, а чем-то искренним — тёплым, заботливым. Оно не слепило, а обнимало, ложилось на кожу мягким весом, проникало в грудь спокойным дыханием. Она сидела в роскошной карете, обитой бархатом, и, чуть отодвинув плотную узорчатую занавесь, жадно смотрела наружу. — Ваше Высочество, не стоит так высовываться, — низкий, ровный голос Дайнслейфа раздался из тени кареты. — Мы ещё не во дворце. Бывший капитан дворцовой стражи, а ныне её личный телохранитель, сидел напротив, прямо, как на иголках. Его лицо, наполовину скрытое маской, не выражало ничего, кроме предельной собранности. Он ненавидел этот визит. Ненавидел цель, ради которой они ехали. Ненавидел Сумерскую империю. Но ради приказа Итера и своих личных ценностей был готов терпеть даже палящее солнце чужих богов. За то будет уверен, что она в безопасности. — Я просто смотрю, Дайн, — тихо ответила Люмин, не отрывая взгляда от улицы. — Посмотри... столько света. Ее пальцы коснулись нагретого дерева оконной рамы. Она мечтала об этом всю жизнь. Брат знал об этом. Итер знал, как она задыхалась под толщей земли, как тянулась к книгам, описывающим голубое небо. Он отправил её сюда не как разменную монету, а как птицу, которую выпускают на волю. Она верила в это. (Она хотела в это верить). За окном проплывал город. Белый камень зданий слепил глаза, купола минаретов врезались в лазурь, а воздух дрожал от жары. Но больше всего Люмин поражали люди. Женщины. Даже в этом пекле, от которого плавился разум, они ходили, закутанные в ткани, скрывая волосы и шеи под платками. — Дикость... — прошептала она едва слышно. — Зачем прятать себя, когда солнце дарит такое тепло? — Это вера, принцесса, — сухо отозвался Дайнслейф, словно выплюнул это слово. — Они верят, что их смирение угодно богам. Люмин поморщилась. Вера... Слово, которое в Кхаэнри’ах было под запретом. В её родине, построенной на силе человеческого разума и механике, не было места поклонению. А здесь... Здесь, по слухам, поклонялись какой-то "маленькой властительнице", девочке, которую считали воплощением мудрости и наместницей небес. Для Люмин это звучало как безумие. Как можно вверять свою судьбу существу, которое требует покорности? "Боги однажды уже пытались уничтожить нас", — подумала она, сжав ткань своего белоснежного, легкого платья. — "Но теперь мы умнее. Мы здесь не чтобы молиться, а чтобы выжить". Снаружи раздался ритмичный стук копыт. В окно кареты заглянул всадник с синими волосами и повязкой на глазу. Кэйа, капитан кавалерии, отвечающий за безопасность делегации и их "особого груза". — Ваше Высочество, капитан, — он сверкнул своей неизменной, чуть плутоватой улыбкой. — Подъезжаем к дворцовой площади. Толпа ликует. Кажется, они очень ждали вас.~ — Надеюсь, они не ждут, что я начну творить чудеса, сэр Кэйа, — отозвалась Люмин, поправляя цветок в волосах. — О, ваше присутствие — уже чудо, — усмехнулся он и пришпорил коня, возвращаясь к голове колонны. Люмин вздохнула. Ей было всё равно, за кого выходить. Брак — это сделка. Если этот Аль-Хайтам, Сын Пророка, окажется достойным человеком, уважающим границы, она будет хорошей женой. Она станет мостом, по которому её народ выйдет из тьмы. Карета въехала в главные ворота, шум стал оглушительным. Сумерская империя встречала их с размахом, достойным великой страны. Вдоль дороги выстроились ряды янычар в высоких шапках, сжимая алебарды. Музыканты били в барабаны, дудели в зурны, создавая ритм, от которого быстрее билось сердце. И цветы. Тысячи лепестков роз, жасмина и лотоса полетели в воздух, осыпая карету и всадников. Это был древний обычай — осыпать гостя цветами, чтобы его путь был мягким и благоуханным. Люмин видела, как лепестки падают на пыльную дорогу, и ей на миг показалось, что это похоже на похороны. Красивые, торжественные похороны её прошлой жизни. Карета остановилась. Дайнслейф вышел первым, подал ей руку. Когда Люмин ступила на мраморные плиты двора, гул толпы на секунду стих. Она стояла в потоке света — хрупкая, в белом платье, которое казалось сотканным из облаков, с золотыми волосами, в которых запуталось солнце. Она не была похожа на местных женщин. Она была другой, инопланетной. Перед ней, на возвышении у входа во дворец, стояла встречающая процессия. В центре — Султан. Его одеяния были расшиты золотом, взгляд был внимательным и оценивающим. Он улыбался, но глаза оставались холодными. Чуть в стороне, опираясь на длинное копье, стоял Паша — генерал Сайно. Его смуглая кожа блестела от масла, белый головной убор отбрасывал тень на лицо. Его взгляд скользнул по Люмин, но тут же переметнулся на Кэйю и Дайнслейфа. Паша не смотрел на принцессу слишком долго, да и неприлично было, все таки женщина, практически замужняя. Он смотрел на солдат, так сказать, оценивал угрозу. Для него делегация была не гостями, а потенциальным противником, допущенным в сердце крепости. А рядом с Султаном стоял он. Аль-Хайтам. Люмин сразу поняла, что это её жених. Он выделялся даже среди роскоши двора. Высокий, статный, в одежде сложного кроя, сочетающей черный и изумрудный цвета. У него было лицо мыслителя, а не любовника. В серых с бирюзовым отливом глазах не было ни похоти, ни того липкого восхищения, к которому Люмин привыкла на приемах. Там был интеллект. И спокойное, большое уважение. Султан сделал жест рукой, и музыка смолкла окончательно. — Приветствую принцессу Кхаэнри’ах, жемчужину подземного мира, в нашей обители мудрости! — его голос раскатился по площади. Люмин сделала шаг вперед, склонившись в идеальном реверансе, которому её учили лучшие мастера этикета. — Да будут долгими ваши дни, Великий Султан. Пусть солнце всегда освещает ваш путь, — её голос звенел в тишине, чистый и мелодичный. Аль-Хайтам спустился по ступеням. Он двигался плавно, без суетливости, свойственной придворным. Подойдя к ней, он остановился на почтительном расстоянии — не слишком близко, чтобы нарушить приличия, но достаточно, чтобы они могли слышать друг друга без крика. Он посмотрел на неё сверху вниз. Люмин смело встретила его взгляд, ей нечего было скрывать. — Путь был долгим, Ваше Высочество, — произнес он. Его голос был низким, спокойным, лишенным той цветистой лести, которую она ожидала. — Надеюсь, солнце Сумеру не показалось вам слишком жестоким после сумрака вашей родины. — Напротив, господин Аль-Хайтам, — ответила Люмин, и уголки её губ тронула легкая, вежливая улыбка. — Там, откуда я родом, мы учимся ценить свет, а не прятаться от него. Жестокость бывает только в людях, а не в светилах. Аль-Хайтам едва заметно приподнял бровь. Кажется, ответ его заинтересовал. Он ожидал увидеть испуганную девчонку или надменную аристократку, но перед ним стояла личность. — Справедливое замечание, — кивнул он. — Здесь говорят, что истина, как и солнце, может ослепить, если смотреть на неё без подготовки. Но я вижу, вы не из тех, кто привык закрывать глаза. Он протянул ей руку — ладонью вверх, приглашая, но не принуждая. — Позвольте проводить вас во дворец. Жара усиливается, а вам предстоит долгий день. Люмин на секунду замешкалась. Это был момент, скрепляющий их судьбы перед лицом сотен свидетелей. Она вложила свою ладонь в его руку. Его кожа была горячей, пальцы — сильными, но хватка была бережной. — Благодарю вас, — тихо сказала она. Они двинулись ко входу во дворец. — Я слышал, — вдруг произнес Аль-Хайтам, глядя перед собой, пока они поднимались по ступеням, — Что в вашей стране отрицают богов. Люмин напряглась, это точно было начало. Политическая проверка. — Мы не отрицаем их существование, — ответила она осторожно, выбирая слова. — Мы просто считаем, что судьба человека должна быть в его собственных руках, а не в воле небес. — Любопытно, — равнодушно заметил Хайтам, словно они обсуждали погоду. — В Сумерской Империи многие молятся о дожде, но каналы для воды всё равно строят инженеры. Возможно, наши взгляды не так уж далеки друг от друга, как говорят жрецы. Люмин удивленно посмотрела на него. Лн не осудил и не начал читать проповедь. Он просто..проанализировал. — Я рада это слышать, — выдохнула девушка, и впервые за этот день её плечи чуть расслабились. Сзади, наблюдая за их удаляющимися спинами, Сайно чуть крепче сжал древко копья. — Что думаешь? — тихо спросил Кэйа, поравнявшись с генералом и положив локоть на плечо того. Их взгляды скрестились. — Думаю, что она слишком светлая для этого змеиного гнезда, — буркнул Сайно, скидывая с себя чужую руку. — А твои люди, капитан, ступают слишком тихо для мирных послов. — Профессиональная привычка, генерал, — Кэйа рассмеялся, его открытый глаз холодно следил за каждым движением янычар, затем он расслабленно подмигнул паше. — Мы ведь тоже хотим, чтобы наша принцесса была в безопасности. Двери дворца захлопнулись за спиной Люмин, отсекая шум толпы и слепящее солнце. Внутри было прохладно и пахло ладаном. Золотая клетка захлопнулась, но Люмин пока не знала, что ключ от неё уже потерян...

***

Дворец сошел с ума. Иначе это состояние назвать было нельзя. Казалось, сами стены, пропитанные вековой ленью и величием, вдруг встрепенулись и задрожали. По коридорам, словно муравьиными колоннами, сновали слуги с рулонами шелка, корзинами фруктов и огромными подносами сладостей. Воздух был приторным от запаха розового масла, жареного мяса и шафрана. Стучали молотки, возводя новые помосты, звенели струны настраиваемых инструментов, и повсюду — повсюду! — слышалось это ненавистное имя. Аль-Хайтам. Принцесса Люмин. Кавех ненавидел эти дни. Он заперся в своей части гарема, задернув тяжелые шторы, пытаясь отгородиться от всеобщего ликования. Но звуки праздника, как на зло, просачивались сквозь щели — Ты должен примерить новый костюм, Кавех! — щебетали евнухи, внося ворох полупрозрачных тканей, расшитых золотыми монетами. — Султан приказал, чтобы ты сиял ярче звезд! Это ведь свадьба века! — Бросьте там, — буркнул Кавех, даже не обернувшись от окна. — Я надену что угодно. Хоть мешок. — Ох, вечно ты капризничаешь перед выступлениями! — хихикали они, не замечая, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих подоконник. Когда они ушли, он подошел к высокому зеркалу в бронзовой оправе. Оттуда на него смотрел красивый молодой мужчина. Слишком красивый. Золотистые волосы, идеальные черты лица, алые глаза, в которых сейчас плескалась злость. — Ну что, доволен? — спросил он свое отражение. — Ты будешь танцевать. Опять. Он провел рукой по своему торсу. Там, где когда-то касались чужие, мозолистые, уверенные пальцы. Память тела была предательской штукой. Она хранила жар той ночи в покоях Сайно, хранила ощущение тяжести чужого тела, этот унизительный, но такой острый момент близости, который ничем не закончился. И теперь он должен выйти в центр зала и развлекать этого человека. Развлекать его новую, сияющую жену. — Какой идиотизм... — выдохнул Кавех, отходя от зеркала. — Какой же это все фарс. Он начал ходить по комнате, пиная разбросанные подушки. — Плевать мне на него, — говорил он вслух, пытаясь убедить самого себя. — Плевать мне на этого напыщенного, холодного сухаря. Пусть женится хоть на статуе, они идеально подойдут друг другу — оба без чувств, оба ледяные! Но почему тогда в груди, где-то под ребрами, ныло? Не остро, не больно, но ныло. Будто там образовалась пустота, которую нечем было заполнить. Это была не ревность. Нет, конечно, нет! Кавех был слишком горд для ревности. Это была... обида. Обида на то, что Аль-Хайтам видел его. Действительно видел тогда, в библиотеке, и во время той странной близости.. Он смотрел не как Султан — с похотью, и не как слуги — с восхищением. Он смотрел как на равного себе человека. А теперь он женится. И Кавех снова станет просто "тем самым танцовщиком". Красивой мебелью на чужом празднике. Ночи были его спасением. Когда дворец, утомленный суетой, наконец затихал (хотя даже ночью где-то слышался смех и звон посуды), Кавех зажигал масляную лампу на своем низком столике. Он сдвигал в сторону дорогие масла, гребни и украшения. На освободившееся место ложились листы грубого пергамента, которые он выпрашивал у писарей, и угольные карандаши. В эти часы танцовщик умирал. Рождался архитектор. Его рука, днем плавно изгибающаяся в танце, теперь чертила четкие линии. — Здесь арка не выдержит, — шептал он, кусая кончик карандаша. — Нужно изменить угол наклона... Добавить контрфорсы, но скрыть их за декоративной вязью, чтобы казалось, будто свод парит в воздухе... Он рисовал мост. Огромный, ажурный мост, соединяющий два берега бурной реки. Мост, по которому можно пройти над бездной, не замочив ног. Он рисовал библиотеку — не такую мрачную, как у Султана, а наполненную светом, со стеклянным куполом, где солнечные лучи падали бы прямо на столы читающих. — Если бы... — он остановился, глядя на чертеж. Если бы кто-то посмотрел на эти листы, он увидел бы гения. Инженерную мысль, опережающую время. Но никто не смотрел. Для всех его руки были созданы лишь для того, чтобы наливать вино и звенеть браслетами. Он вспомнил лицо Аль-Хайтама. Тот единственный, кто мог бы понять сложность этих расчетов. Сын Пророка, книжный червь. Он бы, наверное, раскритиковал этот купол, нашел бы ошибку в расчетах нагрузки... И от этой мысли — от воображаемого спора с Хайтамом — у Кавеха вдруг защипало в глазах. Он с силой провел черту по пергаменту, перечеркивая эскиз. — Дурак, — прошептал он, роняя голову на руки. — Ты просто развлечение. Смирись. Он рисовал до рассвета. Рисовал так отчаянно, выплескивая на бумагу всё то, что не мог сказать словами. Изящные башни, неприступные стены, сады, в которых никогда не увядают цветы. Он строил свой идеальный мир на бумаге, потому что в реальном мире для него была уготована лишь золотая клетка. А потом он сжигал чертежи. Или прятал их на самое дно сундука, под ворох шелковых шаровар. Потому что утром он снова должен был стать танцовщиком.

***

День свадьбы наступил с громкими звуками. Барабаны. Сотни барабанов ударили одновременно, возвещая о начале празднества. Этот ритм проникал сквозь стены, вибрировал в полу, заставлял дрожать воду в кувшинах. Кавех открыл глаза, он почти не спал. Потолок его комнаты был расписан райскими птицами. Сегодня он чувствовал себя одной из них — чучелом, набитым опилками, с яркими перьями, приклеенными к коже. — Пора, — сказал он себе вслух. Он встал и начал собираться. Омовение душистой водой. Масло на кожу, чтобы она сияла в свете факелов. Сурьма на глаза, чтобы взгляд стал глубоким и загадочным. Он выбрал костюм, который принесли евнухи. Тот самый, расшитый золотом. Белый шелк, облегающий бедра, открытый торс, перехваченный тонкими цепочками, множество браслетов на запястьях и лодыжках. Парень посмотрел в зеркало. Оттуда на него глядело божество соблазна. Идеальное, желанное но такое пустое. — Я станцую на этой чертовой свадьбе, — прошипел он своему отражению, надевая последнюю серьгу с рубином. — Я станцую так, что этот дурацкий Аль-Хайтам подавится своим шербетом. Я станцую так, что он глаз от меня не отведет, даже сидя рядом со своей принцессой. Очередная злая клятва. Детская, наивная, но она давала силы держаться. Он вышел из покоев, коридоры уже гудели. Весь дворец, вся Сумерская империя слилась в едином преддверии праздника. Люди смеялись, кричали, пели. Никто не знал, что под веселый бой барабанов судьба уже занесла свой кинжал. Кавех шел к главному двору, и звон его браслетов тонул в общем шуме. Пир на весь мир и танцы на углях. Если кто-то думал, что знает, что такое праздник, он просто никогда не был на свадьбе при дворе Султана. Это было похоже на стихийное бедствие, состоящее из радости, обжорства и музыки. Дворцовая площадь превратилась в океан ковров. Над головами гостей раскинулись шатры из шелка цвета граната и шафрана, создавая спасительную тень, в которой, однако, было жарко от тысяч тел. Воздух можно было есть ложкой: он пах жареным ягненком, крутящимся на вертелах, горами плова с барбарисом, сладкой пахлавой, истекающей медом, и терпким кальянным дымом. Вино лилось не рекой — водопадом. Фонтаны, обычно извергающие воду, сегодня по прихоти Султана были наполнены прохладным розовым шербетом. — О, великие небеса! — воскликнул Кэйа, капитан кавалерии Кхаэнри’ах, откидываясь на подушки и едва не опрокидывая кувшин. Его синие волосы уже растрепались, повязка на глазу сбилась, а щеки пылали здоровым румянцем. — Дайн, ты только посмотри на это! Если нас решили убить холестерином и алкоголем, то я сдаюсь без боя! Он подцепил пальцами виноградину и метко закинул её в рот, подмигнув проходящей мимо служанке так откровенно, что та чуть не выронила поднос. Дайнслейф сидел рядом, прямой как палка, и даже кубок в его руке казался оружием. Он не пил. Его взгляд, сейчас тяжелый и печальный, был прикован к центру зала, где на возвышении, словно фарфоровая кукла в золотой оправе, сидела Люмин. — Расслабь лицо, Капитан Занудство, — Кэйа потянулся и нагло, по-детски ущипнул Дайнслейфа за нос. — У тебя такая мина, будто ты хоронишь любимую хомячка, а не выдаешь принцессу замуж. — Убери руки, Кэйа, — прорычал Дайн, отмахиваясь, но без злости. — Ты пьян. Мы на чужой земле. — Мы на свадьбе! — Кэйа рассмеялся, наливая себе еще вина. — А на свадьбе положено пить, щупать красивых женщин (или мужчин, тут уж как повезет) и драться. Пока что я выполнил только первый пункт, но ночь еще молода! Посмотри на неё, Дайн. Она улыбается. Дай ей хоть сегодня побыть просто девушкой, а не символом надежды нации. Дайн снова посмотрел на Люмин. Она действительно улыбалась, отвечая на что-то, что сказал ей Аль-Хайтам. Но Дайн видел, как напряжены её плечи. Тем временем Кавех пробирался сквозь толпу, стараясь не наступить на чьи-то длинные одежды. Его голова кружилась от запахов и шума. Он искал знакомое лицо, чтобы не чувствовать себя так одиноко в этом море веселья. И нашел. У одной из колонн, чуть в стороне от основного безумия, стоял Сайно. Паша был при полном параде — в церемониальных доспехах лёгких доспехах, но поза выдавала напряжение. Рядом с ним стояла девушка с огненно-рыжими волосами, нежная, как цветок лотоса. — Сайно! — окликнул его Кавех, подходя ближе. — Я уж думал, ты стоишь в карауле у ворот. Сайно вздрогнул, выныривая из своих мыслей, и натянул на лицо дежурную полуулыбку. — Кавех. Рад, что ты пришел. — Он слегка кашлянул и жестом указал на девушку. — Познакомься. Это... Нилу. Моя невеста. Кавех замер на секунду. Ах да, политический брак. Еще одна жертва обстоятельств. — О, — Кавех расплылся в самой очаровательной из своих улыбок и склонился к руке Нилу. — Звезды померкли бы от зависти, увидев вашу красоту, госпожа. Сайно — счастливчик, каких мало. Нилу улыбнулась в ответ — мягко, вежливо, идеально. — Вы льстите мне, господин Кавех. Я много слышала о вашем таланте... архитектора, — она сделала паузу, словно подчеркивая, что знает о нем больше, чем просто как о танцовщике. — Сайно, ты что, не учил её, что врать — нехорошо? — рассмеялся Кавех, толкая друга локтем. Но Сайно не смеялся. Он закусил губу, и его взгляд то и дело метко стрелял куда-то в сторону, поверх плеча Кавеха. Архитектор незаметно проследил за этим взглядом. Там, у стола с учеными из Академии, стоял Альбедо. Алхимик что-то спокойно объяснял седобородому мудрецу, но его лицо было бледнее обычного, а в движениях прослеживалась нервозность. Сайно смотрел на него с такой жадной тоской, что Кавеху стало не по себе. А потом он перевел взгляд на Нилу. Она тоже это видела. Она все видела, но продолжала улыбаться, держа спину так прямо, что это, должно быть, причиняло физическую боль. «Великие небеса, — подумал Кавех, — Да здесь у каждого второго сердце разбито вдребезги, а мы празднуем свадьбу». Внезапно музыка изменилась. Мелодичные напевы сменились грозным, ритмичным боем больших барабанов. — О! — глаза Сайно вспыхнули, в них проснулся азарт воина, вытесняя тоску. — Прошу прощения, дамы и господа. Долг зовет. На середину зала, освобождая пространство, выбежали янычары. Они были без рубах, в широких шароварах, их тела блестели от масла. В руках сверкали кривые сабли. Начался танец. Это было дикое, завораживающее зрелище. Металл ударялся о металл, высекая искры. Они кружились, прыгали, имитировали смертельный бой, двигаясь в едином, убийственном ритме. И Сайно был среди них. Паша сбросил свой тяжелый плащ и с копьем в руках ворвался в круг. Он двигался быстрее всех, резче всех. В каждом его ударе, в каждом выпаде Кавех видел, как тот выплескивает свою боль. Толпа ревела от восторга, кидая монеты под ноги танцующим. Даже Кэйа привстал, присвистнув: — А коротышка-то хорош! С таким в темном переулке лучше не встречаться! Когда барабаны стихли, и янычары, тяжело дыша, поклонились Султану, музыка снова сменилась. Теперь запела зурна. Настало время Кавеха. Он выдохнул, стряхивая с себя мысли о чужих драмах. Сейчас будет его собственная. Он вышел в круг. Свет множества ламп отразился в золоте его наряда. Начал медленно, плавно, словно просыпаясь. Его руки чертили в воздухе узоры, бедра покачивались в такт переборам лютни. Он танцевал не для Султана. Не для Люмин. Он нашел глазами Аль-Хайтама. Тот сидел рядом с невестой, держа кубок у губ, но не пил. Его взгляд, обычно холодный и отстраненный, сейчас был прикован к Кавеху. «Смотри, — говорили движения Кавеха. — Смотри, что ты теряешь. Смотри на эту "красивую мебель", которая может заставить твою кровь кипеть». Кавех прогнулся назад в немыслимой дуге, касаясь волосами пола, а затем резко выпрямился, зазвенев всеми браслетами сразу. Он кружился, и мир превращался в цветное пятно, но одна точка оставалась неизменной — бирюзовые глаза Сына Пророка. Кавех знал, что Хайтам злится. Злится на этот откровенный наряд, на похотливые взгляды гостей, скользящие по телу танцовщика, на саму ситуацию. И это знание пьянило Кавеха сильнее вина. Когда он закончил, упав на колени перед султанским ложем, зал взорвался аплодисментами. Султан кинул ему тяжелый кошель с золотом. Кавех поймал его на лету, небрежно поклонился и, уходя, бросил последний, дерзкий взгляд на жениха. Хайтам сжал ножку кубка так, что металл, казалось, сейчас погнется. — Великолепно! — провозгласил глашатай. — А теперь... наступает священный час! Шум начал стихать. Музыканты убрали инструменты. Гости, шатаясь и хихикая, рассаживались по местам, стараясь принять торжественный вид. Вперед вышла маленькая фигурка. Девочка с волосами цвета первого снега и зелеными прядями, одетая в простое, но изысканное платье. Нахида. Малая Властительница Кусанали. Та, кого называли правой рукой Богини. Она выглядела чужеродно среди этого разгула плоти и вина. Чистая, спокойная, с мудрыми не по годам глазами. — Тишина! — пронеслось по рядам. Кэйа даже перестал жевать виноград, с интересом подавшись вперед. — Ого, а вот и местное божество в миниатюре. — Заткнись, — шикнул Дайн, но сам не сводил глаз с Люмин. Люмин и Аль-Хайтам встали. Они подошли к Нахиде, встав на колени на специально расстеленный белый ковер. — Сегодня мы объединяем не только две жизни, но и два мира, — тихий, детский голос Нахиды был слышен в каждом уголке огромной площади, словно его разносил сам ветер. — Под взглядом небес, перед лицом людей... Воздух стал плотным. Наступал момент Никаха — священного обряда бракосочетания. Момент клятвы, которую нельзя нарушить. Люмин чувствовала, как дрожат ее руки. Аль-Хайтам рядом был спокоен и недвижим. Никто не слышал, как в тени, за пределами света факелов, щелкнул первый механизм. Никто не видел, как один из слуг, несущий поднос с шербетом к молодым, споткнулся о невидимую нить. — ...и пусть союз этот будет крепок и чист, как воды... Звон. Резкий, дребезжащий звук упавшего подноса перерезал речь Нахиды. Золотой кубок покатился по мраморным ступеням, расплескивая алый щербет, который в свете факелов казался пугающе похожим на густую артериальную кровь. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Этот звук стал спусковым крючком. В ту же секунду глаза механических статуй — тех самых изысканных павлинов и танцовщиц, подаренных Кхаэнри'ах, — вспыхнули зловещим багровым светом. Внутри них что-то с хрустом переключилось, пружины разжались с силой. — Что происхо... — начал один из вельмож, сидевший рядом с "подарком". Договорить он не успел. Изящное бронзовое крыло механической птицы превратилось в лезвие и одним взмахом снесло ему голову. Крик, полный животного ужаса, разорвал тишину. И начался хаос. Механизмы ожили все разом. Они крутились, рубили, кололи. Свадебный шатер превратился в мясорубку. Столы опрокидывались, люди в панике давили друг друга, скользя на разлитом вине и внутренностях. — Измена!! — рев Сайно перекрыл шум бойни. Генерал увидел, как подарок гостей убивает его людей. В его голове, привыкшей к войне, картина сложилась мгновенно и однозначно: Кхаэнри'ах нанесла удар в сердце империи. Свадьба была ловушкой. — Янычары! К бою! — его голос гремел, как гром. — Защищать Султана! Защищать Малую Властительницу! Уничтожить делегацию! Они предатели! Сайно метнулся к Нахиде, закрывая её своим телом и копьем отбивая удар механической лапы. В его глазах была боль и ярость — он позволил врагу войти в дом. Он подвел империю. Янычары, увидев кровь своих господ и услышав приказ командира, обнажили ятаганы. Им не нужны были разбирательства. Они видели врага — людей в одеждах Кхаэнри'ах. — Какого дьявола?! — Кэйа отшвырнул кубок. В одно мгновение хмель выветрился из его головы, словно его никогда и не было. Он увидел, как на них, на мирную делегацию, несется стена янычар с перекошенными от ненависти лицами. — Нас заманили! — прорычал он, выхватывая меч. — Дайн! Это западня! Неужели история повторяется.. Дайнслейф уже был на ногах, он не задавал вопросов. Он видел сумерских солдат, бегущих убивать. — К принцессе! — крикнул он, отбивая удар кривой сабли своим тяжелым клинком. — Пробиваемся к Люмин! Они встали спина к спине. Кэйа двигался довольно грациозно и умело, находя уязвимые места в броне янычар. Дайн рубил яростно, сквозь пелену. Они не понимали, почему механизмы сошли с ума, они видели только одно: Империя снова убивает их людей. На возвышении Аль-Хайтам стоял посреди урагана. Он оттолкнул Люмин в сторону, под защиту колонны, когда первая механическая тварь пронеслась мимо. — Оставайся здесь! Не высовывайся! — крикнул он ей. Но его взгляд метался. Он не смотрел на Султана, не смотрел на невесту. Он искал золото. Золото волос и блеск украшений танцовщика. И он увидел его. Кавех был в центре зала, отрезанный от выхода горящим столом. Он был безоружен. В его руках были только браслеты. На него, лязгая шестеренками, надвигалась механическая статуя воина с четырьмя руками-лезвиями. А с другой стороны к нему бежал янычар, уже не разбирая, где свои, а где чужие. Кавех попятился, споткнулся о чье-то тело. В его глазах, обычно таких ярких, вспыхнул первобытный ужас. Он поднял руки, пытаясь закрыться, понимая, что это конец. — КАВЕХ! Аль-Хайтам сделал выбор. Он не остался защищать принцессу, как должен был жених. Он не побежал к Султану, как должен был верный подданный. Он сорвался с места. В полете обнажив клинок. Перепрыгнул через опрокинутый стол, проскользил под ударом механической лапы и оказался между Кавехом и смертью. Удар. Скрежет металла. Хайтам отбил атаку механизма, а затем развернулся и рукоятью меча сбил с ног подбегавшего янычара. — Ты идиот! — прорычал он, хватая Кавеха за плечо и дергая на себя. — Почему ты не ушел?! — Я... я... — Кавех дрожал, вцепившись в руку Хайтама. Он видел, как тот только что рисковал жизнью ради него. — Держись за мою спину! — рявкнул Хайтам, отбивая очередной выпад. — Если отпустишь — убью сам! Люмин осталась одна. Её жених убежал. Её охрана дралась насмерть где-то внизу. Вокруг кричали и умирали люди. Её белое платье было заляпано чужой кровью. Она видела Дайнслейфа. Капитан прорубался к ней сквозь толпу, лицо было искажено от усилия как можно скоре пробиться. — Дайн! — закричала она, не слыша собственного голоса. Она должна была добраться до него. Там спасение. Там её люди. Она подобрала юбки и побежала вниз по ступеням. Вокруг царило безумие. Янычары резали послов. Послы резали янычар. Механизмы убивали всех без разбора. Люмин бежала, задыхаясь от дыма и ужаса. — Не стрелять! Это принцесса! — крикнул кто-то, но его голос потонул в лязге стали. Молодой лучник из охраны дворца, с трясущимися руками, увидел бегущую фигуру. Ему казалось, что это она отдала приказ машинам. Что она — ведьма, принесшая смерть. Тетива щелкнула сухо и коротко. Люмин была уже почти у цели. Она видела протянутую руку Дайнслейфа. Видела его глаза, полные надежды. — Люмин! Хватайся! — кричал он. Она улыбнулась ему, протягивая руку в ответ. И тут её словно толкнули в спину, сильно. Мир качнулся. Воздух в легких закончился. Она сделала еще один шаг по инерции и начала падать. Прямо в руки Дайнслейфа. Он поймал её, ощущая на ладонях влагу густой крови. — Нет... нет, нет, нет! — Дайн опустился на колени, прижимая её к себе. Из спины Люмин, пробив белоснежную ткань, торчала зеленая стрела с оперением сумерского фазана. На теле расплывалось огромное, чернеющее пятно. Кэйа, прикрывавший их тыл, обернулся и замер. Его меч опустился. — Люмин... — выдохнул он. Дайнслейф поднял голову. По его лицу, покрытому копотью и кровью, текли слезы. Он посмотрел на янычар, на дворец, на золотое солнце Империи. — БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ! — закричал он. Сайно, услышав этот крик, обернулся. Он увидел умирающую (?) принцессу на руках у капитана стражи. Увидел сумерскую стрелу в её спине. Копье выпало из его рук. Война. Это война. Аль-Хайтам, прижимавший к себе трясущегося Кавеха, тоже замер. Он смотрел на тело своей невесты, которую он бросил ради другого. Над дворцом повисла секунда тишины, прежде чем бойня разразилась с новой силой. Но теперь это была не просто резня. Бойня казалась бесконечной, но закончилась она в одно мгновение. Не криком полководца, не звуком рога. А светом. Вспышка чистого, зеленовато-белого сияния вырвалась из центра зала, где стояла маленькая фигурка Нахиды. Эта волна света не обжигала, но обладала такой плотностью, что отбросила сражающихся друг от друга. Мечи застыли в воздухе, ярость в глазах померкла, сменившись ошеломлением. — Хватит! — её детский голос прозвучал отчаянно, в нем было столько боли и властной силы, что даже обезумевшие янычары опустили оружие. Нахида стояла посреди кровавого месива, и по её щекам текли слезы. — Посмотрите, что вы наделали... — прошептала она. Механизмы Кхаэнри'ах к этому моменту уже замерли — изрубленные, разбитые, превратившиеся в груды дорогого мусора. Но цена была чудовищной. Весь мраморный пол был усеян телами гостей, солдат и дипломатов. Праздничные шатры были залиты кровью, смешанной с вином и щербетом. Тишина, накрывшая площадь, была страшнее криков. — Вы... — голос Султана дрожал от сдерживаемой ярости. Он шагнул вперед, переступая через тело своего советника. Его взгляд впился в Кэйю и Дайнслейфа, которые стояли, тяжело дыша, окруженные кольцом стражи. — Как вы посмели? Мы открыли вам ворота. Мы предложили вам хлеб и соль. Мы готовы были забыть прошлое... А вы принесли в мой дом войну?! Кэйа вытер кровь с лица тыльной стороной ладони. Его глаз лихорадочно бегал по сторонам. Он выглядел растерянным — маска наглого капитана треснула. — Ваше Величество, я клянусь честью... тем, что от неё осталось... — хрипло выкрикнул он. — Я понятия не имею, что здесь произошло! У нас не было приказа! Мы здесь ради мира! — Лжец! — рявкнул Сайно. Паша метнулся вперед. В следующую секунду острие его копья уперлось в горло Кэйи, прямо под кадык. Лицо Сайно было искажено гримасой, похожей на оскал шакала. — Ваши машины начали убивать моих людей! — прошипел он, вдавливая металл в кожу капитана. — Твоя делегация была полна убийц. Дай мне хоть одну причину не снести тебе голову прямо здесь. — Сайно, остановись! — голос Нахиды прервал казнь. Малая Властительница уже сидела на коленях рядом с Дайнслейфом, который держал на руках бесчувственное тело Люмин. Руки Нахиды светились мягким зеленым светом, окутывая рану принцессы. — Она жива, — тихо сказала Нахида, и Дайн судорожно выдохнул. — Едва-едва. В её крови яд. Если мы продолжим выяснять отношения здесь, она умрет. А если умрет она — умрет и последняя надежда на истину. Она подняла влажные глаза на Сайно. — Я забираю её в крыло целителей. Дайнслейф пойдет со мной, мне нужна его кровь для переливания, если понадобится. Сайно... проконтролируй. Генерал замер, его грудь ходила ходуном. Он медленно отвел копье от горла Кэйи, но взгляд его обещал медленную смерть. Он закусил губу, бросил быстрый, полный боли взгляд в сторону, где Альбедо уже склонился над одним из разбитых механизмов, и кивнул. — Будет исполнено, Малая Властительница. Он махнул своим людям, чтобы те взяли Кэйю в кольцо, а сам побежал вслед за Нахидой и Дайном, уносящими умирающее солнце Кхаэнри'ах. На площади остались те, кто должен был разобраться в причинах катастрофы. Аль-Хайтам, убедившись, что Кавех не ранен, осторожно отстранил его от себя. — Стой здесь. Не отходи от этой колонны ни на шаг, — приказал он тоном, не терпящим возражений. — Хайтам... — Кавех все еще дрожал, его глаза были расширены. Он цеплялся за рукав ученого, как ребенок. — Что это было? Почему..? — Сейчас узнаем. Хайтам подошел к груде металла, над которой уже колдовал Альбедо. Алхимик, несмотря на хаос, сохранял пугающее хладнокровие. Его тонкие пальцы перебирали шестеренки, изучая внутренности механической птицы. — Ну? — спросил Хайтам, встав рядом. — Это не сбой, — тихо произнес Альбедо, извлекая из корпуса тонкую мембрану. — И не дистанционное управление. Это звуковой триггер. — Звук? — переспросил подошедший под конвоем Кэйа. — Да, — кивнул Альбедо. — Механизмы были настроены на определенную частоту. Высокий, резкий звон металла о камень. Хайтам прищурился, вспоминая. — Упавший кубок, — констатировал он. — Шербет. Это был сигнал. — Значит, все было спланировано заранее, — голос Кэйи стал глухим. Он смотрел на растерзанные "подарки" в оцепенении. — Еще в Кхаэнри'ах. До отъезда. — Кто имел доступ к дарам? — спросил Султан, подходя к ним. Его одежды были в крови, но он сохранял величие. — Мастера Гильдии, — прошептал Кэйа, и его лицо посерело. — Старая гвардия. Заложники старых предрассудков. Он рассмеялся — жутко, истерично. — Итер не знал... Король не знал! Они использовали его, использовали Люмин! — Почему? — спросил Султан. — Зачем им убивать свою же принцессу? Альбедо выпрямился, вытирая руки платком. — Потому что для них нет ничего страшнее мира с Империей, Ваше Величество. Вы помните историю? Пятьсот лет назад, когда небо падало на землю, Кхаэнри'ах молила о помощи. Сумерская империя знала, что их уничтожат. У вас были знания, были пророчества. Но вы закрыли двери. Вы позволили им сгореть, чтобы спастись самим. Султан отвел взгляд. Это была темная страница истории, о которой не любили говорить в Академии. — Для «старой гвардии» это не просто политика, — продолжил Альбедо. — Это кровная месть. Им нужен был повод. Идеальный повод. Мертвая принцесса, убитая сумерским оружием на сумерской свадьбе. — И мы дали им этот повод, — закончил мысль Аль-Хайтам. — Стрела была нашей. Приказ был наш. Кэйа пошатнулся. Он вдруг осознал масштаб катастрофы. — Весть о том, что Люмин убита... она долетит до Кхаэнри'ах быстрее ветра. У заговорщиков наверняка заготовлены каналы связи. К утру мой народ будет знать, что Сумеру вероломно убило их любимицу. Итер... — Кэйа закрыл глаз рукой. — Итер сойдет с ума от горя. Он объявит войну не раздумывая. Султан посмотрел на горизонт, где солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в цвет крови. — Значит, это конец. Мы в состоянии войны. Кэйа молча отошел к ближайшему уцелевшему столу. Он нашел чудом неразбитую бутылку вина, сорвал пробку зубами и, запрокинув голову, выпил половину залпом. Вино текло по подбородку, смешиваясь с потом и грязью. Ему нужно было заглушить этот крик внутри себя. Они проиграли. Все они проиграли партию, в которую даже не знали, что играют. Кавех, видя, что разговор окончен, на ватных ногах подошел к Аль-Хайтаму. Он прижался к его спине, пряча лицо в жесткую ткань его испачканного плаща. — Хайтам... — его голос дрожал. — Что теперь будет? Аль-Хайтам не обернулся, но его рука нашла холодные пальцы Кавеха и крепко сжала их. — Ничего хорошего, Кавех. Резня только началась. Он посмотрел на Кэйю, который допивал вино с видом обреченного. — И боюсь, наша делегация, отправленная в Кхаэнри'ах для подписания бумаг... уже мертва. Заговорщики не оставят свидетелей. В дальнем крыле дворца, в палате целителей, пахло травами. Люмин лежала на белых простынях, бледная, как сама смерть. Из её раны сочилась черная кровь. Нахида, стоя на маленькой скамеечке у изголовья, держала руки над грудью принцессы. Её лицо было покрыто испариной, зеленый свет магии пульсировал, борясь с тьмой, расползающейся по венам девушки. — Это яд тропического скорпиона, смешанный с соком увядания, — прошептала Нахида, не открывая глаз. — Очень сильный. Он убивает не тело, гасит жизненную силу. Дайнслейф сидел на полу, сжимая безвольную руку Люмин в своих ладонях. Капитан королевской стражи, человек, не боявшийся Бездны, сейчас плакал, уткнувшись лбом в её холодную ладонь. — Я знал... — шептал он, и его голос был полон ненависти к самому себе. — Я чувствовал, что этот свет фальшивый. Я должен был увезти её. Должен был... — Держи её, Дайн, — тихо сказала Нахида. — Не отпускай. Ей нужен якорь в этом мире, пока я пытаюсь выжечь яд. Сайно стоял у дверей, скрестив руки на груди. Он не вмешивался, но его взгляд был прикован к Нахиде. Он молился всем богам, в которых верил, чтобы эта девочка выжила. Не ради политики. А потому что если она умрет, этот мир окончательно утонет в крови. Но за окном уже сгущалась тьма, и где-то далеко, в недрах земли, маховик войны уже начал свой неумолимый разбег...