Больной Поттер

      Летние каникулы ощущались как затишье перед бурей — незаслуженными, нечестными, неуместными. Было странно, до боли странно, что вокруг всё продолжало существовать: совы носили письма, солнце светило, трава росла — как ни в чём не бывало. А внутри у Гарри всё было выжжено. Дамблдор мёртв. Снейп убил его. Малфой не помешал. Крестраж найден — и потерян, потому что был поддельным. И где-то там был настоящий — у загадочного Р.А.Б., о котором даже Гермиона ничего пока не могла толком выяснить, несмотря на всю свою бешеную тягу к ответам. Гарри знал: всё, что было до этого, — просто пролог. Настоящее начинается теперь. Седьмой курс, который он едва ли проведёт за учебниками и письменными работами. Он будет охотником. Искателем. Солдатом. Но пока — пока он был просто семнадцатилетним мальчиком, сидящим в комнате на втором этаже «Норы» с книгой в руках, которую он даже не читал. Гермиона и Рон были на кухне — что-то бурно обсуждали, вероятно, как обойти гоблинов в Гринготтс, когда они туда отправятся. А он — он снова вспоминал тот вечер. Джинни. Поттер провёл в «Норе» почти всё лето, кроме месяца у Дурслей — и то, с ощущением, что часовая бомба тикает прямо под кроватью. Когда он вернулся, всё было иначе. Не так, как весной. Больше не было тайных взглядов и напряжённой робости. Он знал, чего хочет. Она тоже. Миссия с семью Поттерами прошла — не идеально, но сработала. Они вернулись. Вся семья Уизли была в сборе, все шумели, кто-то ругался, кто-то смеялся — Гарри снова чувствовал себя частью чего-то живого. И именно в этот вечер, когда они остались почти одни, в коридоре у лестницы, Джинни поднялась на цыпочки и поцеловала его. Нежно. Тихо. Губы были мягкими, тёплыми, пахли мятой и вишнёвым пирогом. Он не ожидал. Сначала даже не пошевелился. А потом — ответил. Инстинктивно. Как будто всё лето его губы ждали именно этого. Не было торопливости. Не было отчаяния, как с Чжоу, не было стеснённого дыхания и солёных слёз на лице. Только покой. Джинни знала, что делает. Гарри чувствовал, как её пальцы едва касаются его запястья. Не держат — предлагают. Как будто она говорит: ты можешь отступить, если хочешь. Он не хотел. Когда они отстранились, на лестнице послышался чей-то смешок — Джордж с перемотанным ухом, конечно, наблюдал из кухни. Они разом отпрянули, как школьники, пойманные на шалости, что, впрочем, и было правдой. — А я думал, вы дождётесь свадьбы. Или хотя бы завтрака. Джинни отреагировала, как и подобает Джинни — закатила глаза и показала брату кулак. Гарри покраснел до ушей. И смеялся. По-настоящему, впервые за долгое время. Позже, в постели, он долго лежал, уставившись в потолок. Тепло поцелуя всё ещё жило где-то в уголке его губ. Он вспоминал — медленно, шаг за шагом, возвращался к тому моменту снова. И снова. Поцелуй с Чжоу был как попытка уцепиться за что-то перед тем, как всё развалится. Джинни же поцеловала его с уверенностью. Она просто была рядом. И это было… правильно. Гарри поймал себя на мысли, что его ладони вспотели, а дыхание сбилось. Неожиданно ему стало жарко, и он поднялся с кровати, пробрался в душ и повернул кран на холодную воду. Спустя минуту всё же сдался и добавил горячую — настолько, чтобы обжигало плечи и смывало с него остатки мыслей. Он уединился. Закрыл глаза. Представил. Вспомнил. Губы Джинни, её дыхание, её запах. Улыбку, когда она отстранилась. И себя — не героя, не избранного, а просто мальчишку, которому кто-то нужен. Это было не так, как с Малфоем. Это было не стыдно. Это было правильно. И всё же — даже под шумом воды, даже с мыслями о Джинни — где-то в глубине всё ещё шевелился призрак. Призрак другого взгляда. Других рук. Других глаз. Он отмахнулся. Он не позволил ему всплыть. Не сейчас. Сейчас — только Джинни. Завтра — крестражи. Потом — война.

***

      Малфой-Мэнор больше не был домом. Он стал логовом — тёмным, сырым, наполненным ядовитыми голосами, которые шепчут, кричат и шипят. Стены умели слушать. И запоминать. Драко двигался по дому, как по минному полю. Тихо. Осторожно. Ни с кем не споря, никому не переча. В уголках рта пряталась судорожная усмешка — та самая, за которую его в Хогвартсе называли надменным. Теперь она была не маской, а бронёй. Он всё ещё был жив. И этого уже хватало. Вечера были особенно невыносимыми. Когда в столовой собирались Пожиратели, Драко не мог есть. Не из-за слов, что лились через стол — казнь тех, предательство этих, пытки ради «примеров». А из-за взглядов. Этих настойчивых, пронизывающих, обнажающих его до костей. Казалось, каждый из сидящих подозревал его в слабости, каждый знал, что он не справился на башне, что не смог произнести последнее заклятие. Что сдался. Малфой знал, что Снейп спас его. Знал, что Снейп теперь директор. И всё равно чувствовал себя ничтожным. Он вспоминал отца, вернувшегося из Азкабана. Тот был как выжатая тень, ни капли прежнего блеска в глазах. Люциус чаще молчал, чем говорил. И когда говорил — говорил резким, сухим голосом. Только к Тёмному Лорду — мягко. Почтительно. С вымученной готовностью. Люциус стал не отцом, а жалким подобием самого себя. Волдеморт не скрывал презрения — а Люциус не скрывал страха. Драко становилось тошно. От всех. От них. От себя. Иногда пытали мать. Иногда — его. Волдеморт не гневался. Он объяснял. Воспитание. Укрепление верности. Проверка преданности. И Драко кивал, сдерживая стоны. Но каждый раз, когда его тело скручивалось под Круциатусом невыносимыи спазмами, в голове — абсолютно непрошено — всплывало лицо Поттера. Поттера, сначала поражённого его Круциатосом и стонущего от боли. А затем просто стонущего. Это бесило. Это вызывало рвотный рефлекс. Это мешало дышать. Чем сильнее он выталкивал эти мысли — тем ярче они становились. И вот однажды, за длинным полированным столом, за которым сидели Пожиратели — среди них Беллатриса с обезумевшими глазами, Нотт, Роули, Грэйбек, Снейп, его мать и отец, Тёмный лорд — он не выдержал. — Мне известно кое-что о Поттере, Лорд. Я думаю, об этом будет интересно узнать. Голос предательски дрожал. Он знал, что делает. Знал, что это подло, что это неправильно. Но также знал, что ищет — хотя бы крупицу одобрения. Хоть намёк на то, что он заслуживает... хоть чего-то. Волдеморт не смотрел на него с особым интересом. Ему было всё равно. Но Драко хотел привлечь его внимание. Хотел, чтобы Тёмный Лорд видел в нём полезность. Хотел казаться уверенным. Хотел... выжить. Ему нужно было почувствовать, что он — нужен. Что он — верен. Что он — в безопасности. Хоть чуть-чуть. Голоса стихли. Взоры вонзились в него. Даже Беллатриса на миг перестала клацать ногтями по бокалу. — Да, Драко? — голос Волдеморта тихим, напористым. Драко выпрямился. Челюсть сжалась. — Поттер — педик, — выпалил он. Почти не осознавая, как мерзко звучат собственные слова. Как мерзко от того, что он верит в них меньше, чем кто бы то ни было. Тишина была глухой и вязкой. Снейп молча нахмурился, его губы скривились в еле заметной гримасе. Драко не мог понять — то ли от презрения, то ли от отвращения. Но не к Поттеру. К нему? Кто-то фыркнул. Кто-то хмыкнул. Кто-то расхохотался — истерично, визгливо. Конечно, Беллатриса. — Не хватало только этого! — взвизгнула она. — Мальчик, избранный любить грязь, вот что! Пусть он и не грязнокровка, но видно — гниль в нём есть! — Драко… Ты уверен? — отец говорил сдержанно, но в голосе дрожала ярость. — Насколько я знаю, Поттера сватают к Уизли. Полукровка и предательница крови. Какая гадость… — он сплюнул, будто хотел вымыть рот от услышанного. Но Волдеморт не спешил говорить что-либо. Он лишь пристально смотрел. Спокойно. Долго. Что-то взвешивал. — Уверен, — тихо ответил Драко, всё ещё глядя на Тёмного Лорда, не на отца. — Он держал меня за руки, когда я спал. И пытался залезть мне в штаны, когда у нас была дуэль. Он не знал, откуда у него взялась наглость говорить это. Он приукрасил, да. Соврал? Не совсем. Гарри держал его за руки. Всё остальное... Образ, слепленный из обид, из стыда, из бессилия. Из тех чувств, что он не умел называть. Ему никто не поверил. Если бы хотели поверить — предложили бы посмотреть вспоминания. Но никто и не возразил. Просто усмехнулись. Обменялись взглядами. Кто-то пробормотал: «Мерзость». Беллатриса хохотала, схватившись за грудь. — Вымрем мы! Вымрем! Вот до чего дошло! Нарцисса только качнула головой, брезгливо сморщив нос. Её глаза, всегда такие острые, встретились с глазами сына — и были пугающе пустыми. — Это интересно, — наконец произнёс Волдеморт. Его голос был почти ласковым. — Даже не знаю, что хуже для будущего волшебного мира… Порочный союз, создающий детей грязной крови... или союз, не создающий детей вовсе. Драко опустил глаза. Ему должно было стать легче. Но не стало. Грязь, которую он вылил, прилипла к нему самому. Как если бы он пытался очиститься, нырнув в болото. Снейп больше не смотрел на него. Волдеморт уже перешёл к следующей теме. Беллатриса продолжала смеяться. Малфой ощущал предательство — себя, в первую очередь, затем — Поттера. Потому что стыдился. Потому что хотел, чтобы его пожалели. Потому что в этом чёртовом доме всё было настолько гнило, что даже ложь казалась способом выжить. И Гарри Поттер — пусть даже он и был бы тем, кем он его объявил, пусть даже и тёрся об него, пусть даже смотрел на него иначе — заслуживал большего, чем это. Драко не стал лучше. Не стал сильнее. Он стал трусом. И ничто, даже чёрная метка на руке, не жгло так, как осознание этого.

***

      Гарри не знал, сколько месяцев прошло с тех пор, как он в последний раз переступал порог Хогвартса. Может, шесть, может, больше. Всё слилось в одно длинное, изматывающее, пропитанное страхом и усталостью путешествие. Недавно был крестраж в медальоне, позже уничтоженный Роном у шатра, в ту ночь, когда Гарри почти сдался. Тот самый крестраж, что дразнил, нашёптывал и пытался разъединить их. А теперь — Поттер здесь. Опухший, в крови, в пыли, в боли. Малфой-Мэнор.       Драко не вернулся в Хогвартс. И не потому что не хотел — хотя это тоже. Хогвартс теперь был искажен, превращён в марионетку под руководством Снейпа и Кэрроу. Но и дома не было лучше. Зато здесь его никто не трогал. Почти. Снейп с ледяной решимостью выжимал из него остатки воли — каждый вечер, без пощады, учил окклюменции. Не просто учил — ломал, врезался в мысли, выворачивал душу наружу. Беллатриса же с удовольствием показывала, как именно правильно применять непростительные. Практика велась на пленных магглорожденных, иногда на магглах, иногда на тех, кого выдали за предателей. Люди кричали, плакали, умоляли. А он стоял, каменный, сжимающий палочку в кулаке, до боли в пальцах. Он ненавидел каждый момент. Ненавидел себя. До сегодняшнего дня ему удавалось прятаться. Пока не позвала мать. Голос её был тих, но настойчив: «Если это он, Драко его узнает».       Когда он вошёл в комнату, сперва заметил девушку с всклокоченными волосами — Грейнджер. Она вырывалась из рук Грэйбэка, волосы прилипли к вискам от пота, лицо перекошено от страха. За ней — Уизли, с разбитой губой, спина ссутулена, но взгляд всё ещё такой же упрямый. И наконец — он. Он сидел на полу, почти скрючившись. Лицо было неузнаваемым — распухшее, ссадины, кровь на щеке, грязь в волосах. Но Драко узнал. Конечно узнал. Он сразу отвёл взгляд. В груди что-то стянулось. — Это Поттер, Драко? — настойчиво произнёс Люциус, его голос был возбуждённым, почти умоляющим. — Здесь грязнокровка Грейнджер, Уизли... Его друзья. Посмотри внимательнее. — Я... — начал было Драко, но замолчал. Его руки трясло. — Я не уверен. — Драко! — окликнул его отец, шагнув ближе. — Это он. Это Поттер. Посмотри внимательно! Драко сделал шаг, потом ещё один. Опустился на колено. Гарри. Его лицо опухло, губы треснули, но глаза — те же. Зелёные, настороженные. — Драко? — спросил Люциус уже громче. — Если мы передадим Поттера Тёмному Лорду, всё будет прощено. Гарри смотрел прямо на него. Без слов. И всё же в этом взгляде было больше, чем Драко мог выдержать. Скажи. Предай. Ещё раз. И на этот раз — окончательно. Он сглотнул. Он знал. Но произнёс, повторяя: — Я не знаю. Не уверен. Голос дрожал. Губы пересохли. Дыхание было рваным. Сзади раздался визг Беллатрисы. — Ох! Подойди ближе, Драко. Если это Гарри Поттер, он тебя поцелует! Фу! Она захохотала, как безумная, смехом как скрежет стекла. Гарри нахмурился. Его взгляд скользнул по ней — и снова вернулся к Драко. Губы дрогнули, глаза прищурились. Он осмотрел на Малфоя — долго, внимательно, тяжело. Он не злился. Просто смотрел. Понимающе. Малфой вздрогнул. Почти вскочил. Словно обжёгся. Отвёл взгляд. Развернулся и, не говоря ни слова, пошёл к камину.       Темница была сырой и тёмной, воняло плесенью и кровью. Капли воды падали с потолка на камень. Спали почти все — Рон, Гермиона, Дин. Только Поттер сидел, прислонившись к стене, не сомкнув глаз. Драко шёл вниз по лестнице с мерцающим светом палочки, как человек, которому поручили вынести мусор. У него не было сил, не было желания — и, пожалуй, не было права что-либо чувствовать. Ему просто велели: «Проверь, живы ли». Он не спрашивал, зачем. Меньше знаешь — крепче спишь. Хотя спать он всё равно давно разучился. Малфой наклонился к решётчатой двери. На нём был чёрная мантия без знаков, волосы спутались, губы всё ещё были треснутыми после пощёчины Беллатрисы за очередной «неуверенный ответ». Гарри поднял голову. — Малфой, — выдохнул он хрипло, но твёрдо. Драко дёрнулся, развернулся на каблуках, уже готовый уйти, будто не услышал, но голос прозвучал снова: — Малфой! — на этот раз громче. — Не ори, Поттер, — прошипел он, оборачиваясь и окидывая взглядом темницу. — Что тебе нужно? — Открой дверь. Малфой беззвучно хмыкнул. Даже не издёвкой — скорее с усталостью. Как будто и впрямь не удивлён. Конечно. Поттер всегда просит невозможного. — Ещё чего. — Открой. Я хочу поговорить. В голосе Поттера было упрямство. Знакомое. Слишком знакомое. Он говорил так же, когда на втором курсе настаивал, что Малфой — Наследник Слизерина. Или когда в прошлом году следил за ним, словно одержимый, утверждая, что Малфой — Пожиратель смерти. Пальцы Драко невольно дёрнулись, сжимая ключ. Он огляделся. Сердце стучало в горле. Если и суждено умереть, пусть это будет от руки Поттера. Не от Волдеморта. И не от Беллатрисы. Он сунул ключ, щёлкнул замок и быстро закрыл решётку за Гарри, когда тот вылез наружу. Малфой отступил назад. — Ну? Давай, Поттер. Убей меня. — он бросил палочку себе под ноги и выдохнул, сложив руки на груди. Гарри нахмурился, шагнул ближе, резко толкнул Малфоя в плечи, заставляя отшатнуться. — Что несла Беллатриса, Малфой? — Моя тётушка сумасшедшая, — сказал Драко, не глядя ему в глаза. — Она много чего несёт. — Ты лжёшь! — Поттер снова толкнул его, сильнее. Спина Малфоя с глухим стуком встретилась со стеной. Он зажмурился. — Говори! — Я всего лишь сказал ей, что ты… — он помедлил, с кривой усмешкой посмотрел в глаза Гарри. — Что ты педик. Удар был мгновенный, чёткий. Кулак Гарри врезался в живот Малфоя, вышибая из него воздух. Драко скрючился, присел, хрипло выдохнув. Память сразу выдала эпизод с пятого курса — тогда Гарри точно так же, с тем же выражением на лице, ударил его в живот после матча. Он выпрямился, сплёвывая кровь. — Что за херня? — выдохнул Гарри, дрожа от ярости. — Зачем ты это сказал?! Это же неправда! — Это правда, — тихо, без вызова, сказал Малфой. Рука Поттера снова поднялась, но замерла в воздухе. Он так и стоял, сжав кулак, пока плечи вздрагивали. И тогда Драко шагнул ближе, сокращая расстояние. Наклонился. — Тогда... — прошипел он. — Ты ведь мог остановить меня там. Мог вырваться. Но ты лежал там, Поттер. Бесстыдно тёрся об меня и наслаждался этим. Тебе понравилось. Гарри, побелев, замер. Глаза вспыхнули. Щёки окрасились злостью. И Гарри сорвался. Не крик, не удар — поцелуй. Грубый. Резкий. Почти болезненный. Он врезался в губы Малфоя, сплошной злостью, наваждением и странным отчаянием, которое невозможно было разобрать. Впивался, как будто хотел в этом поцелуе убить, стереть. Малфой замер. Не ответил, но и не двинулся. Он просто стоял, как будто не веря, что это происходит. Он должен был оттолкнуть. Сейчас, ещё чуть-чуть. Ещё одно движение — и он оттолкнёт, и всё закончится. Гарри отстранился. Облизал губы. Его дыхание сбивалось, глаза были распахнуты. Он не знал, зачем это сделал. Просто... сделал. Другие. Так отличались эти губы от Джинни. Тонкие, твёрдые, немного сухие. Он даже пожалел, что не пошёл языком глубже, не ощутил, отличается ли и это. Удар в живот от Поттера ещё отдавался болью, но теперь всё тело пылало. Малфой сплюнул. Потом ещё раз. Грубо, отчаянно и истерично стал вытирать рот рукавом. Кожа на губах покраснела, как обожжённая. Затем качнулся, сделал шаг в сторону — и его вырвало. Желчью, на голодный желудок. Он снова сплюнул, морщась от кислотного привкуса. Они молчали, когда Драко пытался выровнять дыхание из-за позыва, снова подступающего к горлу. И вдруг — щелчок. Защёлка на решётке. Оба обернулись. Гарри, с замиранием сердца. Малфой — с инстинктивным ужасом. На пороге темницы стоял маленький, худенький эльф. Огромные глаза блестели слезами, а руки дрожали от напряжения. — Добби пришёл… пришёл спасти Гарри Поттера, — раздался тихий, трепетный голос.

***

      В воздухе магического мира висело осязаемое напряжение. Он точно знал, что с ним произойдет и казалось, затаил дыхание перед тем, как рухнуть. Последние полтора месяца Гарри провёл как во сне. В дурном сне, где всё смешалось: кровь, пепел, пронзительный хохот Беллатриссы, дрожащие пальцы Добби, его лёгкое, обмякшее тело на руках... Гарри, стоявший на коленях, и лёгкий песок, сыпавшийся сквозь пальцы, когда он копал яму для маленького тела. Он не мог использовать магию — не хотел. Это было бы... неуважительно. А потом — крестраж. Гринготтс. Дракон. Жаркое дыхание, белые щёлкающие зубы, Они летели на драконе, а в руке у него палочка, которая не принадлежала ему. Она всё ещё лежала у него в кармане — палочка Драко Малфоя. Он выбил её, когда тот, сквозь зубы проклиная свою участь, для вида вступил в бой. Несерьёзно. Нерешительно. Играл свою роль в пьесе, сценарий к которой давно забыл. Гарри помнил, как его глаза метнулись в сторону Беллатрисы, прежде чем он поднял руку. Заклинания, брошенные без силы, без желания. Он не хотел этого. Но остался. Всё равно остался. Как всегда. Гарри то и дело вертел эту палочку в руках, ища в ней ответы. Она была легче, чем его старая. Не такая удобная. Чужая. Как и сам Малфой. И всё равно мысли возвращались к нему. К его лицу, побледневшему от страха и злости. К телу, дрожавшему от прикосновения. К губам, твёрдым, пересохшим — и всё равно вызывающим странную, непрошеную дрожь. Чёрт. Он не знал, что скажет Джинни. Хотя и не нужно было ничего говорить — не сейчас. После смерти Добби он отдалился. Сказал, что не может подвергать её опасности. Что не время. А ещё… была иная правда. Ощущение, что с тем поцелуем он переступил черту. Сам не зная, зачем. Дело в том, что где-то под кожей поселилось странное, липкое ощущение, связанное с Драко Малфоем. И с тем, как он смотрел на него в ту ночь. И как не оттолкнул его. И как потом...       Драко сидел в комнате, окутанной тяжелым, спёртым воздухом. Он не спал. Уже давно. Весь дом казался кладбищем. Холодным, строгим, тихим. Громкий голос Волдеморта — как раскат грома. Он чувствовал его даже тогда, когда тот молчал. Даже когда его не было рядом. Волдеморт сидел в голове, в отражении, в нём самом. Малфой хотел исчезнуть. Совсем. Раствориться. Чтобы больше никто ничего от него не ждал. Чтобы мать не смотрела с мольбой, а отец — с осуждением. Чтобы не приходилось делать выбор, которого он не хотел. Чтобы никто не вспоминал, что он когда-то был учеником Хогвартса, игравшим в квиддич и высмеивавшим Поттера. Всё это казалось другой жизнью. Жизнью, которую он украл у самого себя. И в эту ночь, когда всё было тихо — слишком тихо — в окно врезались глухим стуком. Сова. Незнакомая. На лапке — письмо. Он распахнул окно, пуская ночной воздух. Сова подала ногу. На конверте — покосившийся почерк. Знакомый до судорог. Гарри Поттер. — Идиот, — пробормотал он, сжимая пальцами письмо. Он не хотел его читать. Не должен был. Мог сжечь его. Мог забыть. Но не сделал ни того, ни другого.

Дорогой Драко Малфой,

Хочу напомнить, что ещё не поздно одуматься. Не поздно решиться.

Я знаю, что вам, Малфоям, важно быть на стороне победителей.

И эта сторона — не сторона Волдеморта. Я в этом уверен.

С нетерпением жду ответа.

С наилучшими пожеланиями,

Гарри Поттер.

Он хмыкнул. Дотронулся до строчки, где было имя. Какой же он идиот. Наивный, глупый, безрассудный идиот. Он даже не извинился за поцелуй. Просто написал, как ни в чём не бывало. Ещё и написал, когда за пару стен от Малфоя — Тёмный лорд. Драко провёл пальцами по краю письма, потом сжал его и поднёс кончик палочки. — Инсендио, — пробормотал он. Пламя вспыхнуло и тут же погасло, не оставляя от письма даже пепла. Он сел за стол, схватил перо и резко выдернул лист из блокнота. Выдохнул сквозь зубы. Медленно. Затем вычеркал полстраницы, прежде чем найти нужные слова. Чернила были слишком чёрными, слова — как плевок.

Поздно, Поттер. Уже слишком поздно. Больше не время выбирать сторону, когда она сама тебя выбрала.

Не пиши мне больше. Никогда.

С наихудшими пожеланиями,

Драко Люциус Малфой —

Пожиратель смерти, племянник Белатриссы Лестрейндж

и верный слуга Волдеморта.

Он перечитал. Ни одного лишнего слова. Ни одного шанса. Ни капли надежды. Драко свернул письмо, поднёс к сове. Она встряхнулась, и, не дожидаясь благодарности, вспорхнула прочь. Интересно, подумает ли Поттер, что это ложь? Что всё это — всего лишь ещё одна маска? Или примет всерьёз? Неважно. Главное — что теперь всё было сказано. А значит, назад пути нет.