Больной Поттер

      Гарри избегал Малфоя. Хотя было бы глупо утверждать, что тот сам стремился к общению. Напротив. После той сцены в туалете Малфой исчез. Не в буквальном смысле, конечно — он всё так же появлялся на уроках, ел за слизеринским столом, но стоило Гарри оказаться поблизости, как тот с неприкрытым отвращением отворачивался и уходил. Гарри ловил эти взгляды. Полные ярости. Испуга. И чего-то ещё, что он не мог — или, скорее, не хотел — расшифровывать. И теперь уже Поттер сворачивал в другую сторону, если видел в толпе белобрысую макушку. Не потому что боялся. Просто… Просто было проще сделать вид, что ничего не произошло. Что не было ни туалета, ни Малфоя, ни его рук, прижимающих запястья к полу.       Но даже если Гарри мог избегать его физически, в голове это не работало. Он думал. Слишком много. И слишком часто. Он должен рассказать Дамблдору. Не о том, конечно. Об этом Гарри точно никому не расскажет. Но о том, что Малфой — Пожиратель Смерти. Об этом следовало сказать немедленно. Может, директор поможет. Защитит. А может, ему уже всё известно. Почему же тогда Поттер не пошёл к нему сразу? Он не знал. Теперь у них обоих были секреты. Но есть секрет, что ты, мальчишка, который возбудился из-за своего врага, а есть секрет, что ты служишь Волдеморту. И они стоят на совершенно разных весах.       Размышлять над этим глубже времени не было. Поттер просто принял ситуацию как должное. Малфой… Подловил его. Он три недели не мог нормально остаться один. Три недели был прикован к больничной койке. Три недели. Конечно, его тело отреагировало. Разве какой-нибудь шестнадцатилетний подросток в разгаре пубертата не отреагировал бы? Наверное, нет. По крайней мере, Поттеру было легче думать именно так.       Гарри собирался с мыслями, когда ступал на последнюю ступеньку, ведущую в кабинет директора. Собрал ли он волю в кулак? Нет. Но если не сделает этого сейчас, то не сделает никогда. — Кислые бублики. Гаргулия послушно отступила, и Поттер вошёл внутрь. Он ожидал чего угодно — тяжёлого разговора, непонимания, даже сомнений. Но только не того, что Дамблдор встретит его с насмешливым блеском в глазах и лёгкой, почти беззаботной улыбкой. — Гарри! — радостно воскликнул он, поворачиваясь от книжного шкафа и наклоняя голову набок, точно старый мудрый филин. — Как ты? Мне жаль, что я не успел заглянуть к тебе в больничное крыло, дела, знаешь ли… Он говорил это так, будто бы извинялся за пропущенный ужин, а не за три недели отсутствия. Гарри отмахнулся. — Это неважно, директор. Мне нужно сказать вам кое-что важное. — Разумеется, — с лёгкой улыбкой кивнул Дамблдор, проводя рукой по своей переливающейся мантии. Поттер сжал кулаки. Он знал, что сказать это будет трудно. Но оказалось — ещё труднее, чем он ожидал. — Малфой… — он закрыл глаза, сделал глубокий вдох. — Малфой — Пожиратель Смерти. Когда он снова посмотрел на директора, тот выглядел… ровно так же. Ни капли удивления. Ни одной морщинки больше на лбу. Только лёгкое движение пальцев в бороде, когда тот задумчиво её почесал. А затем в его глазах мелькнула улыбка. — Тебе часто говорят, что ты похож на своего отца, верно, Гарри? — Да, но… — Дети редко бывают не похожи на своих родителей. Они идут их путём, принимают их выбор, разделяют их судьбу. — Но… — Я знаю, Гарри, — мягко перебил его Дамблдор. — Хочешь его спасти? — Я хочу спасти всех, кого можно. — Но можно спасти только тех, кто хочет быть спасённым. — А Малфой не хочет? Директор покачал головой, отходя к клетке Фоукса. — Малфой думает, что не заслуживает спасения. Он задумчиво погладил феникса по алому крылу. — Ты знаешь, Гарри, — протянул он, — в своё время я был в очень похожей ситуации. — Я не понимаю, о чём вы, — Гарри нетерпеливо шагнул ближе. — Просто скажите, что делать. Нам нужно его допросить? Выяснить, что он замышляет? Нужно сделать хоть что-то! Дамблдор вернулся за стол, сцепил пальцы в замок. — Боюсь, Гарри, это ничего не даст. Я бы помог. Сделал бы всё, что в моих силах, чтобы спрятать его семью так далеко, что ни одна живая душа не нашла бы, но... Я не смогу его убедить. Поттер почувствовал, как в нём закипает раздражение. — Может... — Люди сами делают выбор. Они понимают сторону. — Но это же неправильно! — Не всегда правильную для нас самих, — задумчиво повторил директор, улыбаясь уголком. Гарри сжал губы, наблюдая, как тот многозначительно замолчал, а затем, хитро прищурившись, добавил: — Но знаешь, мой дорогой мальчик, я сказал, что убедить его не смогу. Но есть те, кого Малфой послушает.       Покидая кабинет, Гарри подумал, что не понял и половины разговора. Но главное он всё же усвоил. Дамблдор не собирался ничего делать. Не собирался помогать. Но Малфой сказал, что его убьют! Волдеморт убьёт его. Неужели они просто будут сидеть в стороне и наблюдать? И… что в конце концов должен был сделать сам Малфой для Тёмного лорда?       Гарри завалился в спальню, не особо глядя под ноги, так что едва не споткнулся об Рона. Тот сидел прямо на полу, скрестив ноги, и угрюмо разглядывал письмо. Гарри даже не сразу заметил его — мысли били в голову как беспорядочные волны. Как помочь Малфою? Надо ли? Почему Дамблдор не выглядел ни удивлённым, ни напуганным? Он знал? Если знал, почему ничего не сделал? Гарри всегда уважал директора. Он был умнее. Мудрее. Видел дальше, чем видел бы кто угодно. Но после каждого разговора с ним оставался привкус недосказанности. Только когда в воздухе раздался звук разрываемой бумаги, он очнулся и обернулся на Рона. — Что ты делаешь? Друг вздохнул, поднялся на ноги. — Лаванда, — буркнул он. — Написала мне письмо. Сказала, что скучает, хочет всё вернуть. Он скрутил обрывки в кулаке, смял, швырнул на стол. — И? — И всё. Девчонки такие девчонки. Гарри моргнул, отвлекаясь от своих мыслей, но не успел ответить — Рон смерил его подозрительным взглядом, прищурился. — Выкладывай. — Что? — Ты никогда не бываешь таким задумчивым. Даже на лекциях. Что стряслось? Гарри фыркнул. — И когда это ты успел научиться проницательности? — Слишком много провёл времени с Гермионой, пока ты отлёживался с хорьком. — Вот… вот о нём я и задумался. Стоит ли рассказывать? Рон — его лучший друг. Конечно стоит. К чёрту. — Малфой с Волдемортом. Глаза Рона резко округлились. — Прямо сейчас?! Где?! Гарри закатил глаза. — Глупый. На его стороне. Уизли выдал нервный смешок. — Ну тогда это неудивительно… На секунду он даже расслабился, но вдруг замер. — Стоп. Что? Пауза. — А как же… А что делать? Ты рассказал взрослым? Хотя нет-нет, наверное, не стоит, никому нельзя доверять… Но нужно сказать Дамблдору? Да? — Уймись, Рон. Я ему рассказал. — И что он? — Ничего. — Типа… вообще ничего?! Гарри пожал плечами. Уизли медленно сел на кровать, задумчиво нахмурившись. — Надо убить его. — Дамблдора? — мрачно уточнил Гарри. — Малфоя. Гарри вздохнул. — Не знаю… Мне показалось… он не хочет, ну, знаешь… ему служить. Он напуган. И… похоже, ему угрожали. Ему и его родителям. Рон фыркнул, открыв рот. Но тут же замолчал. А потом выдохнул. — Хотя… Чёрт. Это страшно. Он задумчиво почесал затылок. — Если бы моей семье угрожал Волдеморт… — он сцепил ладони вместе, подняв обеспокоенный взгляд на друга, — Надо что-то делать, Гарри. Поттер смотрел на него и ощущал странное, смешанное чувство. Он ожидал другого. Ожидал, что Рон будет злорадствовать до конца. Будет говорить, что Малфой заслужил это. Что будет радоваться его проблемам. Но он… не радовался. И выглядел по-настоящему встревоженным. И от этого Гарри стало даже немного стыдно. Стыдно, что сомневался.       Следующей по списку была Гермиона. Гарри не знал, почему он раньше к ней не пошёл. Возможно, боялся услышать слишком логичный ответ. Возможно, не хотел признавать вслух всё произошедшее — потому что Гермиона всегда умела вытащить суть наружу. Без прикрас. Без обходных путей. Но сейчас Поттер не мог позволить себе роскошь упрямства. Если кто и мог придумать план — так это она. Он нашёл её в библиотеке, и это не удивило. Гермиона сидела за дальним столом, почти спрятавшись за горой книг. Судя по виду, это была подготовка к экзаменам по ЗОТИ, хотя её перо вяло ползало по пергаменту, оставляя за собой едва читаемые строки. Она выглядела усталой. Плечи сутулились от долгого сидения, волосы были собраны в неаккуратный пучок, из которого выбивались пряди. В уголках глаз залегла тень напряжения — почти такая же, как у него самого. — Гермиона, — осторожно сказал он. Подруга подняла глаза и тут же распрямилась. — Гарри! Как ты себя чувствуешь? Он кивнул. — Всё в порядке. Ну, относительно. Грейнджер приподняла бровь, сдвинула в сторону толстенный том «Современной боевой магии» и указала на стул напротив. — Садись. Что случилось? Гарри сел. Проглотил ком в горле. И выдохнул, повторяя в третий раз за день: — Малфой — Пожиратель Смерти. Он сразу увидел, как в глазах Гермионы что-то мелькнуло — не удивление, а скорее… понимание. Она тоже это подозревала, не смотря на то, что отговаривала его от слежки. — Откуда ты знаешь? — тихо спросила Грейнджер. Гарри сцепил пальцы на коленях. — Я… видел. Его метку. Он напуган. Я думаю… Он не хочет быть таким. Но считает, что у него нет выбора. Его семья… ему угрожают. Гермиона молчала, слушая. Поттер продолжил: — Я сказал Дамблдору. И он… Гриффиндорец выпрямился. — Он сказал, что Малфой сам должен сделать выбор. Подруга нахмурилась, сдвинула брови. — Это… в его стиле, — пробормотала она. — Он всегда верил в силу выбора. Даже когда это казалось безумным. Вспомни Снейпа. Гарри скривился. — Его вера в Снейпа меня всё ещё бесит. Повисла тишина. Только часы на стене отмеряли секунды, пока Гарри молча смотрел в окно библиотеки. — Мне нужно его спасти, — наконец сказал он. — Или хотя бы… попробовать. Гермиона кивнула. — Хорошо. Гарри вскинул брови. — Просто хорошо? Без лекций, без логических выкладок, без «но это слишком опасно, Гарри»? Гермиона посмотрела на него серьёзно. — Потому что это ты. И потому что, как бы это ни было безумно… я тоже думаю, что он не заслужил этого. Даже, не смотря на то, что он всё ещё раздражает меня, и я не отказалась бы снова врезать ему. Она сжала губы. — Но мы должны быть осторожны. Очень осторожны. Если Малфой — правда в этом… Подруга не договорила. Поттер почувствовал, как с плеч свалилась часть тяжести. Он не один. — У нас будет план? — спросил он. Грейнджер уже тянулась к новой книге. — У нас будет план, Гарри. Всегда есть план. Просто… иногда он включает не только действия, но и ожидание. Гермиона открыла том и указала на одну из глав. — Начнём с того, что он может делать в Хогвартсе. Что ему нужно. Что он ищет. И с разговора с ним. Гарри кивнул. Слово за слово, шаг за шагом, среди пыли старых фолиантов и светящихся фонарей библиотека стала штабом. И впервые за долгое время Гарри почувствовал, что возможно… они справятся.

***

      Они пытались. Правда пытались. Гарри, Рон и Гермиона — как трое героев из плохой пьесы, где каждый акт заканчивался хлопаньем двери и ядовитым взглядом. Малфой был неуловим. Он научился исчезать с пугающей ловкостью, словно предварительно изучил расписание уроков и перемещений троицы и выстроил по нему собственную карту избегания. Если в коридоре слышался звук шагов Поттера, он сворачивал за угол; если Рон громко смеялся где-то в общем зале, Малфой сжимал челюсти и уходил обратно в подземелья. Когда же на горизонте появлялась Гермиона — он начинал демонстративно беседовать с Крэббом или Забини, даже если те были заняты чем-то другим. Но хуже всего было, когда их взгляды всё же пересекались. Поттер чувствовал это почти физически — как удар, как укол. Малфой смотрел на него с омерзением. И каждый раз, не меняя интонации, он бросал: — Ты отвратительный, Поттер. Гарри сглатывал. Рон хмурился. Гермиона стискивала учебник чуть сильнее.

***

      Малфой же — плавал в собственном ядовитом бульоне. И он действительно избегал их. Словно Поттер, Уизли и Грейнджер были прокажёнными. Как будто одного их взгляда хватит, чтобы Волдеморт узнал о его промахе. Драко не хотел думать, узнал ли уже Тот-Кого-нельзя-называть. О том, что Поттер понял. Или хотя бы догадывается. Он цеплялся за единственную мысль: «Поттер не знает до конца. Он не знает про Шкаф. Не знает, кого я должен провести в замок. Не знает, что я должен…» Драко сжал зубы. Он даже мысленно старался не произносить это. Не хотел. Не мог. Он всё ещё иногда просыпался в холодном поту, вжимаясь в подушку, когда ему снилось, как он поднимает палочку на Дамблдора. Когда его губы шепчут: «Авада Кедавра». Когда слышится глухой звук падающего тела. Это был не сон. Это был план. План, которого он не хотел. Но не имел права не исполнить. «Я должен. Они убьют маму. Они убьют меня. Мне нельзя ошибиться», — повторял он себе. Каждый день. И всё же ошибка была допущена. Гарри знал. А ещё… Эта сцена в туалете. Драко пытался не думать о ней. Буквально. Он выдёргивал воспоминание каждый раз, когда оно подступало, с отвращением, с внутренним холодом. Он помнил — как держал Поттера за запястья. Как их колени сцепились. Как тот стонал, закусив губу. Как смотрел — с тем выражением… тем, от которого внутри у Драко что-то дрогнуло, как будто оборвалось. Он почувствовал эти движения. Противные. Мерзкие. Неестественные. А после Поттер... Раскрасневшийся, лохматый, запыханный, с приоткрытыми влажными губами. Драко едва не вывернуло, когда это осознал. Он даже прятался в ванной от собственных мыслей, не позволяя себе прикасаться к коже ниже шеи, как будто вся его грудь и живот были чем-то осквернены. Ему не давал покоя один вопрос: почему? Почему Поттер так отреагировал? Почему не оттолкнул? Почему не зарычал, не зашипел, не оттолкнул ногой, не плюнул в лицо — как должен был? Почему... И Драко ненавидел себя за то, что задаёт себе этот вопрос. Ненавидел за то, что внутри него пробуждалось нечто липкое, тяжёлое, неоформленное — как чёрная слизь, текущая по венам. Он чувствовал: Поттер его знает. Поттер теперь видел его настоящим. Трещащим. Искажённым. Сломанным. И — хуже всего — Поттер жалел его. Это была самая унизительная часть. Даже не память о телесном. Даже не мысли о метке, которую носил под мантией. А именно это — жалость. И если Волдеморт когда-нибудь узнает, что Поттер в курсе... Драко невольно оглядывался, будто чьё-то дыхание уже касалось его затылка.              Гарри не сразу заметил, как стал снова думать об этом. Сначала — мельком. Как вспышка в темноте, пока руки привычно скользили под одеялом, пока он, прикусывая губу, пытался удержаться от стонов в пустой спальне. Рон где-то шлялся, комната была тихой, воздух — тёплым, в голове шумело, и мысли цеплялись за что угодно: девушка с шестого курса, та, что хихикала на Травологии, тёплая шея Чжоу, её ресницы… Он не хотел возвращаться мыслями к тому моменту. К этой сцене в туалете. Он уже тысячу раз разобрал её по частям. Разобрал, вывернул, снова собрал. И всё равно возвращался. Что его в ней цепляло? Он сначала списывал это на стресс. На удивление. На боль. На унижение. Он ненавидел то, что Малфой сделал. Проклятие, подлость, ярость, всё это — грязно, неправильно. И всё же... Прошло достаточно времени. Достаточно, чтобы перестать чувствовать, как пульсирует синяк на бедре, который он заработал, когда упал. Но недостаточно, чтобы не вспоминать, как тело Малфоя оказалось ближе, чем когда-либо кто-либо был к нему. Он бы и забыл. Или, по крайней мере, вытеснил. Но мозг сыграл с ним злую шутку: в этот одинокий вечер — когда он, как нормальный подросток, пытался избавиться от напряжения, — мысль просочилась. Без предупреждения. Без разрешения. Запястья, прижатые к полу. Холодная плитка. Давление на бёдра. Стон — вырвавшийся нечаянно. Малфой держал его. Тяжело дышал. Их дыхание сливалось. Рука на члене ускорилась, он испустил дрожащий выдох, другой рукой хватаясь за постель, грубо сжимая простынь между пальцами. Мысль мелькнула, зацепилась, и, прежде чем Гарри успел выругаться на самого себя, он уже кончил. Сжав зубы. Быстро. Резко. Без удовлетворения — и с мгновенным ощущением стыда. Он сел в кровати тогда, как ошпаренный. Как будто совершил что-то ужасное. Как будто кто-то увидел. С тех пор — ничего. Ни повторения, ни новых образов. Но сама мысль осталась. Осела глубоко. Как заусенец под кожей. Мешала. Не болела, но мешала. Гарри не знал, что это значит. Он не был… таким. Нет. Конечно нет. Его всегда привлекали девушки. Чжоу, например. Он же чуть не потерял голову от неё в прошлом году. Он целовал её, держал за руку, чувствовал это в груди — волну, трепет, робость. И даже с Джинни были моменты, когда ему казалось, что всё на своих местах. Так почему тогда он — тогда — вот так? Может, это просто от одиночества? Вполне возможно. Его бросила Чжоу. Он не знал, что происходит между ним и Джинни. Он измотан, напуган, не высыпается. И тот день… в туалете… был самым физическим контактом за месяцы. Это ведь просто… телесное. Ничего больше. Или… может, потому что это был парень? Нет. Конечно нет. Он даже не мог представить себя с парнем. Тем более с Малфоем. Это же абсурд. Малфой был... холодный. Скользкий. Гадкий. Вечно с ехидной ухмылкой, будто ему все остальные — пыль. Он был резким, раздражающим. И совсем не сексуальным, — твёрдо напомнил себе Гарри. Ну правда. Он не был даже красивым — не в том смысле, как, скажем, Седрик был красив. Или Виктор Крам. Или даже тот старшекурсник с Когтеврана, у которого были добрые глаза. Нет, Малфой — он был резкий, колкий. Как стекло. Слишком худой. Слишком угловатый. Волосы, как солома. Холодные руки. Если попробовать представить его… допустим, девчонкой — получится вообще что-то странное. Тощая, резкая, с острым лицом и вечно прищуренными глазами. Кто в здравом уме захочет целовать… это? Гарри нахмурился. Поправил очки. Задумался. Хотя… У него красивые запястья. Странная мысль. Но правдивая. Тонкие, даже хрупкие. Как у скрипача. И пальцы — длинные, изящные. Умеют держать палочку, указывать, тыкать, размахивать. И глаза. Серо-голубые. Глубокие. Но это же ничего не значит, правда? Ничего! Нельзя же вот так, из-за запястий и глаз, слететь с катушек! — Даже если ты распластался в туалете, — пробормотал он в тишину. Поттер взъерошил волосы, вздохнул и уткнулся лбом в колени. После Чжоу всё было… странно. Он не искал новых отношений. Не хотел. Не был готов. Ему казалось, что всё в нём занято. Его съедала тревога. Тайны. Сны. Профессор Снейп. Дамблдор. Крестражи. Малфой. Он не знал, что это значит. И был слишком напуган, чтобы разбираться. Просто гормоны? Просто одиночество? Просто… странный момент? Да. Наверное, это всё. Он… не хотел бы быть с ним. Ни в каком смысле. Не хотел бы, чтобы его касались те руки. Хоть они и красивые. Не хотел бы смотреть в эти глаза, даже если они глубокие. Не хотел бы слышать голос — этот язвительный, резкий, всегда наполненный ядом. Даже если… он плакал в туалете. Даже если у него трещины на губах. Даже если у него руки дрожат. Даже если иногда он смотрит так, будто ему страшно быть собой. Гарри поднял голову и взглянул на окно. Снаружи медленно шёл снег. Как будто ничего не происходило. Как будто всё в порядке. Но Гарри знал — всё не в порядке

***

      Он выжидал. Под каменной аркой, в тени, на полшага от света, льющегося из окон. Следил, как имя «Драко Малфой» не проявляется на карте — снова. Сначала мелькнул Рон, потом Гермиона, потом стайка третьекурсников, потом кто-то из Пуффендуя… и наконец — Малфой. Вышел из поворота к Большому залу, быстрым шагом, втянув голову в плечи, надеялся, что никто не заметит его опоздания. Гарри шагнул вперёд. — Малфой! Подожди. Тот дёрнулся, как от удара, — не из страха, из неприязни, — и попытался свернуть в сторону, но Гарри оказался быстрее, схватил его за запястье. Кожа под пальцами была холодной. — Уйди от меня! — Драко вздрогнул, почти взвизгнул, и с силой дёрнул рукой. — Не трогай меня, — процедил он вновь, вырываясь, будто Поттер был чем-то грязным. Заразным. Опасным. Поттер отпустил — не потому, что хотел, а потому что по глазам Малфоя было видно: ещё секунда, и тот либо ударит, либо заорёт. — Я просто хочу поговорить. Послушай меня… — начал Гарри, сдерживая раздражение. — Я не собираюсь с тобой говорить, Поттер. — он смотрел на него сверху вниз, уголки губ скривлены, глаза прищурены. — Скажи спасибо, что я вообще молчу. Я мог бы рассказать всем, всем, что ты — педик. И извращенец. Что, в общем-то, одно и то же. — Ты охренел, Малфой! — взорвался Гарри, голос его зазвенел на высокой ноте, щеки вспыхнули. — Я не такой! Это ты… ты вообще сам… прижимался… — Я хотел тебя убить, Поттер, — перебил Драко, холодно и отчуждённо, говоря так, как о чём-то далёком и не касающемся его лично. — И не знал, что ты… ты думал совсем об обратном. И уж точно не знал, что тебя это возбуждает. Надеюсь, ты не думаешь, что у нас может что-то быть после твоей выходки, а? Он знал, знал точно, что Гарри пришёл не об этом говорить. Но хотел сделать больно. Давить. Топтать. Потому что легче быть злым, чем уязвимым. Легче кусаться, чем просить. — Что ты, блядь, несёшь?! — взорвался Гарри. Он шагнул вперёд, но тут же остановился. Его руки дрожали. От ярости. От стыда. От непонимания, как всё так быстро развалилось. От того, что часть сказанного — задела. — Я хочу помочь тебе, идиот! Волдеморт не тронет тебя, если ты будешь на нашей стороне. Мы… мы можем защитить тебя. Хогвартс, Дамблдор. Все мы. Малфой рассмеялся. Глухо, без улыбки. Как кто-то, кто уже похоронил себя. — Бред. — он криво усмехнулся. — Он уже тронул меня, Поттер. Прямо вот здесь. — Драко дёрнул мантию, открывая предплечье. Гарри не смотрел на метку, но чувствовал её — будто обугленную рану на воздухе. — Грёбаный Волдеморт теперь живёт у меня дома. Пьёт чай в нашей столовой. Говорит с моей матерью, как с прислугой. И ты думаешь, я могу просто… сбежать? Спрятаться здесь за твоей спиной и надеяться, что это меня не коснётся? — Поговори с Нарциссой. Убеди её прийти сюда. Мы… найдём способ. Я знаю, что сможем. — Ты не понимаешь. — его голос стал тише. — Моя мать… она не сунется сюда. Ни за что. Ни после того, как по твоей вине мой отец гниёт в Азкабане. — Это не моя… — Это твоя. Ты сдал его. Ты и твой долбаный Орден. — Драко говорил спокойно. И от этого было хуже, чем если бы он кричал. — Ты думаешь, она простит? Или забудет? Он замолчал. А потом отвернулся. И ушёл. Оставив Гарри стоять у стены с мокрыми от пота ладонями и гулом в ушах. Он не знал, что чувствует. Он не мог это назвать. Злость — да. Но не только. Там было что-то иное. Печаль? Нет. Обида. Потому что он пытался. А Малфой, проклятый Малфой, как всегда — оттолкнул, укусил, разбил. Возможно, не потому что ненавидел. А потому что не знал, как иначе.

***

      Четыре месяца. Почти пятнадцать попыток — иногда с Гермионой, иногда с Роном, но чаще всего — один. Он больше не пытался считать. Не из упрямства. Не из гордости. Просто это становилось... рутиной. Похожей на привычку. Каждую неделю — как по часам. Искать Драко на карте, отслеживать, ждать у поворота, пытаться заговорить, пытаться понять, влезть под его колючую кожу. И каждый раз — тот же результат: ледяная вежливость, яростное презрение или глухое молчание. Гарри не знал, что из них хуже.       Поттер всё чаще задавался вопросом, зачем он продолжает. Он знал, что Малфой не сдастся. Не захочет признаться, не покажет, даже если всё внутри уже рушится. Он был как фарфоровая ваза — гладкий, идеальный, но стоит ударить — и крошится на тысячи кусочков, которые никогда не собрать. К маю всё начало меняться. Экзамены маячили на горизонте, Гермиона буквально спала в библиотеке, и Гарри всё чаще оказывался рядом с ней, поддаваясь её уверенным приказам: «сосредоточься».

***

      Июнь вовсе выдался прохладным. Облака почти ежедневно затягивали небо, пропуская тусклый, рассеянный свет, который размывал все очертания вокруг. Всё казалось размытым — и дни, и лица, и слова. Но в ту ночь, когда он стоял, затаив дыхание, под мантией-невидимкой на Астрономической башне, всё было предельно чётко. Жар под кожей, несмотря на прохладу. Противная липкость мантии, в которую он, вспотев, вжался всем телом. Кровь гудела в ушах. Он не двигался. Не дышал. Поттер только что вернулся с Дамблдором из пещеры. Только что прошёл сквозь мрак, холод, инферналов, и сражался с собственным страхом, когда поил умирающего учителя зелёной жидкостью, которая вырывала из него крик за криком. Он держал его — старого, ослабевшего, дрожащего. Он — ребёнок, который должен был стать героем. А теперь он смотрел, как тот же самый Драко Малфой, который настырно отвергал его помощь, стоит перед Дамблдором с дрожащей палочкой. И не может. Не может убить. Не может шагнуть. Не может быть тем, кого от него ждут. Гарри замер, борясь с желанием сорваться, выскочить из укрытия, вмешаться. Но заклинание обездвиживания, наложенное Дамблдором, всё ещё сковывало его, как удавка. Поттер не мог, не мог даже пошевелиться. «Он боится», — подумал Гарри. — «Он не хочет. Он — такой же мальчишка. Он дрожит.» Но тут появился Снейп. Тот самый, кому Дамблдор доверял. Тот, кому никогда не доверял сам Гарри. И прежде чем он успел даже осознать, что произошло, — Авада Кедавра, зелёная вспышка, и тело Дамблдора, как кукла, летит вниз с башни. Он убил. Убил без колебаний. Без слов. Гарри хотел закричать, но не мог. Он хотел вырваться, но не мог. Хотел броситься за ним, за тем, кто дал ему всё — и забрал выбор. Кто не дал ему сражаться. Кто не позволил остаться. Кто ушёл. Он чувствовал себя преданным. Каждой клеткой. Преданным Снейпом, которого Дамблдор защищал до последнего. Преданным Малфоем, которому он протянул руку пятнадцать раз. Преданным Дамблдором — за то, что не позволил быть рядом в самый важный момент. Это было невыносимо. Когда он, спустя мгновения или вечность, сорвался за профессором и Драко, сердце стучало в груди, как бешеное. Они убегали. Он гнался. Слова вылетали изо рта, как проклятия. — Дерись, трус! Снейп блокировал заклинания, не отвечая. А Малфой… даже не обернулся. И всё, что Гарри мог, — это стоять в разрушенном коридоре, пока ночь опрокидывалась в Хогвартс, и тишина звенела в ушах, как выстрел. Он сжал палочку до хруста. Он хотел что-то чувствовать — ярость, боль, месть. Но чувствовал только пустоту. Малфой не смог убить. Но всё равно убил. Потому что не остановил. Потому что выбрал страх. Потому что не выбрал его.       Позже — в Большом зале, в медленно наступившей тишине, среди плачущих учеников, охваченных ужасом преподавателей и хмурой скорби Фоукса, — Гарри стоял в углу. Он не двигался. И не говорил. Уже не из-за заклинания. Просто не мог, молча смотрев на покалеченное лицо Билла, который вышел из Больничного крыла. Гарри чувствовал, как у него дрожат колени. Как в груди пусто. Так, как бывает только после потерь, от которых не оправишься. Он стоял и знал — детство закончилось. Настоящее детство. И вера в то, что взрослые всегда победят. Что справедливость восторжествует. Что Дамблдор был неуязвим. Он умер. И оставался только путь вперёд. Вслепую. Одному.