Больной Поттер

      Поттер шёл к началу нового учебного года с решимостью, которая на удивление была похожа на ту, что обыкновенно витала над Гермионой. Он не знал, куда направится после окончания Хогвартса — Министерство, Аврорат, может, преподавание? Но был уверен: что бы это ни было, без хорошо сданной ЖАБА делать там нечего. Подруга, разумеется, подливала масла в огонь: — Не «хорошо», Гарри, а «отлично». Ты можешь лучше. Нам всем теперь нужно быть лучше.       Весь август он собирался, как в бой — тетради, план на неделю, повторение старых заклинаний, даже покупка новых перьев — с острыми наконечниками, по совету Гермионы, чтобы не смазывать чернила. Казалось, он наконец-то научился жить по плану. Но всё это рухнуло в момент, как только он вошёл в Большой зал.       Новые флаги факультетов висели особенно торжественно, зал был залит мягким светом, всё вновь отстроено, очищено, отполировано — но Гарри чувствовал: под полированным деревом пряталась сажа, запах крови и пепла. Шляпа только что закончила свою напыщенную, на этот раз особенно многословную, песню о победе, о единстве, о том, что быть храбрым можно на любом факультете. Где-то наверху возмущённо бормотал Пивз, сочиняя рифмы про битву, про смерть Волдеморта и про нелепые стрижки пожирателей смерти.       Малфой сидел за столом Слизерина, как обычно — по-аристократически выпрямленный и с высокомерным выражением лица. Его волосы были немного длиннее, чем раньше, и падали на лоб, но взгляд оставался прежним — проницательным, оценивающим. В нём было что-то, от чего хотелось либо выпрямиться, либо спрятаться. Гарри не сразу понял, что смотрит слишком пристально. Драко повернулся — взгляд заскользил, почти мимо… но нет. Они встретились глазами. Мгновение. Гарри мягко улыбнулся — почти машинально, почти дружелюбно. Но Драко ответил ухмылкой — той самой, знакомой до дрожи в зубах. Не приветствием. Уколом. Вот как, значит. МакГонагалл тем временем говорила со сцены, голос её был твёрд, как всегда, но чуть тише, чем в былые времена. Уважительно тише — к ученикам, к их потерям, к тому, что пережили. — …и поэтому мы открываем новую гостиную, — говорила она. — Пространство, где каждый сможет чувствовать себя в безопасности. Где бывшие семикурсники, вернувшиеся на дополнительный год обучения, смогут завершить то, что было начато до войны… Гарри зевнул — тихо, но демонстративно. Он чувствовал, как рядом Гермиона напряглась, приготовившись шептать нравоучения. Но вдруг прервалась сама, уловив из слов Макгонагалл то, что отвлекло и её внимание: — …поскольку многие факультеты понесли серьёзные потери, мы приняли решение расселить учеников восьмого курса по четырём в комнате, с учётом их факультетской принадлежности. Мы стремимся к разнообразию. Список утверждён единогласно... И тут началось. Гарри слушал краем уха. Комнаты формировались, как с листа: Дафна Гринграсс. Лаванда Браун. Падма и Парвати Патил. Паркинсон. Лавгуд. Аббот. Грейнджер. Гермиона фыркнула. — Ни с кем из них почти не общаюсь, кроме Полумны. — Наверстаешь, — буркнул Рон. — Главное, чтоб мы с Гарри попались вместе. МакГонагалл должна была это учесть. Голдстейн. Забини. Томас. Корнер. Нотт. Смит. Уизли. Финниган. — Дерьмо, — уже всерьёз пробормотал Рон. — Следи за языком, — отозвалась Гермиона на автомате. И Поттер понял, что осталось только его имя. Он оглянулся на зал — кто ещё? Кто остался? Сердце нехорошо ёкнуло. Ему не хотелось признаваться, но он боялся, что осталось мало комбинаций. И, как назло, он оказался прав. — Пятая комната. Эрни Макмиллан, Пуффендуй. Невилл Лонгботтом, Гриффиндор. Гарри Поттер, Гриффиндор. Драко Малфой, Слизерин. Тишина внутри его головы была почти звенящей. Он даже не сразу осознал, что сжал кулак на коленях так сильно, что побелели костяшки. Глаза инстинктивно метнулись в сторону слизеринского стола. Малфой уже смотрел на него. На этот раз — без ухмылки. Просто смотрел. Спокойно, скучающе. В уголке его рта всё равно таилась тень усмешки, как будто он знал. Как будто всё это — тщательно срежиссированная, издевательски изящная шутка судьбы. Или МакГонагалл. — Что за… — пробормотал Гарри, с трудом сдерживая тон. — …ебаная шутка. — Гарри, — предостерегающе шипнула Гермиона. — Успокойся. Он не ответил. Только смотрел. И думал. МакГонагалл продолжала — о правилах новой гостиной, о зачарованных дверях, о добровольных дежурствах в библиотеке, о распределении новых старост — но всё это проходило мимо. В голове пульсировало только одно: я буду делить спальню с Малфоем. Одно дело — видеть его в зале. В коридоре. На уроке. Совсем другое — в тишине комнаты. В пижаме. Умывающимся по утрам. Снимающим ботинки. Или — не дай Мерлин — разговаривающим ночью, когда в ушах гулко бьётся собственное сердце и ухо чует каждое движение соседа. Он снова глянул на Малфоя. И тот, как назло, в это мгновение зевнул — громко, устало, по-человечески. Просто зевнул. Как будто не было войны. Не было прошлого. Не было поцелуя, не было чужого спасения, не было всей этой чёртовой путаницы. Гарри захотел врезать ему. Или поцеловать. Или оба сразу. Но, к счастью, начали трапезу.       После её окончания Гарри чувствовал себя так, словно только что пережил второй Турнир трёх волшебников — только в этот раз наградой был не Кубок, а соседство с Драко Малфоем в одной комнате. Еда — ароматная, обильная, такая, какой Хогвартс славился всегда — казалась ему безвкусной и липкой. Он ковырял жаркое, пил тыквенный сок, грыз край тоста — без удовольствия, без аппетита, механически. Говорить не хотелось. Даже Гермиона, вся сияющая от счастья за новую систему взаимопонимания между факультетами, не смогла его расшевелить. И вот теперь, миновав последние куски пирога, он буквально потащил Рона за собой — через толпу восьмикурсников, первоклашек и немногочисленных преподавателей, направляющихся к выходу из зала. МакГонагалл стояла у входа, как и прежде — прямая, строгая, монументальная в своем чёрном одеянии. Разговаривала с профессором Флитвиком, коротко кивала в ответ на какие-то замечания, но, заметив приближение Поттера и Уизли, повернулась к ним с выражением лёгкой настороженности. — Профессор! — воскликнул Гарри, подбегая почти на шаг ближе, чем позволяла вежливость. — Простите, но можно с вами на минуту? — Мистер Поттер, мистер Уизли, — сдержанно кивнула она, хотя в уголках губ мелькнула неуловимая тень улыбки. — Что-то срочное? Гарри ощутил, как Рон переминается рядом с ним, шумно вздохнув. — Почему вы расселили нас? — спросил Гарри прямо, глядя ей в глаза. — С Роном, я имею в виду. Он не повышал голос, но говорил быстро, чуть сдавленно. Он не хотел казаться жалким. Но ему действительно было невыносимо думать, что они проведут этот последний год порознь. После всего. МакГонагалл посмотрела на него внимательно, чуть прищурив глаза. Казалось, она взвешивает каждое слово, прежде чем заговорить. — Разнообразие факультетов в спальнях, мистер Поттер. Мы считаем, что вам, как и всем восьмикурсникам, будет полезно побыть вне привычных связей и удобств. Так сказать, расширить круг общения. — Но... у меня Невилл, — продолжал Поттер, с нарастающим отчаянием. — А у Рона — Симус. Мы с одного факультета. Это ведь почти то же самое, что и до войны. Рядом Уизли закивал с жаром, не особо подбирая выражений. — Да, профессор, ну вы же понимаете... Это нечестно! Ну пожалуйста, неужели вы не можете сделать исключение? Нам больше не надо гоняться по подземельям, спасать школу, и вообще... — Рон, — предостерегающе прошептал Гарри, но было уже поздно. — ...мы просто хотим жить нормально. Вместе. Без всей этой ерунды с межфакультетским братством. Ну хотя бы чуть-чуть. МакГонагалл подняла руку. Движение было не резким, но всё-таки заставило их замолчать. — Мистер Уизли. Мистер Поттер. — голос её стал строже. — Вы оба способные юноши, безусловно. И я уважаю вашу дружбу. Но этот год — не просто формальность. Вы должны не только наверстать пропущенное, но и подать пример. Лидеры — это не только те, кто сражаются. Это и те, кто учатся жить в мире. Она на миг замолчала, потом перевела строгий взгляд с Гарри на Рона. — Но... — начала она снова, чуть мягче, — если к концу осеннего семестра ваши оценки будут достаточно высокими, мы вернёмся к этому вопросу. Поттер поднял голову, с надеждой. — И какие оценки вас устроят? — спросил он, стараясь говорить спокойно, хотя в груди неприятно сжималось. Он не боялся вызовов. Он просто не был уверен, что умеет жить обычной школьной жизнью. — Все «Превосходно», — без колебаний сказала МакГонагалл. — Без исключений. По каждому предмету. Уизли судорожно втянул воздух. — Даже по зельям? — спросил он с болезненной обречённостью. — Даже по зельям, — спокойно подтвердила она. — Вы издеваетесь, — прошептал Рон. МакГонагалл уже собиралась повернуться, но на секунду задержалась: — У вас есть цель, юноши. Сделайте всё возможное — и она будет достигнута. И ушла, оставив их в состоянии тихого ужаса. — Она точно шутит, — пробормотал Рон, ошеломлённо глядя ей вслед. Гарри молчал, крутя в голове мысль: «Высший балл. По каждому предмету. Или Малфой.» Выбор был почти оскорбительно нечестным.       Поттер вернулся в комнату ближе к полуночи. За день он, кажется, израсходовал весь словарный запас жалоб и проклятий вместе с Роном. То они валялись на кровати Уизли, жуя мармеладных слизней, то кидались зефиром в портреты, то хором возмущались «образцовым межфакультетским братством», то вспоминали, как чуть не умерли вместе — и всё равно их разъединили. Это помогало. Шутки, конфеты, возможность снова побыть подростками, а не символами Победы. Поттером и Уизли, а не спасителями, героями, мальчиками-которые-выжили и их лучшими друзьями. По дороге Гарри поймал себя на мысли, что ему даже не хочется возвращаться. Эта мысль была странной. Он был не прочь перекинуться словом с Невиллом, но перспектива разделять пространство с Драко по-прежнему казалась... острой. Не пугающей. Не раздражающей. Просто — слишком живой, слишком вызывающей ощущение, будто он забыл выучить какое-то важное заклинание, и сейчас учитель вот-вот вызовет его к доске. Комната встретила его полумраком. Тёплый свет ламп уже приглушили, оставив только одну, над комодом. Эрни Макмиллан уже спал — лежал на спине, не задёрнув полог, раскрывшись до пояса, и с каждым вдохом громко сопел, как варочный котёл. Невилл поднялся с кровати, приветливо кивнул и протянул руку. — Думал, ты вообще не вернёшься, — шепнул он с улыбкой. — Всё в порядке? Гарри пожал его руку, чуть смущённо. — Да. Просто болтали с Роном. — Понятно. — Невилл кивнул с пониманием. — Я пойду спать. Завтра начнётся весь этот цирк с расписанием. — Спокойной ночи. Он обернулся. Малфой сидел у окна, полуповернувшись к ним спиной, в тени. В руках он держал книгу — возможно, что-то по зельеварению, судя по тёмной обложке и засаленным краям. Когда Гарри вошёл, он не встал, не подошёл, не бросил едкого комментария. Только мельком поднял глаза, кивнул сдержанно — почти как взрослый, почти как равный. На мгновение Гарри даже замер. Неужели это был новый Малфой? Поникший, перевоспитанный, пострадавший? Он думал увидеть под глазами тени страха, во взгляде — мольбу о снисхождении. Но... ничего этого не было. Многие, наверное, ждали, что Малфой вернётся другим. Зажатым под тяжестью вины, сломленным, запоздало раскаявшимся. Что будет избегать взглядов, бросать быстрые извинения, вжиматься в стены. Но Малфой вернулся Малфоем. Он стоял прямо, подбородок чуть приподнят, лицо надменно спокойное. Пока Гарри шёл по коридору — он заметил, как тот отвесил подзатыльник младшекурснику, сбившему его с ног. Отмахнулся с раздражением от какого-то второкурсника, заговорившего с акцентом. Брезгливо прищурился, когда мимо прошёл пятикурсник из Когтеврана — магглорожденный, сын водопроводчика. Поттер тогда сжал челюсть, но не сказал ни слова. И — что хуже всего — не был зол. Он должен был быть. Должен был почувствовать злость, разочарование, ярость. Но вместо этого было... облегчение? Это было как старая, потертая до дыр мантия — знакомая, неприятная, но чертовски удобная. Малфой — с ухмылкой, с презрением, с той особой манерой поворачивать голову, будто он не смотрит, а осматривает — был прежним. И в этом было нечто утешающее. Потому что в мире, который трещал по швам, где погибли Тонкс, Люпин, Добби, Сириус, где остались незаполненные парты, где больше не было Дамблдора и Снейпа — Драко Малфой остался собой. Да. Вот он. Старый, добрый, надменный Малфой. Тот самый, с которым можно обменяться язвами у входа в класс, который фыркает, если рядом садится магглорождённый. Тот, с кем можно ругаться и не чувствовать себя виноватым. Как будто войны и не было. И, возможно, именно поэтому он имел право быть здесь. Не потому что изменился. А потому что — остался. Он ведь помогал. Пусть нехотя, пусть с заминкой. Его семья жертвовала деньги, Нарцисса участвовала в восстановлении школы. Да, он не стал героем. Но и не стал предателем до конца. И Гарри впервые поймал себя на том, что ощущение нормальности — пусть даже искажённой, странной, почти фальшивой — вызывает в нём не страх, не гнев... а почти что благодарность. Гриффиндорец бросил сумку на кровать. Та не распакована. Конечно. Совсем забыл. Он сел, не раздеваясь, бросил взгляд на Драко. Тот не глядел в ответ, но Гарри чувствовал — знает. Видит. И всё равно делает вид, что нет. Поттер вдруг подумал — если бы Малфой начал плакать. Извиняться. Раскаиваться. Он бы, пожалуй, не поверил. А сейчас — вот он. Такой же, как и был. И Гарри… это нравилось.       Утро выдалось туманным. За окнами ещё царила тишина, лишь негромкое ворчание портретов выдавало пробуждение замка. Было прохладно, и Гарри, зажмурившись, сильнее натянул на себя одеяло. Хотелось закопаться с головой, отключиться от всего — особенно от расписания, бодрого голоса Эрни и тем более от Малфоя. Но проснуться всё равно пришлось. Поттер застонал, едва приподнявшись на локтях. Копна взлохмаченных тёмных волос тут же рухнула на глаза, и он зарычал — тихо, недовольно — стряхивая с себя остатки сна. Пальцы всё ещё были тёплыми от одеяла, спина ломила от непривычной кровати. «Зачем вообще вставать так рано?» — подумал он обречённо. — «Мы же, чёрт побери, герои войны. Нам полагается отпуск. Или хотя бы завтрак в постель.» — Сегодня первой ЗОТИ, затем Заклинания. Две лекции с Флитвиком, — бодро проговорил Эрни, уже в полной школьной форме, с аккуратно подогнанным галстуком. Он расстелил на коленях пергамент, и, поджав губы, стал что-то помечать пером. Невилл, спрятав лицо под подушкой, глухо пробормотал: — Ага, а потом огромная дыра в расписании. Этот курс дополнительной реабилитации — ни туда, ни сюда. Нафига он нужен? — Чтобы мы «заполнили пробелы знаний» и «развили и переосмыслили навыки межфакультетского взаимодействия», — пародировал Эрни. — Я запомнил. Профессор Бинс лично проговаривал это семь раз. Со своей обычной энтузиазмопоглощающей интонацией. Гарри хмыкнул. Он всё ещё сидел на краю кровати, уставившись в пол, тяжело соображая, как заставить себя встать. От усталости ныли колени. Он чувствовал себя семидесятилетним, а не восемнадцатилетним. Голова гудела от недосыпа, желудок заурчал в знак протеста. И вот в этот момент из ванной вышел Малфой. Переодетый. Безукоризненный. На нём была свежевыглаженная школьная форма, ворот рубашки застёгнут, галстук повязан строго по инструкции. Волосы — блестящие и чуть вьющиеся на концах, — были безупречно уложены, и, к раздражению Гарри, пахли чем-то очень дорогим. Цветочно-хвойным. Он прошёл через комнату не спеша, с тем самым выверенным движением, которое Гарри помнил ещё с третьего курса — чуть замедленным, будто идущий по сцене актёр, точно знающий, что на него смотрят. Драко даже не оглянулся. Просто сел на свою кровать, взял перо и дневник, щёлкнув колпачком чернильницы. И Гарри, при всём своём раздражении, внезапно почувствовал, как что-то вспыхивает внутри живота. Утреннее возбуждение, от которого он обычно избавлялся машинально и не задумываясь, усилилось — от одного только вида идеально выглаженного галстука и тонкой, напряжённой линии Малфоевых плеч. Он стиснул зубы. Что за чёрт? Он отвернулся, пытаясь унять жар, и притворился, что ищет носки. Когда Эрни ушёл — быстро, собранно, с книгами под мышкой — а за ним, с протяжным зевком, Невилл, Гарри остался один. Ну, не совсем один. Малфой всё ещё сидел у окна и писал что-то, водя пером почти беззвучно. Но ему, судя по всему, было глубоко плевать, кто находится в комнате. — Я догоню, — бросил Поттер вслед Невиллу, на ходу выуживая свежие трусы из сундука. — Постарайся не опоздать, — отозвался Эрни с порога. Гарри поспешно вбежал в ванную, захлопнув за собой дверь. Прислонился к прохладной плитке и выдохнул. — Это будет долбанный сложный год, — сказал он себе вслух. И был прав.

***

      Первый урок был мукой. Гарри зевал так часто, что глаза слезились. Голова безнадёжно отказывалась соображать, а строки на доске плясали перед глазами. Где-то между словами «защитные чары третьего уровня» и «магический резонанс», Поттер поймал себя на том, что разглядывает собственную тетрадь, не в силах вспомнить, когда именно он начал в неё пялиться. Рон зевал синхронно, как отражение. Пару раз даже клевал носом, опираясь подбородком на руку. Один раз Гермиона — хладнокровно, без особых сантиментов — ткнула его пальцем под рёбра. Рон зашипел, дёрнулся, но снова начал покачиваться, как сломанный маятник. Зато второй урок... Гарри перестал зевать моментально. В голове щёлкнуло — и не из-за магии. Они с Уизли опоздали, и класс уже был полон. Все места были заняты, кроме двух — в последнем ряду, прямо позади Драко Малфоя и Панси Паркинсон. — Только не это, — буркнул Рон. Но выбора не было. Они пробрались к задним партам под приглушённый смешок нескольких пуффендуйцев, и Гарри с недовольным лицом бросил тетрадь на стол, глядя, как Панси заливается жидким смехом. У неё были длинные, идеально уложенные волосы и слишком звонкий голос. Малфой что-то шептал ей на ухо, и она то и дело краснела, хлопая ресницами. Гарри чувствовал, как его глаза прожигают спину Драко. Он знал каждый изгиб этой спины — знал, как он держится, как наклоняет голову, как напрягаются плечи, когда тот раздражён. Сейчас эти плечи были расслаблены. Ну конечно. Вернулся в школу, снова в центре внимания. И сразу же — Панси под боком. Он стиснул зубы, пальцы судорожно сжали край стола. Всё внутри него сжалось в тугой клубок. Это даже не раздражение. Это — отчётливо жгучее, противное чувство, словно кто-то влил ему в грудь кипящее зелье. И совсем не потому, что они мешали слушать лекцию Флитвика. Малфой наклонился ближе к Панси, их лица почти соприкасались. Поттер снова не расслышал слов, но увидел, как губы Драко слегка коснулись её уха. Тонко, почти неуловимо, но достаточно, чтобы Поттер сжал кулак и громко хлопнул им по парте. Рон дёрнулся и сонно распахнул глаза, отскакивая от стола. Гарри смотрел перед собой, дыхание выравнивалось через силу. Он не понимал, что именно чувствует. Не ревность — не может же быть. Просто... раздражение? Беспокойство? Флитвик замолчал на долю секунды, оглянулся, чуть прищурился, но, к счастью, не стал акцентировать внимание. Продолжил говорить о метаформировании заклинаний. Малфой, тем временем, медленно обернулся. Он повернул голову, лениво, как змея, и его серые глаза нашли Гарри. В них не было ни удивления, ни злости — только насмешка. — Поттер, ты больной? Гарри не ответил. Просто уткнулся в тетрадь, сжав челюсти так сильно, что заболели скулы. Он не мог понять, что бесило больше — шёпот, ухмылка Малфоя или собственное желание, чтобы тот повернулся ещё раз.

***

      Быть снова в Хогвартсе — это как ходить по руинам собственного прошлого, где каждое пятно на стене напоминает, сколько боли ты причинил, сколько слабости показал, и как жалко выглядел в тот момент, когда должен был быть сильным. Всё выглядело так же: витражи, извилистые коридоры, холодные стены с портретами, даже Пивз — тот же надоедливый призрак. Только сам Драко чувствовал себя странно не на месте. Будто он был копией себя прежнего, не до конца сросшейся с реальностью. Но он знал, что делать. Знал, как держать подбородок выше, как слегка прищуривать глаза, чтобы взгляд казался снисходительным, как морщить нос, когда рядом магглорождённые. Всё было почти автоматическим, встроенным. Даже чувство вины, расползающееся по грудной клетке, он умело прятал под слоем контроля. Оно жгло сильнее, когда кто-то из вернувшихся учеников — чьё-то лицо стало чуть старше, взгляд — чуть пустее — смотрел на него слишком долго. Иногда Драко ловил этот взгляд и отводил глаза первым. Раньше бы не позволил себе такого. Но сейчас… он знал, что заслужил. «Хватит. Я уже отстрадал своё.» Он не раз повторял это про себя. На судебном заседании. На первом дне восстановления Хогвартса. Сейчас осталась учёба. Зелья. Долбаные эссе. ЖАБА. И, может быть, немного Поттера. Малфой прислонился спиной к спинке кровати, вытянув ноги и уронив учебник на колени. На тумбочке горела одна свеча, отбрасывая тёплый свет на его руки и постель. Сцена в классе Флитвика... ха. Он хмыкнул, едва слышно. Внутри что-то защёлкнулось, приятно раздражающее. Поттер сидел за ним, как дикарь, с испорченным настроением и звериным напряжением в плечах. И когда Драко прошептал что-то Панси... ну, он чувствовал этот взгляд. Острый, пронизывающий насквозь. Не злость — злились иначе. Это было что-то совсем другое. Малфой усмехнулся, прикусив костяшку пальца, чтобы не хихикнуть вслух. Даже если Поттер действительно был... ну, по мальчикам... Не то чтобы он собирался разносить это по школе. Хвастаться этим знанием, угождать старшим — всё это умерло вместе с Тёмным Лордом. Тем более, он действительно, по-своему, благодарен Поттеру. За молчание. За спасение. За то, что не позволил им всем сгинуть. Но благодарность — это одно. Всё остальное — другое. И что, если — если — всё это между ним и Поттером не просто глупое напряжение, не просто последствия боёв и спасений. А что-то другое. Что-то, на что не было слов в мире, где всё должно быть правильным, чистым, достойным имени Малфоев? Он не был готов к тому, что те моменты снова всплывут Сегодня он случайно услышал, как кто-то из младших Слизеринцев — кажется, шестикурсник — сказал про старшекурсника из Когтеврана: «Да он, наверное, пид…» Он не договорил. Захихикал. Другой хлопнул его по плечу. И Малфой усмехнулся вместе с ними. Потому что так правильно. Потому что так — безопасно. Он был воспитан иначе. Ему с детства говорили, что нормальность — это чистокровные браки, большие фамильные портреты, дети в мантиях лучших школ. Его отец не говорил о «таких людях» — он морщил нос. Не прямыми словами, но тонко, постоянно, он вбивал в него гомофобию, даже если никогда не называл её так. Драко надел маску в день, когда впервые ступил в Большой зал после войны. Ту, которую от него ждали. С тех пор — не снимал. Он никогда не был честен с собой. Этому не учили. В доме Малфоев честность была уступкой, слабостью, нелепым капризом бедняков. Там учили держать лицо. Тень на лице — и ты проиграл. Честность — роскошь, которой он никогда позволить себе не мог. Драко Малфой — последняя фамилия в списках оправданных. Отмытых. Пощаженных. Ни перед кем не должен был кланяться, кроме как перед собственной совестью. Но совесть — тварь требовательная. Она не отпускала. Он был благодарным, да. Но быть благодарным — значит признать, что тебя спасли. Значит признать, что был слабым. Проще держать спину прямо и говорить «ты мне противен» — когда на самом деле, если бы кто-то протянул руку — он, может, и взял бы её. Просто — не сейчас. Не здесь. Не в этом Хогвартсе, где каждый взгляд слишком громкий, а каждое прикосновение — приговор. Но всё же... любопытство жило в нём. Это правда? Поттер правда... такой? И если да... как далеко он зайдёт? Малфой ухмыльнулся в темноте, откинувшись на подушку. Он чувствовал себя как в шахматной партии, в которой противник сделал первый, неосознанный, но уязвимый ход. И теперь он хотел лишь одного — доиграть.

***

      Следующие недели Малфой специально выбирал себе место исключительно перед Поттером — где бы ни проходил урок. А Панси, как по команде, занимала место рядом. Иногда их головы склонялись друг к другу, иногда она хихикала, прикрывая рот ладонью с перламутровым лаком. И каждый раз Гарри чувствовал, как в нём что-то натягивается до звона, как струна. Сначала он думал, что просто злится. Потом — что ревнует. А теперь… теперь он уже не знал, что хуже. Сегодняшний урок по уходу за магическими существами проходил на свежем воздухе, в саду у опушки Запретного леса. Земля была ещё влажной после дождя, небо затянуто хмурыми облаками. Воздух пах мхом, листьями и слегка гарью — вероятно, где-то в лесу снова шалили кентавры. — Ребята, — начал Хагрид, лицо его светилось от восторга, — сегодня у нас особый гость! Познакомьтесь — крылокоготь! Перед ними стояло существо, похожее на крупного козла, но с гладким тёмным мехом, блестящими как уголь глазами и широкими, полупрозрачными крыльями, сложенными за спиной. Его когти были длинные и острые, но, судя по виляющему хвосту, он был настроен довольно дружелюбно. Поттер смутно помнил, что читал о таких в фантастических тварях. Крылокоготь был родом из Тибета, и в отличие от гиппогрифов, не требовал ритуалов поклона — но отличался капризным нравом и не терпел агрессии. — Вот бы покататься на нём, — выдохнула мечтательно Панси, закусив губу. Драко усмехнулся, не поворачивая головы, только криво повёл уголками губ. Да, было не очень честно и красиво вовлекать в это Паркинсон, но кто виноват, что она влюблена? — Есть ещё столько всего, на чём можно покататься, Панси, — его голос был лениво-насмешливый. — А ты остановила выбор на этом чудище? Гарри не видел выражения её лица — оно было закрыто тёмными волосами — но услышал её смешок. И тут же почувствовал, как резко вдыхает воздух через нос. Достаточно. Плечом он толкнул Малфоя, того слегка повело — может, из-за неожиданности, может, просто притворился, — но Гарри это мало волновало. — Отойди, Малфой. Загораживаешь, — бросил он сквозь зубы, не глядя. Драко дёрнул бровью, но ничего не сказал. Паркинсон хихикнула вновь, а Поттер шагнул ближе к существу, скрестив руки на груди. Он хотел сосредоточиться. Ему нужно было сосредоточиться. Уроки, экзамены, стажировка, помолвка, ведь, возможно, он всё-таки сделает предложение Джинни. Или… хотя бы снова пригласит её на ужин. Она была рядом всё это время. Она заслуживала честности. Уверенности. А он — всё ещё не знал, чего хочет. Флёр, которая уже присылает обои для их будущего дома. Столько всего, что требует внимания. А в голове, вместо всего этого, — этот кретин. С его отборными шуточками, с гладко-зачёсанными волосами, с линией шеи, на которую хочется уставиться дольше, чем можно позволить себе. Гарри даже не пытался скрыть, как заиграли желваки. Он сжал челюсти, как будто это могло удержать внутри весь поток раздражения, растерянности и чего-то ещё, чего он не хотел называть. — ...а если он нервничает, не надо подходить сзади, — вещал Хагрид, демонстрируя, как гладить крылокогтя вдоль спины. Сфокусируйся, Поттер. Просто сфокусируйся. Он заставил себя дышать ровнее, уставившись на существо перед собой. Но даже когда он смотрел на крылья и когти, даже когда слушал голос Хагрида — он чувствовал, как сзади шевелится чужая ухмылка. Это начинало напоминать личную игру. Причём игру, где правила знал только один из участников.