Лиллейная лихорадка

После инцидента с «факом» бар погрузился в неловкое молчание. Йеджи, ничуть не смущённая, села обратно, как будто ничего не произошло. Электронка снова оказалась в её руке — она сделала глубокую затяжку, а потом, как ни в чём не бывало, выдохнула дым вверх, к потолку. — А вы точно не скрытая камера? — слабо пошутил продюсер, почесав затылок. — Это ты свою карьеру пытаешься спасти передо мной? — спокойно отозвалась Йеджи. — Прости, но она давно умерла. — Ого... — прошептала Юри, прикрывая рот бокалом. Черён взглянула на Йеджи с едва заметной улыбкой. Было в ней что-то… освобождающее. Грубое, да. Но по-настоящему честное. И, может быть, именно это ей сейчас нужно было — правду, обёрнутую не в вежливость, а в дерзость. — Ты всегда была такой? — вдруг спросила Черён. — Или это... защита? Йеджи перевела на неё взгляд. Долго молчала. Потом заговорила, тихо, почти шёпотом: — Ты же знаешь ответ. Просто боишься его услышать. Черён вздрогнула. Её зацепило. Словно кто-то сорвал покров, который она сама старательно натягивала на себя каждый день. — Лисёнок... — прошептала Юри, но та не обратила внимания. — Пойдём отсюда, — неожиданно предложила Йеджи. — Мне некомфортно в этом зоопарке. — А куда? — Туда, где никто не спрашивает "почему". Черён поставила бокал. Помолчала. А потом вдруг встала. — Пошли. Юри вскрикнула: — Эй! Лисёнок, ты серьёзно?! Куда вы вообще... — В свободу, — кинула Йеджи через плечо. Дверь хлопнула. Остальные остались в немом шоке, кто-то наливал себе ещё, кто-то переглядывался. Но только Юри, уставившись в дверь, прошептала: — Эти двое... Они же не просто знакомые.

***

Улица встретила их тишиной и прохладой. Неон вывесок отражался в лужах, машина проехала мимо, шины шипели по мокрому асфальту. Йеджи шагала чуть впереди, курила, не оборачиваясь. Черён догнала её, шла рядом, не зная, что сказать.

— Ты часто так уходишь? — спросила она, наконец. — А ты — часто остаёшься? — парировала Йеджи, не сбавляя хода. Они свернули в узкий переулок. Воздух здесь был плотный, пахло дождём, табаком и чем-то сладким — возможно, от кафе поблизости. Свет фонарей падал пятнами, как в старом фильме. — Почему ты такая? — спросила Черён. — Почему ты не такая? — Йеджи остановилась, повернулась. Их взгляды встретились в полумраке. — Потому что я всё ещё стараюсь быть «правильной». — А я уже поняла, что «правильной» быть — значит быть несчастной. Наступило молчание. Черён взглянула на руки Йеджи — одна держала электронку, другая дрожала. Та прятала это за показной дерзостью, но тело не врет. — Ты злишься на них? — осторожно спросила Черён. — Я устала от них. От всего. От ожиданий. От чужих слов. От воспоминаний, которые никто не хочет слышать. И от себя — тоже. Йеджи прислонилась к кирпичной стене. Её голос дрогнул: — Я вечно чувствую, что нахожусь вне. Даже когда рядом кто-то есть. Черён подошла ближе. Рядом, почти вплотную. — Я рядом. Прямо сейчас. Йеджи засмеялась сквозь слёзы, тяжело выдохнула дым. — И что? Скажешь, что понимаешь меня? — Нет. Но хочу попробовать. Тишина снова окутала их. Только где-то вдалеке зазвучала музыка — бар с живой акустикой, наверное. Йеджи вдруг наклонилась вперёд. Лицо Черён замерло в ожидании. Йеджи почти коснулась её губ… Но остановилась. — Если я сейчас тебя поцелую, ты не сбежишь? — А если сбегу — ты всё равно вернёшься. Такая ты, Йеджи. На секунду всё исчезло — и неон, и влажный воздух, и звук далёкой гитары. Только они. Только это чувство — как будто у времени пропал ход. Йеджи всё же поцеловала её. Медленно. Вдумчиво. Не ради игры — ради того, чтобы почувствовать, что она ещё жива. И в этой тишине, в переулке среди бетонных стен, впервые за долгое время она поверила, что ей не обязательно быть сильной.