Эндрю не любит

***

      Эндрю не любит, когда его трогают, но, когда Нил проводит кончиками пальцев по линии его челюсти, он закрывает глаза, чтобы лучше ощущать тактильный контакт.        Пальцы Нила холодные, осторожные, и едва ощутимы на коже. Эндрю чувствует. Эндрю нравится. С каждым разом, с каждым касанием подрагивающих пальцев что-то внутри блондина надламывается. Броню снять хочется. Хочется Нила, этого беглеца, этого лгуна и придурка. Хочется его рук на своем теле, везде, где можно дотянуться; хочется обнять, прижать к себе это глупое, но такое родное создание. Эндрю с ума сходит, когда осознает: он хочет, чтобы Нил был рядом. Он жаждет влажных поцелуев, рваных выдохов и неосторожно громких стонов.        Миньярд уже не тот, потому что кладет голову Нилу на колени, потому что глаза прикрывает, и чуть ли не мурлычет, как кот, когда Джостен после тихого «Дрю, да или нет?» запускает руку в его волосы.        Нил всегда аккуратен, никогда не трогает грубо. Он гладит Эндрю по голове, останавливаясь на затылке, потому что запомнил, чертенок, что Миньярд обожает это. Нил водит ладонью по щеке, поглаживает; он наклоняется, переспрашивая, а потом, получив утвердительный ответ, целует Эндрю в нос, как котенка.       Миньярд распахивает глаза. – Ты что творишь? – спрашивает, агрессивно и резко, чтобы скрыть пылающие от смущения щеки.  – Не похоже, что ты недоволен, – парирует Джостен. – Не похоже, что сегодня ты преуспел в игре в наблюдателя. – Не похоже, что это «нет», – и Эндрю крыть нечем, он снова прикрывает глаза, лежит на коленях своего Нила, и недовольно фыркает, – да или нет, Эндрю? – спрашивает Джостен прежде чем осыпать лицо Миньярда короткими поцелуями.

***

      Эндрю не любит прикосновения. Но на вечере кино в комнате старшекурсников берет Нила за руку. Густая темнота комнаты нарушается лишь светлыми всполохами от экрана телевизора. Никто не видит этого жеста Эндрю. И Миньярд не видит, как до безумия красиво и правильно выглядят их с Джостеном руки, сцепленные вместе замком.        Нил рядом тихонько выдыхает, медленно, неуверенно кладет свои пальцы на руку Эндрю. Миньярд ободряюще сжимает его ладонь, и хватка Джостена становится крепче.       Они сидят в таком положении весь фильм. Кадры мелькают один за другим, события на экране, вероятно, накаляются и близится развязка. Если спросите «о чем был фильм?», Эндрю ответит: «похуй». И это будет правдой, потому что экран перестал существовать, когда пальцы Нила стали поглаживать его руку.        Если спросите Нила «чем кончилась история на экране?», он вам даже не ответит. Не потрудится подобрать саркастичный тон, чтобы высмеять дерьмовый выбор кино или неубедительную игру актеров.        Не ответит, потому что к концу фильма он уснул на плече Эндрю, мягко сжимая его руку в своей.

***

      Эндрю не любит поцелуи. Один парень в колонии пытался поцеловать его, но Миньярд вовремя увернулся, и поцелуй того кретина, чье имя стерлось из памяти в связи с ненужностью, пришелся в щеку. После этого прикосновения остался влажный и противный след слюны, который Эндрю поспешил стереть рукавом.       Когда он встречался с Роландом в подсобном помещении для персонала, ему казалось, что это – лучший вариант из возможных. Однажды он даже пытался поцеловаться, но Роланд был глуп, как дверь: стоило только коснуться его губ своими, как тот начал распускать руки. Поцелуи всегда были навязчивыми или обязывающими к чему-либо. К тому, что Эндрю дать не готов. Поэтому он не любит поцелуи.       Когда несколько месяцев спустя он целует Нила на крыше, он шепчет: «останови меня». Эндрю говорит: «я не буду это с тобой делать». А в его душе отчаянным воплем кричит сердце: «не останавливай меня». Оно стонет: «впервые я готов». Готов отдавать, принимать влажные следы изучающего языка, и… наверное, готов, чтобы кто-то коснулся. Эндрю отстраняется первым, голос своего сердца не слушает, отворачивается.        А потом снова целует Джостена. И еще. И вот прошло столько месяцев, а они целуются каждый день много раз. Много, но все равно недостаточно, чтобы насытиться.        Эндрю не любит поцелуи, но если Нил спросит: «мне остановиться?», Миньярд поцелует первым.        Не потому, что полюбил целоваться. Все для того, чтобы заткнуть этот чертов рот.       Наверное.

***

      Эндрю не любит шрамы. Свои не любит, потому что хранят воспоминания. О слабости, о событиях прошлого, о людях прошлого. Не любит, потому что, глядя на них, чувствует на коже холод лезвия.        И шрамы Нила он тоже не любит. Не любит, потому что его пытали. Джостена ранили, причиняли ему боль, а тот терпел, молча, роняя соленые слезы. Нет, не так: Эндрю ненавидит шрамы Нила. Ну, правда.       Он бережно, почти нежно, целует каждый из них. 

***

      Эндрю не думает о том, чтобы позволить кому-то прикоснуться к себе во время секса. Ему противна мысль о том, чтобы раздеться перед кем-то, не говоря уже о разрешении касаться обнаженной кожи. Другие люди небезопасны. Их цепкие пальцы, как колючая проволока, так и норовят вцепиться в его горло, прижать к дивану и причинить боль.       Эндрю не хочет, чтобы его трогали во время секса.       Но, когда их поцелуи с Нилом становятся слишком страстными, дыхание – прерывистым и тяжелым, а взгляд – затуманенным, Миньярд снимает свою футболку. Он устраивает руки Джостена на своей груди, и ждет.       Тот боится шелохнуться. Вот оно, объяснение.       Почему из всех придурков мира этот придурок особенный?       Потому что он не будет злоупотреблять своей властью над Эндрю. Он переспросит, не нарушит границ и разозлит Миньярда, миллион раз уточняя: «это все еще да?».       Это все еще да, наркоман.       Тело горит от желания прикосновений. И Нил это желание утоляет, трогает нежно, везде где позволено, не преодолевая границ.       А Эндрю заводит, черт, так с ума сводит то, что его кто-то принял таким. С границами, тревожными мыслями в голове. Кто-то, красивый рыжий кто-то, не торопит и не заставляет. И смотрит так, будто бы влюбленно, и смущается иногда.       Эндрю не любит раздеваться во время секса, он не приемлет прикосновений в процессе. Но вот он, обнаженный и сгорающий в огне желания и какого-то непонятного чувства в груди, льнет к рукам Нила.       Эндрю не ласковый и не нежный, но с Джостеном все по-другому. Миньярд касается его мягко, нежно и неспешно, доводя до исступления, заставляя скулить от желания.       Нил, наверно, дурачок, если думает, что Эндрю легко держаться.       Если думает, что Эндрю не хочет также сильно.       Миньярд хочет в сто раз сильнее.       Его тело как раскаленное железо, как натянутая струна. Он сам скоро взорвется от возбуждения. Но медлит.       Потому что он знает, что прикосновение может принести боль.       Потому что он знает, что такое насилие и жестокость.              Потому что он ждет и дает возможность передумать.       Потому что не хочет ранить.       Эндрю не ранит. Не станет автором очередного шрама.       Нил ценит. Он повторяет «да, Эндрю». Он сжимает в объятиях, прижимает Миньярда к себе ногами, чтобы тот не отстранялся. Чтобы Эндрю чувствовал его возбуждение, чтобы Миньярд знал: это не просто «да», не просто нервный срыв. Это «да» в каждом ударе сердца и в каждом вдохе.       Нил подается навстречу, когда Эндрю заполняет его. Джостен стонет, развратно, громко и так красиво. Миньярд не выдерживает. Еще чуть-чуть и он, холодный и безразличный внешне Эндрю, тоже будет стонать в голос. Потому что с Нилом не больно. С ним приятно до мурашек по спине, до подгибающихся коленок.

***

      Тактильность не для Эндрю. Он не фанат телячьих нежностей и не мечтает о том, чтобы чувствовать на себе чужие руки или губы.       Но с Джостеном все по-другому.       Миньярд все еще не мечтает о прикосновениях. Он трогает сам и направляет своего рыжего лиса.       Потому что Нил, его Нил, никогда не пересечет обозначенные границы.       Потому что Джостен доверяет Эндрю больше, чем себе. Потому что проблемный монстр-Миньярд для него – самый безопасный и комфортный на Земле.       Нил, саркастичный и до ужаса догадливый, не догадывается о самом важном.       Джостен боится пересечь границы Эндрю, но границы Миньярда для Нила давно стерты. Их попросту больше нет.       Есть только Эндрю – целиком и полностью, без остатка – влюбленный в рыжую катастрофу.