Case 143

Со Чанбин обладает лицом «идеального будущего зятя» и телом, «которое втрахает тебя в матрас». Хёнджин понял это сразу же, когда Чан познакомил их в его первый месяц в университете. И, по сути, это была его самая первая мысль, когда он увидел, как Чанбин встаёт со стула в баре и улыбается ему. Милое лицо, — подумал он. А затем: тело, как обещание. Конечно, он этого не сказал, особенно учитывая, как Чанбин тут же принялся осыпать его комплиментами, льстить и чрезмерно восхищаться внешностью Хёнджина. Хёнджин старается не быть заносчивым, но… все ведут себя так, когда впервые его видят. Их первый опыт столкновения с его лицом всегда сопровождается разными реакциями, но все они укладываются в один лестный шаблон. В то время Чанбин чётко вписался в категорию «восхищённый и флиртующий», и Хёнджин просто улыбнулся про себя и позволил этому пройти сквозь него. Он приготовился к неизбежному приглашению на свидание или, чёрт возьми, даже предложению руки и сердца, и просто терпеливо ждал. И ждал. И ждал.

***

Чан сразу же «усыновил» Хёнджина и взял на себя роль связующего звена между старыми друзьями и новыми. В этом весь Чан — организатор, лидер, человек, который держит всех вместе. Одним словом, «горячий папочка». Чертовски горячий друг «горячего папочки» был старше Хёнджина не на три года, как Чан, а на два. И хотя Чанбин постоянно осыпал его комплиментами и говорил красивые слова… но на деле не предпринял ни одного шага вперёд. Хёнджин ждал. Но признания так и не последовало. А потом он познакомил Феликса с Чаном, Феликс влился в компанию… и Хёнджин наблюдал, как история повторяется с пугающей точностью. Один. В. Один. Чанбин млел от Феликса, восторженно ахал, стоило тому улыбнуться, осыпал его комплиментами… но всё это казалось механическим, натянутым. Бездушным. Наверное, точно так же, как и с Хёнджином. Чанбин смеялся, рассыпался в похвалах, и Хёнджин ловил себя на том, что всего спустя пару месяцев начинает его ненавидеть — чуть-чуть, капельку, но всё же. «Ненависть» — слишком громкое слово. Чанбин был потрясающим человеком. Хёнджин правда любил его. Но он был… раздражён. Через пару месяцев Минхо, ещё один друг Чана, притащил в компанию Джисона, одногодку Хёнджина и Феликса. Чанбин снова включил свой режим обольстителя — таял от умиления, называл щёчки Джисона «очаровательными», восхищался его музыкальным талантом, а Хёнджин замечал, как «якобы гетеросексуальный» Джисон украдкой разглядывает бёдра Чанбина. И едва сдерживался, чтобы не прокомментировать это вслух. Следующим был Сынмин, которого уже сам Чанбин притащил прямиком из библиотеки. Поначалу он казался тихим, скромным красавцем, но, освоившись, всё больше раскрывал свою игривую натуру. Постепенно он превратился в типичного «раздражающего младшего донсэна», и Чанбин каждый раз с радостью подыгрывал ему. Сынмин доводил его до того, что Чанбин толкал его, ерошил волосы, хватал за талию, за горло, заламывал руки, делал удушающий захват… На это было тревожно смотреть. Всё происходящее становилось очередным подтверждением одного простого факта: Чанбин — мастер поверхностного флирта, большой ребёнок, который ведётся на каждого следующего красавчика. В его глазах никто не был по-настоящему особенным. Никто никогда не выделялся. Спустя год застенчивый, очаровательный Чонин, который присоединился к ним, подтвердил данную закономерность, и раздражение Хёнджина стало расти в геометрической прогрессии от месяца к месяцу. Нет, он не ненавидел Чанбина. Тот был моральным центром их группы, человеком с твёрдым характером и безграничной преданностью. Ради любого из них — в том числе и ради Хёнджина — он был готов на всё. Он любил Чанбина. Но временами… он его дико раздражал.

***

Большинство из них не любят клубы. Минхо и Джисон предпочитают свои уютные киновечера (давайте честно, это свидания, грёбаные свидания) и выходят только если дело касается норэбана. Чан вечно по уши в работе, Сынмин терпеть не может громкую музыку, а Чонин постоянно таскается за Сынмином, как потерянный щенок. (Или всё-таки наоборот?) Только Феликс и Чанбин стабильно принимают предложения Хёнджина сходить потанцевать. И в тот вечер, когда раздражение Хёнджина впервые перерастает в настоящий гнев, именно они втроём отправляются в клуб. Это середина последнего курса для Чанбина, и второго курса для Феликса и Хёнджина, а Чан уже закончил универ. Феликс чуть смущаясь просит Хёнджина сделать пару снимков, чтобы потом «случайно» выложить их в соцсети, где Чан обязательно их увидит. Хёнджин, конечно, охотно соглашается. Клуб забит битком, сегодня пятница, танцпол заполнен студентами и иностранцами. Как обычно, Феликс и Хёнджин только и делают, что отбиваются от назойливых поклонников, тогда как Чанбин, похоже, безмерно рад чужому вниманию. Он улыбается красивой темнокожей девушке, позволяя ей облокотиться на его плечо, принимает один за другим коктейли от низенького белого парня, общается с компанией корейско-американских туристов, чей акцент сразу выдаёт второе поколение. Хёнджин пытается не обращать на это внимания, сосредотачивается на съёмке: сначала делает Феликсу фото, потом переключается на видео, стараясь поймать плавные движения его маленьких бёдер, развевающиеся в свете софитов каштановые волосы. Но выходит плохо. Чанбин всё больше отдаляется, по мере того как вокруг него растёт толпа поклонников — что естественно, он же сам подыгрывает им. Мог бы просто сказать, что пришёл сюда с друзьями, необязательно быть настолько чертовски вежливым. Шлюха. Эта мысль сама по себе проскальзывает в голове Хёнджина, запутавшаяся в алкоголе и раздражении. Стыдная, отвратительная мысль. Недостойная. Если уж на то пошло, он и сам вполне попадает в эту шлюшную категорию — и из-за наряда выбранного на сегодняшний вечер, и в целом из-за своей жизненной философии; сколько раз он позволял какому-нибудь несчастному бедолаге боготворить его член, просто потому что не хотелось дрочить самому? Да, он переборчив, но выбор у него огромный… Даже если он берёт всего пять процентов из сотни, это всё равно чертовски много. Так что, он думает, не ему судить чужую распущенность. Осознание этого обрушивается на него вместе с горячей волной стыда, и он краснеет, краем глаза наблюдая, как Чанбин танцует с той красивой девушкой. Он думал, что он выше этого. — Хёнджин-а? — кричит Феликс, размахивая рукой перед его лицом. Хёнджин моргает, понимает, что давно перестал снимать и просто стоит, чуть покачиваясь в такт музыке, но иначе — застывший. — Ой, прости! Я хорошие кадры сделал, вот… — он показывает Феликсу экран. Они склоняются друг к другу, листая фото, и Хёнджин теряет Чанбина из виду. На минуту. Может, на две. А когда он снова ищет его взглядом, Чанбин уже на другом конце зала. Прижимает девушку к стене. Жадно целует. Что за нахуй. К горлу подкатывает мерзкая, тошнотворная волна, и Хёнджин чувствует, как замирает. Понимает это, осознаёт, но не может пошевелиться. Массивные руки Чанбина охватывают широкую талию девушки, он вытягивается вверх так сильно, как только может, стараясь компенсировать разницу в росте, чтобы ей было удобнее, когда их губы сливаются в поцелуе. Его лица почти не видно — мешает завеса длинных тёмных волос девушки, но по тому, как сжимаются его пальцы, как вдавливаются в её тело, становится понятно, как чертовски хорошо он проводит время. Хёнджин чувствует себя так, словно кто-то влепил ему пощёчину. Он никогда не думал, что Чанбин способен на такое равнодушие. Что может вот так просто исчезнуть, бросить друзей, не сказав ни слова, не предупредив. И если бы не его собственный рост, который выше среднего завсегдатая клуба, он мог бы и вовсе его не заметить, и тогда они с Феликсом могли бы по-настоящему перепугаться. Могли бы запаниковать. Это не просто раздражает, это… приводит в бешенство. Ярость — подходящая реакция на происходящее. Чанбин всегда такой внимательный. Заботливый. Хороший. Но это — беспечно. Бездумно. Грубо. Что-то …тёмное и нездоровое сворачивается внутри. — Где Чанбин? — Хёнджин наклоняется к уху Феликса, стараясь перекричать музыку, его глаза распахнуты. Феликс моргает, растерянно оглядываясь по сторонам. — Ч-что?.. Он же только что был тут! — он встаёт на носочки, пытаясь разглядеть друга, но даже так не может его найти. Или, возможно, его личный радар Чанбина настроен не так тонко, как у Хёнджина. — Надо найти его, — коротко роняет Хёнджин и тянет друга к бару. Стена, к которой прижат Чанбин, совсем рядом. Толпа либо чувствует напряжение Хёнджина и инстинктивно расступается, либо получает лёгкий толчок от парня, который слишком красив, чтобы на него сердиться. Так или иначе, дорога перед ним свободна. Карма вознаграждает его за мудачество, что, конечно, не очень хорошо для тогдашнего-двадцатилетнего Хёнджина. Дурной знак. Они с Феликсом буквально врезаются в Чанбина и его девушку, и, к злорадному восторгу Хёнджина, именно Феликс отдёргивает его от неё, распахнув глаза, полные тревоги. Он мягко, но укоризненно смотрит на Чанбина, блещет своими огромными, как у бэмби, глазами и с укором говорит, как они волновались, и что Чанбину не стоит так делать снова. Чанбин смущён, пристыжен, и он раскаивается. И что-то внутри Хёнджина торжествующе расправляет крылья. Он смотрит, как тот бормочет извинения, и думает: вот так-то. Унижайся. Снаружи же остаётся невозмутимым, складывает руки на груди — небрежно, но намеренно. Даже в какой-то момент лениво разглядывает ногти. После этого Чанбин больше их не оставляет — ни в тот вечер, ни в другие, хотя со временем их клубные выходы становятся всё реже. Но вот что странно: как только Хёнджин познаёт вкус гнева, то обнаруживает, что он начинает приходить всё легче. Теперь, вместо раздражения, последующие проступки Чанбина раз за разом вызывают в нём ярость. Снова и снова. Создавая бесконечный, порочный круг. Из которого не находится выхода.

***

Их первая настоящая ссора случается в день выпуска Чанбина. Он поступил в университет только чтобы успокоить родителей, а сам всё это время ждал момента заняться тем, что действительно любил — продюсированием музыки. Уже несколько лет он занимался этим на любительском уровне, но так и не решился подойти к делу всерьёз. Он не собирался продолжать работать по своей специальности в области коммуникаций и едва сумел сдать выпускные экзамены — не из-за недостатка ума, а из-за полного отсутствия стараний. Хёнджин считал, что это неважно, если после выпуска Чанбин наконец сосредоточится на музыке и начнёт относиться к ней серьёзно. Только в день выпуска друзья узнают, что Чанбин позволил родителям надавить на него и согласился на работу в сеульском офисе компании своего отца. — Это не та работа, которая оставит тебе хоть немного свободного времени для музыки! — упрекает Хёнджин. — Ты будешь слишком занят! Чанбин стискивает зубы. Обычно дружелюбный, он мгновенно закрывается — тема родителей и карьеры всегда была для него больной. — У меня сейчас нет другого выбора, — вздыхает он. — Он обещал, что через два года я смогу уволиться. — Два года? Вся компания окружила его возле корпуса социальных наук — уже после церемонии, но ещё до того, как родители увели его на праздничный семейный ужин. В руках Чанбин всё ещё сжимает свернутый в трубочку диплом. — Это компромисс, — отвечает он Хёнджину. — Это отговорка, — парирует тот. В глазах Чанбина вспыхивает огонь, и Хёнджин вспоминает все те моменты, когда Сынмин с лёгкостью доводил его до грани, после которой следовала «физическая расправа». И вдруг чувствует возбуждение. Он знает, что остальные наблюдают за ними, возможно, даже понимают, что его дрожащий выдох — это не страх, а предвкушение, но не может себя остановить. Его привычная злость на Чанбина наконец находит выход, чёртов предохранительный клапан срывает за одну секунду. — Ты не понимаешь, Хёнджин-а… — Я понимаю одно — ты ведёшь себя как трус. Это срабатывает. Чанбин делает шаг вперёд, и вот теперь он действительно зол. — Это не трусость, это взрослая жизнь! — Откладывать исполнение своей мечты — это не взрослая жизнь, Чанбин-хён… — Компромиссы — это то, что делают взрослые! Это всего два года моей жизни! — Вот именно! Два года — это дохрена времени, почему ты не можешь хотя бы признать это? Напряжение между ними пульсирует, воздух будто искрит, и для остальных здесь просто нет места. Только они двое. У Хёнджина гулко стучит в висках, он стискивает зубы, пытаясь сохранить спокойное выражение лица, не выдать того, что творится внутри. Почти хочется рассмеяться — этот жар слишком приятно обжигает. — То есть ты хочешь, чтобы мне стало ещё хуже, так? — Я хочу, чтобы ты наконец признал, что чувствуешь, и что-то с этим сделал! — И что именно, по-твоему, я должен сделать? — Добиваться того, чего ты действительно хочешь! Вместо этих грёбаных лет ожидания… — Ребята, ребята! — раздаётся громкий шёпот Джисона, и напряжение резко спадает. Хёнджин тяжело дышит, осознавая, что оказался гораздо ближе к Чанбину, чем был в начале спора. Он оборачивается за движением руки Джисона и замечает родителей Чанбина — они уже почти рядом, почти в пределах слышимости. Хёнджин поспешно опускает голову и прячется за спины друзей. Когда приходит время знакомства, их представляют одного за другим, и он вежливо улыбается. А потом и вовсе искренне смеётся, когда Чанбин, явно не в первый раз, называет его своей «будущей женой, Хёнджином». Вся острота только что произошедшего окончательно растворяется к тому моменту, как Чанбин, помахав на прощание, уходит с родителями, а Хёнджин получает взгляд в стиле «уже простил и забыл». К несчастью, Хёнджин больше никогда не забудет тот прилив адреналина. Так начинается новая глава их отношений. Худшая.

***

С той самой ссоры прошло три года, и споры действительно стали для них чем-то обыденным — частью привычного общения, почти ежедневным ритуалом. Остальные только пожимают плечами: «А, Хёнджин и Чанбин снова поссорились. Должно быть, сегодня вторник». Между ними всегда витает напряжение — оно копится, нарастает, словно вода в чайнике, который вот-вот закипит, но так и не переходит точку кипения. Вечно остаётся где-то на грани. И Хёнджин совсем не делает их отношения лучше и проще. Объективно, он лишь усугубляет ситуацию, и более того, прекрасно осознаёт это. Стыдно говорить такое о ком-то, кого считаешь своим другом, но иногда Хёнджину кажется, что Чанбин делает его ещё более дерьмовым человеком. Или, по крайней мере, вытаскивает наружу всё самое худшее. Самый ироничный парадокс в том, что Чанбин — надёжный, умный, эмоционально зрелый парень. Но почему-то именно рядом с ним в Хёнджине просыпается всё самое низменное: собственнические замашки, раздражительность, манипулятивность. И самый яркий, самый свежий пример этого — Дело №1: случай с Ким Мёном. — Эй, Хёнджин, можно спросить? — говорит Мён, пока они растягиваются. Он невысокий, миловидный парень, тоже танцор. Хёнджину он нравится — лёгкий в общении, дружелюбный, хотя близкими они никогда не были. Обычно во время разминки они болтают о пустяках, и Феликса часто ставят с ним в пару из-за почти одинакового роста. — Конечно. — Минхо беспощаден, когда дело касается растяжки. Настоящий диктатор. Первые двадцать минут занятий — чистая пытка, а если хочешь место в центре номера, придётся тянуться, пока связки не станут пластилином. (Он, кстати, сам так сказал на прошлой неделе — именно этими словами.) Так что времени у них предостаточно. — Что случилось? Хёнджин тянет ногу, закидывая её выше, машинально повторяя за Феликсом, который занимается неподалёку. Но тот их не слышит, и сам Мён ведёт себя странно — говорит тише, чем обычно, будто бы по секрету. — Тот парень, которого ты выкладывал на днях… с руками… Как его зовут? Хёнджин чувствует, как напрягаются мышцы бёдер. — Какой парень? — спрашивает он, как будто ни хрена не понимает. — Ну, я надеялся, что это ты мне расскажешь, — Мён хихикает, меняя позу. Когда он улыбается, то немного напоминает Хан Джисона — тот же врождённый шарм, та же лёгкость, с которой он располагает к себе людей. Только в отличие от этого ходячего хаоса, Мён давно не скрывает свои предпочтения. — Вы были в кофейне, кажется? В кадре только половина его лица, но если остальная половина такая же, как нижняя часть… — Аа, ты про Чанбина? — Хёнджин делает вид, будто только сейчас понял, о ком речь. — Думаю, ты его знаешь… Он встречался с сестрой Черён. Чанбин встречался с Онной всего пару недель несколько лет назад (Хёнджин всё это время чувствовал себя старухой в менопаузе, ужасные были времена), но Чанбин несколько раз забирал её с танцевальных тренировок, потому что он джентльмен до мозга костей. — С сестрой, да? — Мён хмыкает с едва скрываемым ожиданием. В глазах светится надежда — что ж, он сам бисексуал, так что логично надеяться (и не безосновательно), что Чанбин тоже. — Десять минут! — громкий голос Минхо прерывает разговор, напоминая, что пора закругляться с растяжкой. — Я жду. На Хёнджина вдруг находит неприятное озарение. Он кладёт руки на плечи Мёна — они уже, чем у Джисона, — и плавно разворачивает его в другую сторону. В сторону их преподавателя. — Слушай, а почему бы тебе вместо Чанбина не попробовать с кем-то, о ком мы точно знаем, что он свободен и интересуется парнями? Пока Мён переводит взгляд на Минхо, Хёнджин не сводит глаз с него самого. В нём определённо есть ряд сходств с Джисоном. Это жестоко — надеяться, что Минхо сможет разглядеть что-то особенное в милом, родившемся и выросшем в Гимпо, таком же задроте-анимешнике, как он сам, студенте-танцоре Мёне. Джисон уже четыре года разглагольствует, что он — «Лучший Друг Натурал» Минхо; с самого первого дня знакомства он твердит, что они — ключ и замок, кусочки пазла, идеально подогнанные шестерёнки. Четыре года односторонних отношений без единого намёка на развязку. Либо Минхо и Мён окажутся идеальными друг для друга и будут счастливы до конца своих дней, либо…либо всё это запустит цепочку осознаний в голове Джисона, и он наконец-то услышит самого себя, когда произносит «Минхо — моя родственная душа» с такой нежностью, что Хёнджина тянет блевать. Это ведь не подло, просто мягко перенаправить интерес Мёна. К тому же, Минхо — охуенно горяч. И всё, что нужно сделать Хёнджину, это просто ткнуть пальцем в его сторону. Мён всё ещё смотрит. — Но он наш препод, — шепчет Мён, но на лице проступает очаровательная улыбка. — Я знаю. Горячий, да? Мён не отвечает, но его покрасневшие уши говорят сами за себя. Феликс пододвигается ближе, больше не в силах терпеть и оставаться в неведении. — О чём вы? — спрашивает он нетерпеливо. — Мы тут обсуждаем, что Мёну стоит пригласить Минхо на свидание, — бормочет Хёнджин, переключаясь на финальную растяжку икроножной мышцы («Если не знаешь название мышцы, обязательно её потянешь», любит говорить Минхо). Феликс ахает, восторженно хлопая в ладоши. — О Боже, да? Это гениальная идея! Мён краснеет ещё сильнее, украдкой бросая на Минхо очередной взгляд. — Думаю, ничего страшного, если я попробую. Хёнджин важно кивает. — Конечно! Дерзай, мы за тебя болеем!

***

Хёнджин снова и снова уходит от последствий своих дерьмовых поступков. Поэтому его единственная мотивация не совершать их… должна быть врождённой моралью. Ну, то есть она же должна быть, верно? Эта естественная потребность не быть куском дерьма. И Хёнджин вполне себе считал, что у него такая имеется. До поступления в университет. Но рядом с Со Чанбином его моральный компас словно сходит с ума. Как это обычно бывает с компасами, когда рядом магнит. Но это не значит, что он не чувствует себя ничтожеством, когда видит выражение лица Джисона на следующей неделе в баре; семеро из них (за исключением Чана, который работает) столпились за своим обычным столиком. — О ком речь? — спрашивает Джисон буквально через секунду после того, как Хёнджин и Феликс упоминают имя Мёна при разговоре с Минхо. Джисон только что оборвал Сынмина на полуслове, и сам выглядит таким…. напуганным. — Почему он вообще думает, что у него есть шансы? Я могу… — Он симпатяжка с красивой талией, который мечтает, чтобы Минхо оттрахал его так, чтобы до следующей недели не очухался, — перебивает его Хёнджин, многозначительно глядя на Джисона. Он уверен, что Джисон только собирался предложить отшить этого Мёна от имени Минхо. — А ещё, очевидно, он хочет встречаться с Минхо. — А, Мён — это тот, у которого талия? — Минхо слегка склоняет голову набок. — Хм. Он и правда милый. Джисон замирает. И вся эта буря эмоций на его лице окончательно отбивает у Хёнджина желание пить сегодня вечером. Он искренне верит, что Минхо пошло бы на пользу начать с кем-то серьезно встречаться, а Мён очень милый парень, с твердым характером, и в чём-то правда идеально подходит Минхо (за исключением того, что не является Хан Джисоном, но это уже не его вина). Хёнджин должен бы радоваться, что Минхо заинтересовался, но, глядя на выражение Джисона, он ощущает себя человеком, который только что в упор застрелил милого маленького лесного зверька. — Так ты знаешь, кто это? — голос Джисона дрожит. — Он же твой ученик, конечно, ты его знаешь. — Хёнджин говорит Минхо, стараясь заглушить внутренние голоса, называющие его бессердечным, хладнокровным убийцей. — Нас в классе всего двадцать, хён. — Он по уши в тебя влюблён, — Феликс ободряюще улыбается. Он с самого начала искренне и воодушевлённо поддерживает эту затею. Минхо смотрит на Джисона, и внезапно его сдерживаемое напряжение сменяется дрожащим смехом. — Ах, чаги-я, — вздыхает он, откидываясь на спинку стула и прижимая руку к груди. — Я думал, это я твой бойфренд? Зачем тебе новый? Глаза Минхо весело прищуриваются, и вот оно — его выражение «я влюблён в своего лучшего друга», полное и нежности, и безнадёжности одновременно. — Не слушай его. — Хёнджин слышит свой голос и бросает на Джисона свирепый взгляд. Хёнджин, по крайней мере, осознаёт, что порой бывает манипулятивным, а вот Джисон делает это неосознанно, просто это его природа. И этим он окончательно запутывает чувства Минхо. Хёнджин тут же включает свои фирменные бэмби-глазки и смотрит на Минхо. — Это может быть серьёзно, ты должен дать ему шанс. Джисон надувает губы, тычет Минхо в плечо и тянет жалобное «Хён», но Сынмин, наконец, снова отвлекает его, и Феликс тут же перехватывает внимание Минхо. Хёнджин украдкой бросает взгляд на Чанбина, который на удивление молчалив в этот вечер, и чувствует укол удовлетворения, когда замечает, что тот пялится в его глубокий V-образный вырез. Тишина с его стороны — верный признак того, что он под впечатлением. Чанбин просто физически не способен глазеть на Хёнджина и разговаривать одновременно (он вообще не умеет делать два дела сразу). И, разумеется, пока Хёнджин наблюдает за ним, Чанбин награждает его медленным миганием и каким-то затуманенным, потерянным взглядом. Это не особо облегчает чувство вины, но, несомненно, доставляет удовольствие. — Хён, — мягко и рассудительно говорит Феликс. — В чём риск? Попробуй, а если ничего не получится, просто не встречайся с ним больше. — Я веду у него занятия, — напоминает Минхо, приподняв брови. — Я буду его видеть после. — Всего четыре месяца! А после шоукейса вы почти не будете пересекаться, так что в реальности это даже меньше — где-то два. — Феликс кладёт свою маленькую ладошку на внушительный бицепс Минхо. — Если он наберётся смелости и пригласит тебя, ты ведь скажешь «да», да? — Сказать «да» на что? — Джисон хрипло выкрикивает. Слишком громко. Разговор мгновенно сходит с рельсов, но в итоге заканчивается неожиданно: Минхо не даёт категоричного отказа. Может, это даже пойдёт ему на пользу. Вполне возможно, что Хёнджин только что оказал ему услугу.

***

Однако в ту ночь карма его всё-таки настигает. Видимо, преступление было слишком вопиющим, чтобы сойти ему с рук. Позже, когда оставшиеся в строю перебираются в норэбан (Сынмин и Чонин ушли пораньше), Джисон оказывается пьяным в стельку и оседает прямо на коленях у Минхо. Двигается неуклюже, будто пытается в него влиться. Или хотя бы потереться о его бедро. Хёнджин замечает мученическое выражение лица Минхо и чувствует себя оправданным: ему действительно нужно вытащить друга из этого бесконечного хаоса их непонятных отношений… Пока не становится очевидно, что они должны доставить пьяного Джисона домой, и святой Чанбин, как всегда, жертвует своими мускулами, чтобы сделать это. — Вот так, вот так, Джисони… — Чанбин-хён, подожди… — скулит Джисон, когда Чанбин поднимает его на ноги, словно он ничего не весит. Джисон маленький, но плечи, руки, грудь у него крепкие. Вот только на фоне Чанбина кажется, что он набит перьями. — Давай-ка отвезём тебя домой, Джисони, — вздыхает Чанбин, обхватывая Джисона за талию. Звучит куплет Хёнджина, но он напрочь забывает о песне, наблюдая, как Чанбин тащит за собой Джисона. — Я отведу тебя, пошли. Хёнджин также забывает убрать микрофон от губ, когда говорит: — Возвращайся, когда довезёшь его, Чанбин-хён. Фраза звучит неожиданно громко, разносится эхом по маленькой комнатке караоке, утопающей в пёстром мелькании огней. Музыка на фоне кажется раздражающе громкой, безобразной. Почему они вообще выбрали эту дурацкую песню? — Может, я останусь, прослежу, чтобы он был в порядке, — вздыхает Чанбин. — Я напишу тебе. И они уходят, оставляя в кабинке лишь троих. Феликс грустит по Чану, а Минхо явно погружён в свои мысли, поэтому это Хёнджин тот, кто выводит их прочь и расплачивается. А после он следит за тем, чтобы все благополучно добрались до дома (В случае Феликса это буквально означает довести его до кровати — они ведь живут вместе.) Однако в ту ночь Вселенная говорит с ним предельно чётко: ты можешь испытывать судьбу, но если переступишь черту — придётся расплачиваться. Меньше времени с Чанбином ощущается хуже, чем пощёчина, и Хёнджин проглатывает своё разочарование и принимает это к сведению.

***

Изначально они с Феликсом планируют устроить его уютный день рождения у себя дома. Их квартира чаще всего становится местом встреч — просто из-за удобного расположения и достаточного пространства (у Чана квартира больше, но он живёт слишком далеко). Но за три дня до праздника их старый, измученный временем кухонный кран окончательно выходит из строя, и управляющая компания разводит руками — починить до дня Х не успеют. Они моют посуду в своей крошечной ванной, но мероприятие на восемь человек, множество еды, алкоголя и торт — это уже слишком. К тому же на полу кухни постоянно скапливается лужа, и Феликс уже успел один раз на ней поскользнуться. мы можем попросить Джисона или Сынмина? их студии меньше но зато живут рядом нас ведь всего 8 да? Но у Хёнджина возникает другая идея, и он сразу делится ею с Феликсом. Как и всегда, его драгоценный Ликси поддерживает его мгновенно. — Мы можем отпраздновать мой день рождения у тебя? Чанбин моргает, глядя на него через экран. Хёнджин застал его в зале, что неудивительно, Чанбин там чуть ли не круглосуточно, но он удивлен, что Чанбин вообще ответил на видео-звонок. Обычно он отклоняет видео и просто подключается через наушники, но Хёнджин не жалуется. Это позволяет ему разглядеть капли пота, сбившиеся в кудрявых прядях Чанбина, а заодно и хорошенько рассмотреть его плечи, наполненные после тренировки. Они напоминают Хёнджину, что его самого уже давно не наполняли по полной программе… — Конечно, — отвечает Чанбин без раздумий. Потому что он в самом деле замечательный и самый лучший. Ну, за исключением тех моментов, когда доводит Хёнджина до белого каления, заставляя с ним спорить. — … А почему? Хёнджин обречённо вздыхает, добавляя в голос немного драмы. — Нас с Феликсом вот-вот вышвырнут на улицу. Квартира непригодна для жизни. Чанбин тут же озадаченно хмурится и придвигает телефон ближе к лицу. — Подожди, серьёзно? Вам нужно где-то пожить? Отказ на секунду застревает в горле Хёнджина, когда он смотрит на маленького обеспокоенного Чанбина, тяжело дышащего через экран. Он понимает, что не может и не должен принимать это предложение. Но в эту секунду желание настолько сильное, что он просто не в силах произнести слово «нет»… Вместо этого в голове моментально рождается ряд сомнительных, токсичных идей: уговорить Феликса подыграть ему, соврать Чанбину, что всё куда хуже, чем есть на самом деле… А может, даже намеренно усугубить ситуацию? Насколько сложно сломать трубу так, чтобы затопило всю квартиру? Самую малость? Лишь бы затащить себя и Феликса в Чанбинову уютную однушку и зависнуть там как можно дольше, оставаясь рядом. — Х-хён, я преувеличил, — наконец признаётся он, смущённо отводя взгляд. Лицо пылает. — У нас просто сломалась мойка, а когда её починят — неизвестно. — А, — с облегчением улыбается Чанбин. Хёнджин в этот момент хочет ущипнуть его за обе щёки, как он делает это с Джисоном. Но, наверное, даже сильнее. — Тогда ладно, конечно. Отпразднуем у меня, Хёнджинни. Всё что угодно для моей прекрасной жены. Хёнджин давится слюной и с трудом притворяется, что просто кашляет. Чанбин периодически называет его «женой», но обычно при свидетелях — ради шутки, чтобы все посмеялись. — Если я твоя жена, то где моё кольцо? — парирует он, надеясь, что телефон не передаёт дрожь в его голосе. Чанбин тут же подыгрывает: — Что ты хочешь, дорогой? Бриллиант? Рубин? Сапфир? Хёнджин делает вид, что оскорблён: — А почему не всё сразу? Я что, недостаточно красив, я не заслуживаю того, чтобы получить несколько украшений? — О, к-конечно, ты заслуживаешь всё! — поспешно восклицает Чанбин, но смеётся. Смеётся, потому что они просто дурачатся. — Я достану тебе всё! Даже изумруды! — Вот так-то лучше, — Хёнджин фыркает, но улыбается лишь внутренне, не позволяя улыбке выдать себя. — Ну а пока можешь сказать остальным, что твой день рождения будет у меня. — Хах. Ладно. С-спасибо, хён. — Не за что. Чанбин возвращается к своим делам, а Хёнджин, выдохнув, кладёт телефон. Он надеется — эгоистично, конечно, — что вселенная вознаградит его за эту честность. Ведь он мог бы быть куда более коварным.

***

Чан приносит дорогое соджу, и Хёнджину исполняется двадцать четыре — вполне веская причина позволить себе немного перебрать. Не так сильно, как его обожаемому Феликсу, но, пожалуй… он может занять почётное второе место. Дети вдруг дружно затягивают удивительно стройное «Happy Birthday» (разумеется, под предводительством Джисона), и когда перед ним ставят искусно испечённый, красиво украшенный торт, Хёнджин даже не замечает, что свечи на нём так и остались не зажжёнными — все просто забыли. Он узнаёт этот особенный завиток глазури и, глядя на Феликса, чувствует, как что-то щекочет глаза. — Ты приготовил его для меня? — спрашивает он. Феликс, должно быть, снова рискнул поскользнуться в этой злополучной луже, чтобы испечь торт у них в духовке, пока Хёнджин весь день пропадал на занятиях. — Клубнично-ванильный, — Феликс ярко улыбается. Пытается зажечь свечи, но вместо этого чуть не поджигает собственные рукава, к счастью сообразительность Чана, и его ещё более быстрая реакция, спасают Феликса от пожара. Феликс поднимает на него взгляд и вздыхает, ресницы трепещут, и весь он миниатюрный, восхищенный и влюблённый. — Мой герой! Чан краснеет, а Хёнджин закрывает глаза и, загадывая желание, просит, чтобы его лучший друг получил всё, о чём мечтает. Затем задувает свечи. Остаток вечера становится… немного хаотичным. Джисон снова оказывается пьяным у Минхо на коленях, только теперь спиной к нему, драгоценный Феликс висит на Чане и лениво гладит его по руке. Чонин развалился на подушке прямо на полу. Сынмин сидит между Хёнджином и Чанбином и в кои-то веки, на удивление Хёнджина, не создаёт проблем, не задирает и никак не провоцирует Чанбина — или, по крайней мере, так кажется, пока он не указывает на Феликса и Чана, переплетённых, словно котята, и не бросает: — Феликс снова забирает всё внимание старика. — И начинается другой вид хаоса. Чонин хмурится — впрочем, как и всегда, когда Сынмин уделяет внимание кому-то ещё. — Ты говоришь, что ты хочешь пообниматься с Чан-хёном? — спрашивает он. Собственнические нотки в голосе Чонина по отношению к Сынмину всегда казались Хёнджину чем-то вроде права владения. Их динамика вообще довольно любопытная, он часто задумывается… — А кто бы не хотел? — отвечает Чанбин. И тут внимание Хёнджина полностью переключается обратно на происходящее. — Он такой крепкий и горячий, идеальный для обнимашек. — Добавляет Чанбин так, будто констатирует очевидное. Как будто знает это по личному опыту. — Ты что, регулярно обнимаешь его? — Хёнджин задаёт вопрос ещё прежде, чем осознает, что его рот двигается. — Откуда ты это знаешь? — Мы с Чаном раньше жили в общежитии через стенку, — Чанбин пожимает плечами и ухитряется выглядеть при этом невинным и совершенно искренне озадаченным. — Ты же знаешь. Постоянно ходили друг к другу. — Чтобы обниматься? — Учиться! А обниматься… ну, иногда потом. Пол под Хёнджином будто проваливается. Перед глазами встаёт картина: Чанбин и Чан… Чан — красивый, талантливый, коллега-музыкант… — Я тоже обнимался с Чан-хёном, — подхватывает Минхо. — И соглашусь с Чанбином, он тёплый и мягкий. Джисон тут же встревает, и Хёнджин чувствует, как его ярость только разгорается, растёт, захлёстывает с новой силой, пока разговор окончательно не теряет форму. Обвинения летят во все стороны (как будто его невинная попытка чмокнуть Чонина вообще имеет хоть что-то общее с этим!), и спор резко переходит в обсуждение того, какой жест на самом деле более интимный. — Чтобы внести ясность, объятия могут быть интимнее, чем поцелуи, — Чанбин громко заявляет. — Что тебе лёгкий чмок по сравнению с контактом всего тела? Хёнджин, который, к слову, с этим согласен, наконец-то видит возможность вернуть этот дурацкий разговор в нужное русло. — Значит, я прав! — Он перегибается через Сынмина, чтобы ткнуть Чанбина в грудь обвиняющим пальцем, отчего Сынмин недовольно поднимается с дивана и уходит, забирая с собой подушку, чтобы плюхнуться рядом с Чонином. Хёнджин даже не замечает. — Чего это ты постоянно обнимался с Чан-хёном? — Не «постоянно»! Просто иногда, если засыпали вместе… Что за нахуй. — Ты спал с ним? Чанбин чуть дёргает плечами, будто становится в защитную стойку: — Это был просто сон, Хёнджин-а! Хёнджин подаётся вперёд, сокращая расстояние, чтобы можно было кричать на него ещё эффективнее. В жилах шумит кровь. — Ты серьёзно хочешь поговорить о том, насколько интимно спать с кем-то? Это же высшая степень близости! — Спать рядом с кем-то можно и совершенно платонически! — выкрикивает Чанбин. — В этом вообще нет ничего такого! — Ничто из этого не звучит платонически! — Но я говорю тебе, что это было так! — теперь Чанбин сам наклоняется ближе. — Вы же с Феликсом тоже постоянно обнимаетесь! Что ты скажешь на это, а? — Это другое! — Чем это другое? И снова и снова, напряжение только нарастает, закручиваясь в спираль, сильнее, выше, нервы Хёнджина на пределе, в груди нарастает пульсирующее желание просто… выместить всё это, выплеснуть разом, позволить этому наконец взорваться… Но ничего не взрывается. Оно никогда не взрывается.

***

— Господи, только глянь на них. Позже голос Чонина выдергивает Хёнджина из того транса, в который он погружается, когда между ним и Чанбином начинается настоящий пожар. Он наконец осознаёт, что Чан и Феликс уже ушли, а ситуация с Джисоном и Минхо… окончательно скатилась в хаос. До той точки, что без вмешательства уже не обойтись — опять и снова — и Джисона придётся отводить домой. Хёнджин надеялся (как оказалось, наивно), что раз они все в квартире Чанбина, тот хотя бы на этот раз не вызовется добровольно отвести Джисона, но нет — он просто обязан быть героем и сделать это. Сынмин уходит с ними, так как он практически сосед Джисона, но его физической силы явно не хватит, чтобы тащить того в одиночку. Так что они уходят втроём, оставляя в квартире Чонина, Минхо и Хёнджина. Они молча принимаются за уборку, и только тогда Хёнджин узнаёт, что Феликс, к счастью, на самом деле никуда не уходил. Он просто завалился в комнату Чанбина подремать. Когда с самым страшным разгромом и уборкой покончено (а Чанбин, конечно же, имеет посудомоечную машину, потому что его семья просто неприлично богата), Хёнджин прощается с друзьями, обнимая их, и на цыпочках отправляется проверить Феликса. Феликс лежит жалким маленьким комочком на широкой кровати Чанбина, свернувшись на боку и, как выясняется, вовсе не спит. Он плачет. — Ликсиии… — мягко тянет Хёнджин, садясь рядом и откидывая с его лица светлые окрашенные пряди. — Детка, что случилось? — Я… — он судорожно сглатывает, по лицу текут крупные пьяные слёзы. — Я всё испортил… Я так его хочу… но, наверное… я зашёл слишком далеко… о-он ушёл… Хёнджин гладит его, нежно касается, а сам в это время думает о близости. О том, каким же идиотом он был раньше — конечно, платоническая близость тоже прекрасна. Это просто Чанбин сводит его с ума. — Хочешь обнимашки, Ликси? Феликс молча всхлипывает и кивает, и Хёнджин уже собирается устроиться у него за спиной, но Феликс качает головой и толкает его так, чтобы он лёг перед ним. — Я хочу быть большой ложечкой, — бормочет он и заключает Хёнджина в крепкие объятия. Феликс просто обожает цепляться за людей и перетаскивать их, словно игрушки, и Хёнджин не может не предложить ему себя вместо обнимательной подушки. Он смиряется со своей судьбой, мягко улыбаясь.

***

Чанбин возвращается примерно через час, и к этому моменту Феликс действительно засыпает. Как только Хёнджин слышит короткие сигналы ввода кода на двери, он осторожно высвобождается из его объятий, чтобы не напугать Чанбина. — Хён. Чанбин всё равно немного вздрагивает. — О, привет, — он улыбается, когда видит Хёнджина, даже несмотря на то, что в последний раз, когда они обращались друг к другу, это были крики. Они оба научились справляться с этим, но Чанбин всегда преуспевал в этом лучше, чем Хёнджин. Чанбин лучше Хёнджина во всём. — Было так тихо… Я подумал, что вы все ушли. — Ликси рыдал, пока не уснул у тебя в постели. Прости, — он прикусывает губу. — Там …эээ… я почти уверен, пятно от слёз и соплей на твоей подушке. Чанбин мило морщит нос, но явно не сердится на Феликса. — Ох. Это из-за Чана? Хёнджин тяжело вздыхает. Они уже говорили об этом раньше. — … Да. Ты видел, что случилось на маленьком диване? Я пропустил. — Я … тоже. — Они оба были слишком поглощены своим спором. Невысказанные слова повисают в воздухе. Хёнджин мгновение колеблется, не зная, что сказать дальше. Он не хочет оставлять Феликса одного, но и будить его после того, как тот наконец успокоился, тоже не хочет. — Ты….хочешь остаться? Вы оба? — Чанбин прочищает горло. — Вы можете поспать у меня на кровати, а я лягу на диван. — Ни за что, это же твоя квартира. — Следующие слова даются ему куда труднее, чем он готов признать, но он всё же добавляет: — Т-ты спи с ним. Не надо, думает он. Не надо, но… — И уложить тебя на диван в твой же день рождения? Ни за что. — Чанбин фыркает, направляясь к шкафу в углу гостиной, встаёт на цыпочки, пытаясь дотянуться до большой коробки на самой верхней полке, явно слишком высокой, чтобы снять её без табурета. Хёнджин идёт к нему, с тёплой усмешкой наблюдая за его попытками. — Я-я достану тебе одеяло, и… чёрт! Хёнджин бросается вперёд как раз в тот момент, когда коробка срывается вниз, едва не рухнув прямо на голову Чанбина. В итоге он оказывается прижатым к его спине, руки подняты вверх, удерживая тяжёлую коробку. Скорее всего, в ней постельное бельё, но Чанбин резко оборачивается, его глаза широко распахнуты от удивления, и в этот миг Хёнджин чуть не портит всё. Он едва не роняет коробку на пол, едва не хватает его за воротник, едва не прижимает к стене, чтобы поцеловать до головокружения. … Но он не целует. За все эти годы он слишком хорошо научился не целовать Чанбина. — Спасибо, — говорит Чанбин, чуть улыбаясь своими маленькими губами. — Ты спас меня. Хёнджин ставит коробку на пол и открывает её, вслепую перебирая незнакомое постельное бельё, будто понимает, что делает. — С одним грустным алкашом я ещё справлюсь. Или с тем, кто в отключке. Но не с двумя сразу, — бурчит он. — Хёнджин-а, просто признай, что ты такой же храбрый и отважный, как и чертовски красивый! Чанбин хлопает его по плечу (ай) и тут же опускается на колени рядом, пресекая его бесполезные попытки разобрать бельё. — И выходи уже за меня замуж! Упрямые губы Хёнджина снова норовят расползтись в улыбке, на которую он не давал разрешения. — Заткнись, — фыркает он. Чанбин вытаскивает одеяло и пару наволочек. — Нет. Он идёт к диванам и начинает застилать меньший из них. — Зачем ты это делаешь? Я же высокий, мне нужен большой. Чанбин кивает. — Я займу маленький, а ты — большой, а Ликси дадим нормально выспаться, идёт? Он бросает взгляд на Хёнджина, по-прежнему такой добрый, такой заботливый. Хёнджин опускает плечи в поражении… хотя, может, и в облегчении тоже. — Устроим пижамную вечеринку в гостиной? — Хах. Ладно. Хёнджин улыбается — едва заметно, но Чанбин ловит эту улыбку и сияет в ответ.

***

До танцевального шоукейса остаётся всего несколько недель, и расписание репетиций становится всё плотнее. Хёнджин не любит в этом признаваться, но он начинает пренебрегать остальными занятиями, хотя с другой стороны, у него уже есть план на следующий год. Две компании сейчас борются за него, и он надеется, что это позволит ему заключить более выгодный контракт осенью. Так что его стремление зубрить историю искусств продиктовано исключительно личным интересом, а не необходимостью. И всё же он находит время для друзей. Особенно для самого родного и любимого соседа, который сейчас на грани нервного срыва — потому что Чан внезапно перестал выходить на связь. После дня рождения Хёнджина Чан просто растворяется в воздухе. Перестаёт отвечать в чате, не появляется ни на ужинах, ни в барах, ни на традиционных посиделках после репетиций. Будто испаряется. Дома Феликс ходит весь в слезах, цепляется за Хёнджина ещё больше обычного, уверенный, что как-то слишком явно набросился на Чана в тот вечер. И что теперь ничего уже не исправить. Только вот он даже не помнит, что именно произошло. Когда они всё же выбираются к друзьям, Хёнджин ни на шаг не отходит от Феликса. Сегодня они ужинают впятером в лапшичной на кампусе, без Чана, который уже больше недели существует в странной изоляции, и без Джисона с Минхо, у которых очередной киновечер (свидание, это свидание). — Нет, я понимаю, почему это может быть неприятно, — пылко объясняет Чанбин. — Судороги, боли, вообще фиговое самочувствие… Конечно, в таком состоянии секс — последнее, о чём думаешь! Я просто говорю, меня убивает, когда они думают, что это именно мне будет некомфортно. Потому что нет, это не так. — Месячные звучат как кошмар, — говорит Феликс с большими печальными глазами. Непонятно, грустит ли он за всех людей, у которых бывают месячные, или просто грустит в целом. — Но разве оргазм не помогает от спазмов? — спрашивает Чонин. — Нини мне как-то говорила. — Кто такая Нини? — перебивает Сынмин. Хёнджин закатывает глаза. — Девчонка с моего танцевального курса, она одногодка Чонина. — Затем он снова поворачивается к Чанбину. — Ты серьёзно думаешь, что кто-то из нас против секса во время месячных? — В нашей компании только трое вообще спят с цис-женщинами, — отвечает Чанбин. — Я просто просвещаю остальных. — А звучало, будто ты споришь сам с собой. — Я…Я не спорю! В животе Хёнджина разгораются искры, и он подаётся вперёд, замечая, как Чанбин сглатывает, когда ворот его футболки сползает с плеча. Хёнджин больше никогда не наденет водолазку. — А теперь ты кричишь. — Это ты меня нарочно выводишь! — Чанбин драматично понижает голос. — Это ты хочешь сцепиться. Ну да, хочет. — Нет, не хочу. — Хёнджин-а! Ну что я наделал в этот раз? — Вёл себя напыщенно. — Обсуждать секс во время месячных — это напыщенность? — Думать, что мы будем против, только потому что не все из нас спят с женщинами, это напыщенность, да. — Ты меня сейчас гомофобом называешь? Раздаётся скрежет стульев — и Хёнджин замечает, что остальные уже встают, собирая вещи, чтобы на этом закончить посиделку. Приходится поспешить за Феликсом — он просто не может бросить своего раненого птенца одного. Хотя внутри всё бурлит от чувства… будто его довели до точки кипения, но так и не дали выплеснуться. Хотя, если честно, многие их ссоры с Чанбином оставляют в нём именно такое ощущение. Практически все. — Прости, — бормочет он, пока они с Феликсом идут домой. Чонин свернул в сторону общежития, остальные тоже разошлись, лениво махнув друг другу на прощание. От Чанбина Хёнджин получил лишь короткий кивок. — Он сводит меня с ума. — Знаю, Джинни, — улыбается Феликс, явно не просто сочувствуя, но и забавляясь всей этой ситуацией. Может, выходки Хёнджина хотя бы немного отвлекли его? — Думаю, ты тоже сводишь его с ума. И это правда, что у Хёнджина, похоже есть какой-то особый талант выводить Чанбина из себя, которого нет у других — даже у Сынмина. Обычно Чанбин — это спокойствие во время бури; эмоциональный центр, ровно и уверенно бьющееся сердце их компании. И Хёнджин постоянно замечает, как остальные тянутся к нему, идут за советом, потому что Чанбин в этом действительно хорош. Но с Хёнджином у него так не получается. Никогда не выходит… стабильно, спокойно, ровно. Иногда кажется, что у них наступают периоды улучшения, Хёнджину кажется, что они наконец взрослеют, что выходят за рамки этого бесконечного цикла… А потом вдруг происходит что-то — например, Чанбин начинает встречаться с сестрой Черён на каких-то несчастных три недели — и Хёнджин теряет голову, из-за чего Чанбин теряет голову. И всё снова по кругу. — Я не довожу его до безумия так, как он доводит меня, — бормочет Хёнджин. Он не силён в самокопании, но в этом вопросе… более-менее понимает себя. Чанбин хочет его тело, но он не…. он не сходит с ума по Хёнджину так же. — Хм. — Феликс обхватывает его бицепс, повисает на нём, даже немного ощупывает. — Думаю, я с тобой не согласен. Хёнджин качает головой. — Чанбин слишком уравновешенный, чтобы сходить с ума. Слишком осознанный, слишком… эмоционально зрелый. Феликс всё равно смотрит с сомнением. Но он уже знает, что затевать этот старый спор бесполезно. Единственный раз, когда Феликс и Хёнджин были хоть сколько-нибудь близки к ссоре (на самом деле — нет), это их затянувшийся спор о том, должен ли Хёнджин пригласить Чанбина на свидание, чего никогда не случится. Что бы там ни говорил Феликс. — Мы можем зайти в GS25 за чем-нибудь сладким перед тем, как пойдём домой? — вместо этого спрашивает Феликс, пуская в ход свои умоляющие глазки, хотя это уже перебор. Он и так прекрасно знает, что Хёнджин уже заранее готов сделать всё, что он попросит. — Конечно, можем, Ликси.

***

На следующий день Мён нарочно задерживается после занятия танцев, и, выходя из зала, Хёнджин с Феликсом желают ему удачи. А ещё через пару дней он сообщает им, что Минхо согласился пойти с ним на свидание. Но больше всего Хёнджина поражает не это. А то, что спустя неделю у них случается второе свидание. А вторые свидания это не то, чем славится Ли Минхо. Может, он и правда собирается забыть Джисона, и старается двигаться дальше. Мён выглядит по-настоящему взволнованным, когда догоняет их с Феликсом перед растяжкой и с энтузиазмом делится новостью. Хёнджин же вынужден проглотить вязкое, неприятное чувство, клокочущее у него внутри, и выдавить из себя поздравление, признавая редкое достижение. После занятий он набирает сообщение Джисону, прося его прийти пораньше в их с Феликсом квартиру в субботу, чтобы помочь подготовиться к очередному групповому ужину. Они сами вызвались организовать встречу, да и разобраться с готовкой (ну, или хотя бы начать, а там уже Минхо доведёт до ума), потому что до этого Чан часто платил, когда они ходили обедать в рестораны, и горечь от его отсутствия ощущается не только в их сердцах, но и в кошельках. Джисон тут же соглашается, добрый, отзывчивый, готовый помочь, и от этого тревога Хёнджина только растёт. Он понимает, что уже не может повлиять на цепочку событий, которую сам же спровоцировал. Тем более, Джисон до сих пор твердит, что он натурал, но Хёнджин хочет проверить, если вдруг у него есть хоть малейший шанс исправить собственную ошибку, он должен попытаться. Или, по крайней мере, максимально сгладить и незаметно попробовать выведать, в порядке ли Джисон. Он делает это даже не ради очков кармы, он просто… искренне переживает. Правда. Увы, затея оказывается не слишком продуктивной. Джисон сразу начинает говорить о Мёне, как только заходит в квартиру. И звучит так, будто он уже успел пересмотреть всё, что только можно найти о нём в интернете. Он вроде бы не говорит ничего откровенно злого, но в каждой фразе проскальзывает сомнительное осуждение его внешности, и у Хёнджина мгновенно пропадает всякое желание быть терпеливым и понимающим. Тем более что… если подумать, Мён чем-то напоминает Джисона. Так что, по сути, получается, Джисон сейчас унижает сразу двух друзей Хёнджина. — Я просто не понимаю этого, — повторяет Джисон. У Хёнджина возникает сильное желание закатить глаза. — Ты и не должен понимать, Джисон. Ты же гетеро. — Да, но я же могу определить, когда парень привлекательный! — Мёна можно хорошо трахнуть, — Хёнджин устало поясняет, пытаясь вбить это в толстый череп Джисона. Он мельком задумывается, замечает ли Джисон сам, насколько он похож на нового парня Минхо. Интересно, его самого когда-нибудь трахали? Или хотя бы пеггингом баловались? Вдруг девушки, с которыми он спит, тоже видят в нём всё это? — А Минхо обожает парней, которых можно хорошо оттрахать. — Прекрасно. Тогда пусть вдавит его в матрас и больше никогда не встречается. — Минхо заслуживает хорошего партнёра, — мягко говорит Феликс из кухни (где больше нет никакой лужи). — А не просто случайную связь. Он заслуживает кого-то надёжного и любящего. Он заслуживает быть в хороших отношениях. — К-конечно! Я тоже так считаю! Просто этот парень… ну, никакой, буэ. — Джисон с грохотом бросает палочки на стол. — И вообще-то, я тоже могу определить, когда парня можно хорошо трахнуть, — раздражённо добавляет. Хёнджин оглядывается на Феликса, в глазах которого читается «Я знаю». Он снова напоминает себе, что ему не позволено силой вытаскивать Джисона из его собственного «шкафа». — Что? Он поджимает губы, замечая, как взгляд Джисона на секунду скользит к его рту. — Думаю, большинство гетеро-парней не сказали бы такое. — А? — Джисон моргает, затем, кажется, до него доходит. — О. Ну… я просто уверен в своей ориентации. Мне комфортно говорить о таком. В отличие от большинства натуралов. Хёнджин снова смотрит на Феликса. Ему хочется кричать. А потом Джисон добавляет: — На случай, если ты не заметил, Хёнджин, все мои друзья — геи. — М-м … — Хёнджин кивает, с усилием расставляя бокалы на стол. — О, я заметил. — Хёнджини… — предостерегающе начинает Феликс, но Хёнджин поджимает губы и официально сдается, позволяя Феликсу продолжить разговор. В конце концов, всё это похоже на утешение из-за ничего, и он понятия не имеет, что вообще делать, как правильно поддержать своего друга в этом. Конечно, в идеале, лучшим решением было бы вернуться к той танцевальной практике несколько недель назад и не предлагать Мёну звать Минхо на свидание. Но к сожалению, Хёнджин не обладает навыками путешествия во времени. Так что пока остаётся только одно: поддерживать новый роман Минхо и ждать, когда Джисон взорвётся. Хотя, если честно, он не уверен, что это вообще может произойти. Умение Джисона отрицать реальность достигает поистине эпических высот.

***

— Он милый. У Хёнджина в груди что-то резко обрывается. — Согласен, — спокойно откликается Минхо, делая ленивый глоток из бутылки. — Именно поэтому я и согласился пойти с ним на свидание. Чанбин хмыкает, а Хёнджин изо всех сил старается придать своему лицу бесстрастное выражение. Невозмутимое. Чужое. — Два свидания, и третье на подходе, да? — Чанбин по-дурацки глупо дёргает бровями. Минхо молча кивает, чуть улыбается и пожимает плечами. Джисона ещё нет — пока только они трое сидят за столиком в университетском баре, ждут остальных. Чонин с Феликсом уже в пути, а Джисон обещал прийти позже, когда закончит с курсовой. Сынмин сегодня занят (и, если честно, Хёнджин понятия не имеет — кем или чем, потому что какие у него вообще ещё могут быть друзья?), а Чан, разумеется, всё ещё успешно избегает их всех. Прошло три недели с того дня, когда они с Чанбином устроили милую пижамную ночёвку у него на диванах, и прямо сейчас он говорит, какой Мён милый, прямо в присутствии Хёнджина, как ни в чём не бывало. Какой же он ветреный. Флиртующий. Бесстыжий. Старая, едкая мысль пронзает Хёнджина, пока он не сводит глаз с Чанбина, мучительно пытаясь понять, с какого хрена тому вообще пришло в голову сделать комплимент новому парню Минхо. Такая шлюха. Это не оскорбление. Это не должно звучать, как оскорбление. Но Чанбин настолько беззастенчиво разбрасывается вниманием, что Хёнджин хочет взорваться от злости. В одну минуту он называет Хёнджина «храбрым и отважным» и «красивым» и просит выйти за него замуж, а в следующую рассыпается в комплиментах какому-то парню, которого здесь даже нет. — Можно я его приглашу? — вдруг вырывается у него, он обращается к Минхо. — Кого? — Мёна. Он хотел познакомиться с группой. — И это даже не ложь — ещё два дня назад после тренировки Мён намекнул на это. Тогда Хёнджин посоветовал ему не торопить события и дождаться приглашения от Минхо, вместо того чтобы напрашиваться напрямую. — Мне кажется, он свободен сегодня. — Ох. — Минхо слегка краснеет, но Хёнджин готов поспорить, что не из-за того, о чём стоило бы думать. — Конечно, да. Можешь. Он же… твой друг. Ты можешь его позвать. Чанбин внимательно смотрит на него, явно пытаясь прочитать мысли (только у него никогда это не получается, когда дело касается Хёнджина), но его благополучно игнорируют, пока Хёнджин дрожащими пальцами достаёт телефон и отправляет сообщение Мёну. К тому моменту, когда Феликс с Чонином появляются в баре, Мён уже с радостью подтверждает, что придёт. А когда приходит Джисон — Мён уже там. Сидит рядом с Минхо. Хёнджин понимал, что это будет плохо. Но он явно недооценил…насколько плохо. Джисон — настоящая катастрофа, которая разносит всё к чертям. Честно говоря, сегодня вечером он выглядит особенно горячо и трахательно, но необходимость делить внимание Минхо с кем-то ещё, похоже, сводит его с ума, а присутствие Мёна делает его бешеным, собственническим и ревнивым. Хёнджин даже отваживается отвлечь всех новостью о том, что Минхо продлил контракт (о чём тот даже не собирался говорить остальным), но короткая праздничная вечеринка разносится в щепки из-за Джисона, который снова всё запарывает — и вдруг называет Минхо «чаги-я» в присутствии его парня. Мён держится, как может, но в итоге уходит довольно рано, и едва за ним закрывается дверь бара, как Джисон тут же устраивается поудобнее у Минхо под боком. Чанбин и Мён за весь вечер перебросились от силы парой слов, Чанбин так и не нашёл подходящего момента, чтобы снова сделать Хёнджину своё дурацкое публичное предложение — так что, по сути, весь вечер просто испорчен выходками Джисона. Хёнджин ловит себя на мысли, как именно карма накажет его в этот раз. — Я пойду, — Феликс бормочет, вставая из-за стола. — Завтра с утра перед занятиями хочу пробежаться. — Он похлопывает Хёнджина по плечу и отправляет воздушный поцелуй Джисону, который тут же радостно ловит его, даже не убирая голову с плеча Минхо. — Я тоже пойду, — подает голос Чонин. Сегодня вечером он был странно тихим — ещё тише, чем обычно, в отсутствие своего подельника. — А где Сынмин? — вдруг вспоминает Хёнджин. Они так и не получили объяснения, почему его нет, а если кто и может знать, то это Чонин. — Думаю, дома, — Чонин хмурится. — Учится. Сынмин идеальный студент, у него всегда всё под контролем, так что ему в принципе не нужно засиживаться допоздна за учебниками. Может, Хёнджину стоит проведать его? Это ненормально. — Хм. Чонин хмурится ещё сильнее. — Напишу ему. — Кажется, он погружается в свои мысли ещё глубже, когда уходит. Хёнджин переводит взгляд на Чанбина, единственного, кто остался на его стороне стола, потому что Минхо и Джисон, похоже, окончательно слились в одно целое на диване напротив. — Как думаешь, что это вообще было? — спрашивает он, ухватившись за новый повод отвлечься от собственного провала. — Ты про Чонина? — Ага. И Сынмина, полагаю. — Не знаю, — Чанбин даже понижает голос, будто бы Минхо с Джисоном способны хоть на секунду отвлечься друг от друга и подслушать их. — Нам стоит волноваться? И он спрашивает серьёзно. Сынмин всегда держится так уверенно, так самодостаточно — и да, Хёнджин хочет его придушить, когда он пристаёт к Чанбину (Сынмину это, наверное, даже понравилось бы, этот маленький мазохист), но он всё равно его любит. Он хочет, чтобы у него всё было хорошо. — Похоже, Чонин позаботится о нём, — Чанбин пожимает плечами. — Я доверяю Сынмину, уверен он попросит о помощи, если всё станет совсем дерьмово. Хёнджин кивает, соглашаясь: — Будем надеяться, что наш Йенни зацелует его и всё пройдёт. Что бы там ни происходило. Чанбин фыркает. — Ты правда думаешь, что между ними что-то есть? Хёнджин пользуется моментом, чтобы прижаться к нему ближе, надеясь, что вырез его футболки обнажает достаточно ключицы. — Возможно. Сынмин за два года не был ни на одном свидании. И я знаю, что его бывший был отстоем, но думаю, дело не только в этом. Чанбин задумчиво кивает. — Согласен. Кажется, его вообще никто не интересует, кроме Чонина. — Вот именно! — Хёнджин решает рискнуть и наклоняется ещё ближе, и… бинго: Чанбин невольно опускает взгляд. — А Чонин вообще не отходит от не него ни на шаг. — Внезапно Хёнджин вспоминает их совместный поход в Hyundai Mall пару месяцев назад. Сынмин и Чонин, как обычно, были погружены в свой маленький отдельный мир, отгородившись от всех остальных, но на обратном пути в кампус Чонин положил руку на бедро Сынмина и так и оставил её там почти до самого конца поездки. — Сынмин ему тоже нравится. Я уверен. Хёнджин пересказывает сцену Чанбину, и тот внимательно слушает. Иногда у них бывает вот так: лёгкий, ненапряжённый разговор, живой интерес друг к другу. Хёнджин никогда не забывает, что они друзья, но ему периодически нужно напоминание о том, насколько они хорошо могут ладить, когда захотят. О том, как сильно он уважает Чанбина, как личность, как ценит его. О том, что они действительно могут быть… просто хорошими друг для друга. Наверное, Джисону было суждено ему отомстить, пусть и неосознанно, потому что их разговор неожиданно прерывается, когда Чанбин замечает, чем занимаются двое напротив. Джисон начал пускать слюни на плечо Минхо, и он не то чтобы спит, но судя по тому, как откровенно гладит Минхо по бедру, слишком близко к паху, он не особо в сознании. Или, наоборот, слишком в сознании. Он выглядит раскрасневшимся и скорее возбуждённым, чем пьяным. Минхо стискивает зубы так, что, кажется, готов их сломать, но, разумеется, он ни за что не оттолкнёт своего Сони. — Блять, ну что за … — Чанбин тихо ругается, а потом уже громче: — Может, пора домой? Джисони? Отвести тебя домой? — Д-дом всего в трёх кварталах, хён, я сам… — Джисон отвечает заплетающимся языком, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Я провожу. Но Джисон только мотает головой, резко встаёт и выходит из-за стола. На удивление Хёнджина, он ставит палец на кончик носа, встаёт на одну ногу и… не шатается. Потом проходит несколько метров совершенно ровной походкой, и Хёнджин, не удержавшись, даже хлопает в ладоши. Лицо у Джисона такое красное, но идёт он чересчур уверенно, а это значит, что с ним всё совсем плохо. В идеале, конечно, это состояние приведёт его к осознанию собственной сексуальности, которое запоздало уже на несколько лет. — Пока, Сони, — негромко бросает ему вслед Минхо, наблюдая, как дверь бара закрывается за его спиной. А потом Минхо продолжает смотреть на дверь, и Хёнджин, пытаясь поймать взгляд Чанбина, замечает, что тот смотрит не на него, а на Минхо — и в его глазах тоска. Чанбин слишком хороший друг. Хёнджин знает, что тот ощущает свою ответственность за Минхо примерно так же, как Минхо ощущает ответственность за Чана. Хотя Чанбин считает себя ответственным и за Чана тоже. Он даже ездил к нему домой пару дней назад, чтобы убедиться, что тот хотя бы ест и спит. Чанбин чувствует ответственность за всех. — Хён, — тихо зовёт Хёнджин. Чанбин поворачивается к нему, и Хёнджин подаётся ближе, ещё ближе, чем раньше, и шепчет прямо в ухо. Чанбин напрягается, но, скорее всего, просто потому, что Хёнджин никогда сам не сокращает между ними расстояние, если потом не может сделать вид, что это было случайностью. — Ты не можешь это исправить. Чанбин удивлённо моргает, глядя на него. — Я. Но я… Хёнджин решительно качает головой: — Ты должен позволить им самим разобраться. Они не такие эмоционально зрелые, как ты, ладно? — Это… сейчас был комплимент? — Чанбин прижимает руку к груди, и вся серьёзность момента тут же испаряется, уступая место улыбке, которая сама собой появляется у Хёнджина на губах. — Самый красивый человек в мире только что сделал мне комплимент? Раньше Хёнджину нравилось, когда Чанбин называл его так, но потом он услышал, как он однажды сказал то же самое про Феликса, и теперь просто прячет лицо, чтобы скрыть идиотский румянец. — Пффф, я не называл тебя красивым, я сказал, что ты умный. — Хотя нет. Он и красивый тоже. Хёнджин просто не может… — Всё равно считается! Так что, ты наконец готов признаться мне в любви, Хёнджин-а? Ты же знаешь, священник уже наготове, место для свадьбы выбрано… Хёнджин громко смеётся, отклоняясь назад и качая головой: — Хватит нести всякую чушь! — Ничего я не несу! — Чанбин тоже смеётся, потому что это шутка. Это всегда грёбаная шутка. — Я серьёзно! Выходи за меня, Хёнджин-а! — Тебе пора перестать делать ему предложения в барах, — вставляет Минхо, внезапно возвращаясь в мир живых. — Вот именно! Р-разве ты не думаешь, что я заслуживаю чего-то получше? — Он ненавидит, как дрожит его голос на этих словах. В следующий раз надо быть осторожнее. Чанбин ухмыляется: — Ты абсолютно прав, детка, ты просто неземной. Я арендую стадион и заполню его весь розами. Хёнджин, несмотря на бурю внутри, всё равно продолжает хихикать. Чанбин такой идиот. Он напоминает себе в который раз, что тот ведёт себя так не только с ним. В разной степени, конечно, но… Хёнджин не такой уж и особенный для него. — Или ты бы предпочёл баннер в небе? Это я тоже могу устроить. Он заставляет себя проглотить эмоции, поднимает бровь и нарочно делает голос бесстрастным: — А почему не всё вместе? Раз уж ты считаешь меня таким красивым. — Так и есть! — Чанбин яростно кивает. — Ты прав, я сделаю и то, и другое. И даже больше! Я сделаю всё, что угодно. — Всё, что угодно? То же чувство, что охватывает его во время их споров, заставляет его пульс участиться. Лицо пылает. — Всё, что угодно, — клянётся Чанбин, и его глаза по-прежнему сверкают. — Просто дай мне пару лет, красавчик. Когда я стану знаменитым продюсером, мои фанаты будут праздновать твой день рождения, как национальный праздник. Я войду в историю как человек, который в благодарственной речи на премиях всегда упоминает тебя, а не Бога или какую-нибудь компанию, в которой работаю. Хёнджин чувствует, как его сердце начинает колотиться быстрее. Он должен взять себя в руки. Должен сдержать этот предательский румянец, как будто это вообще возможно. Он не может дышать. Ему кажется, что он тонет в собственной крови. — Тебе бы это понравилось, Хёнджини? Он пытается фыркнуть, сделать вид, что его это не трогает, но даже сам не уверен, насколько убедительно у него получается. Чанбин всё равно попадается на удочку. — Ещё? — он сияет от вызова. — Отлично, я буду возить тебя первым классом на любую выставку в мире, какую только захочешь. — В его голосе нет ни тени сомнения. — Буду снимать для тебя пентхаусы, нанимать лучших шеф-поваров, чтобы они готовили тебе завтраки, обеды и ужины. Буду покупать тебе любую одежду, какую захочешь, любые украшения, какие захочешь, всегда. Он расправляет свои широкие плечи, будто готовится тащить на себе всю эту ответственность — и все воображаемые сумки из бутиков, полные одежды для Хёнджина. — Я куплю нам дом с огромной художественной студией только для тебя. Там будет танцевальный зал, построенный по твоему вкусу. А я буду работать из дома, чтобы всегда быть рядом, — его голос становится тише, и Хёнджин едва сдерживает звук, который так и рвётся наружу, выдавая его. — Я всегда буду хотеть быть рядом с тобой, это же очевидно. — К-коне… — В своих песнях я буду прятать романтические послания для тебя. А названия треков моего первого альбома сложатся в акростих с твоим именем. Хёнджин резко выдыхает, не в силах себя сдержать. — Только… первого? — шепчет он, и голос снова дрожит. Чёрт. Глупо. Это было совсем не круто. Не беспечно, не легко, не небрежно, а… — Всех. Всех альбомов, — тут же исправляется Чанбин. — Ты прав. Я буду делать это всегда. Это станет моей фишкой. — Сделай это, Бинни, — раздаётся голос слева, и Хёнджин с треском вылетает из их уютного пузыря, будто мыльный шарик, лопнувший у него в ушах. Минхо всё ещё здесь, и он поворачивается, чтобы взять свою лёгкую куртку, вытягивает руки над головой со стариковским стоном: — Я домой, ребят. Он уже собирается встать, но Хёнджин опережает его. — И я! — выпаливает он, вскакивая так резко, что стул с визгом скользит по полу. Наверняка его лицо сейчас просто горит. И он не хочет, чтобы Чанбин …кто-либо видел его в таком состоянии. Он слишком усердно старается скрывать свои эмоции, но в этот раз всё идёт наперекосяк. Да и к тому же… Так он оставляет Чанбина с этим чувством. Оставляет его хотеть большего. А не… В общем. Ему срочно нужно уйти. — Я-я… Увидимся на следующей неделе. Пока. И он вылетает из бара, зная, что Чанбин заплатит за его выпивку.