Case 143

После этого танцы снова целиком захватывают внимание Хёнджина — пусть и ненадолго. До шоукейса вдруг остаётся всего десять дней, и Хёнджин не может понять, как время так быстро ускользает. Репетиции становятся всё напряжённее, до такой степени, что это уже перестаёт приносить хоть какое-то удовольствие. Все на взводе, нервы на пределе, тревожность зашкаливает, вспышки раздражения происходят быстрее, чем кто-либо успевает себя одёрнуть. Если бы не Минхо и не его умение сохранять фокус и спокойствие, они все чувствовали бы себя гораздо, гораздо хуже. Но даже с ним атмосфера остаётся трудной и изматывающей. Они втискивают дополнительные тренировки куда только могут. Хёнджин с Феликсом отрабатывают хореографию прямо в пижамах у себя в квартире. Повторяют одни и те же связки до онемения, до такой степени, что тело уже перестаёт ощущаться из-за боли. В автобусе Хёнджин отстукивает ритмы, которые вертятся у него в голове. Зацикливается на мелочах, которые даже Минхо называет несущественными, и ходит на ежедневные прогулки по снятию стресса, иногда к нему присоединяется Сынмин, и это приятно, но стресс не исчезает как по волшебству. В среду вечером Хёнджин и Феликс выползают с изнурительной репетиции последними. Остальные уже давно ушли, но Минхо оставил их, потому что они вместе с ним готовят отдельный номер на троих. Это огромная честь и потрясающий способ выделить их, и Хёнджин знает, что всё дело именно в таланте, а не в дружбе. Поэтому все трое выкладываются до предела, чтобы доказать это публике. Минхо в итоге чуть ли не силой выпихивает их домой, отказывается прогонять номер в сотый раз и заранее заказывает им еду в квартиру, чтобы они не успели отказаться. — Ты такая цундере-жопа, — бормочет Хёнджин, выходя из зала, благодарный до глубины души — даже если не умеет это выразить. — Да-да, проваливайте из моего зала, — командует Минхо, махая им на прощание. На улице тёплый весенний вечер, погода становится теплее, и мягкий ветерок касается кожи. Хёнджин не чувствует ног, но он наслаждается легким бризом, овевающим его вспотевшее, мокрое тело. Ему не терпится добраться до душа дома, обычно они моются в раздевалках, но сегодня так сильно задержались, что администратор здания уже успел всё закрыть. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он Феликса. — Хорошо, — отвечает тот с уверенностью. А затем делает глубокий, почти жадный вдох: — Я решил больше не сидеть и не ждать. Я пойду в кафе возле его студии и попрошу его встретиться. Хёнджину не нужно уточнять, кого он имеет в виду. — Когда? — Завтра. Возьму с собой Джисона — под предлогом учебной встречи. Я должен увидеться с ним до шоукейса. Он же не пропустит шоукейс, правда? Хёнджин почти спрашивает, почему не взять с собой его, вместо Джисона, но по взгляду Феликса всё становится ясно. Джисон в последнее время совершенно не в себе — с тех пор как Минхо начал встречаться с Мёном — и за ним нужен глаз да глаз. Скорее всего, им стоит дежурить по очереди. Чувство вины в Хёнджине по-прежнему гудит где-то на фоне, но он не позволяет себе отвлечься, важно, чтобы кто-то проверял состояние Джисона хотя бы через день. — Конечно, нет, Ликси. Он знает, как много это значит для нас, и для Минхо. Думаю, что сходить к нему — хорошая идея. Феликс улыбается. Потный, без капли косметики, освещённый лунным светом и всё равно такой красивый. Такой… любимый. Его сердце сделано из золота, он такой особенный и бесконечно добрый. И он заслуживает любви. Настоящей. От кого-то вроде Чана, кто будет обожать только его, любить только его и будет предан ему и только ему одному. Глядя на Феликса, Хёнджин чувствует веру — глубокую, несокрушимую: вселенная обязательно вознаградит Феликса за его доброту. Как и должно быть. Его счастливый финал уже совсем рядом. — Однажды он очухается и поймёт, что вы созданы друг для друга, — говорит Хёнджин уверенно. — Вот увидишь. Он откроет глаза и поймёт, что любит тебя, и всё у вас будет хорошо. Улыбка Феликса становится ещё шире, в ней появляется почти светящееся сияние — пусть и с оттенком тоски. — Я тоже на это надеюсь, Хёнджини. Хёнджин кивает и обнимает Феликса за плечи, направляясь с ним к ближайшему GS25. В этот раз ему даже не пришлось просить, потому что они оба заслуживают десерт после ужина.

***

Самое удивительное в том, что Феликс проехал через весь город к району Чана и просто появился у него в студии, это то, что… это сработало. Хёнджин ощущает почти самодовольное торжество за Феликса, когда Чан впервые за долгое время отвечает на сообщение Минхо в их общей группе — всего через пару дней после визита Феликса и Джисона. И он искренне улыбается от уха до уха, когда Чан заходит ещё дальше и лично подтверждает своё присутствие на барбекю-встрече, которую организовывает Минхо накануне шоукейса. Он не видел Чана больше месяца, и волнение от предстоящей встречи с другом, конечно, пузырится внутри, но больше всего Хёнджин ждёт момента, когда увидит, как Чан и Феликс будут вести себя друг с другом. Он хочет понять, где всё пошло не так, и — если удастся — чуть подтолкнуть всё в нужную сторону. Потому что он абсолютно уверен, что Чан тоже испытывает чувства к Феликсу. Он не в восторге от перспективы снова оказаться в тесном помещении вместе с Джисоном, Минхо и Мёном, но когда узнаёт, что Мён точно будет на ужине, тут же шлёт Джисону предупредительное сообщение.

мён жутко нервничает из-за завтрашнего дня

будь с ним помягче джисон

я хороший :3 окок буду особенно хорошим обещаю как ты сам? Если честно, Хёнджин уже отчаянно мечтает, чтобы шоукейс просто закончился. Феликс, конечно, облегчённо выдохнул, когда Чан вернулся к общению с ними, но, насколько Хёнджин понял, сам визит в студию не стал для него утешением, так как им пришлось туда буквально вламываться без приглашения. По какой-то причине Феликс начал приравнивать успех своего выступления к получению одобрения от Чана, и с каждой репетицией это только добавляет ему стресса. Хёнджин определённо тоже на взводе, но его собственные нервы почти заглушены тревогой за Феликса. Он измотан до предела и просто хочет, чтобы всё это уже осталось позади, и он мог спокойно переключиться на другие дела. До выступления остался один день. Они почти у финишной черты.

я справлюсь

только умоляю поменьше этих чагия

никто из вас никогда не жаловался я незн чего этот мён так напрягается Он набирает: ОН С НИМ ВСТРЕЧАЕТСЯ, ТУПАЯ ТЫ БАШКА потом стирает это, выбирает стикер с хорьком, высовывающим язык, и отправляет только его, оставляя всё как есть. Он говорит себе, что Джисон просто ревнует и запутался. Что ведёт себя так по-идиотски именно поэтому. И что в этом всём есть и его, Хёнджина, вина, а значит, по крайней мере, он должен быть в этой ситуации чуть более взрослым и рассудительным.

***

Когда они с Феликсом приходят в ресторан, то все уже на месте. Все, кроме Чана. Минхо не писал об этом напрямую в приглашении, но очевидно: сегодняшний вечер посвящён их предстоящему выступлению. Все обхаживают троицу танцоров, стараясь развлечь, отвлечь и подбодрить. Хёнджин в который раз думает про себя, что Минхо, при всей своей суровости, на самом деле мягкий до невозможности — особенно с двумя своими студентами. Но он молчит, не озвучивает мысль, просто позволяет остальным делать всё по-своему, стараясь их развеселить. Чанбин, разумеется, главный зачинщик веселья — шумный, нелепый, смешной до слёз. Он валит всех наповал своими шутками, внезапно начинает делать бессмысленное эгё для официантки, доводя её до смеха… и заставляя Хёнджина резко осечься в своём смешке. Слава богу, Чан появляется как раз в этот момент. — Чан! — Чан-хён! Вся компания тут же взрывается приветственными криками, Хёнджин аплодирует не меньше остальных, но краем глаза тут же замечает неловкость Феликса. Раньше он каждый раз буквально бросался Чану на шею при встрече, а сейчас — просто машет рукой и сдвигается, освобождая ему место на скамье, не касаясь, не приближаясь даже на полшага. Сначала Хёнджину сложно подслушивать их разговор, потому что Джисон напротив ведёт себя как полный клоун, сравнивает размер своей ладони с ладонью Минхо (за что Мён, кстати, вполне справедливо его приструнивает). Но потом он всё-таки перестаёт обращать внимание на цирк рядом и настраивается на нужную волну. — Значит, больше никакого «папочки», да? — говорит Чанбин. Он сидит рядом с Чаном, а Чан — между ним и Феликсом. Хёнджин бросает взгляд на Феликса и видит, как тот моментально заливается краской. Лично ему всегда нравилось наблюдать за страданиями Чана, как он мялся и краснел, когда Феликс в шутку превращал «Чанни» в «Папочка». Это было смешно до слёз, но исчезновение Чана, похоже, поставило точку в этой игре. — Это было не так уж и смешно, — бормочет Феликс, пожимая плечами. — Нет? А мне казалось, Чан-хёну это нравилось. — Я… — Чан сглатывает. — Я не против. Это было забавно, Ликси. Феликс робко улыбается ему: — Правда? Выражение лица Чанбина становится задумчивым. — Разве один из твоих прошлогодних любовников не был падок на такое, Феликс? — Оо, мы говорим о «зови меня папочкой»? — Хёнджин встревает в разговор, вспоминая «дублёра-Чана», которого Феликс пару раз приводил в квартиру. Возможно, Чану не помешает напоминание о том, что у Феликса полно альтернатив. Может, тогда он, наконец, начнёт действовать. — Что с ним случилось? Я думал, у него хороший член. — Эээ, — лицо Феликса становится ярко-красным. — Не сложилось. — Не уверен, что хотел бы называть кого-то «папочкой» в постели, — Чанбин рассуждает. — Но, возможно, если бы мой партнёр попросил, я бы подумал. Ну конечно он бы обо всём «подумал» ради своего партнёра. О, сенсация! Срочно в новости: Со Чанбин — заботливый любовник. Кто бы мог представить, ну надо же! — Что насчёт «мамочки»? — Спрашивает Чонин, поскольку разговор достиг и остальной части группы. — Одна девушка попросила меня так её называть. — Серьёзно? — удивляется Хёнджин, он не ожидал ничего подобного от своего дорогого, маленького Йенни. — И ты…? — спрашивает Чанбин, подкидывая мясо на гриль. — Ага, — Чонин пожимает плечами. — В благодарность она научила меня шибари, это было потрясающе. Сынмин давится едой. Хёнджин тут же подаётся вперёд и хлопает его по спине, с тревогой глядя на покрасневшее лицо. Беззвучно шепчет: «Ты в порядке?» Сынмин сипит в ответ: «Нормально», но выглядит так, будто хочет провалиться сквозь землю. Хёнджин откидывается на спинку и чуть вздёргивает подбородком, отвлекая внимание от друга. — Если честно, мне было немного скучно во время шибари. — Хёнджин качает головой, убедившись, что никто не обращает внимание на Сынмина. — Парень, который меня связывал, явно кайфовал сильнее, чем я. — Значит, он просто не умел, — откликается Чанбин. Поза Хёнджина, до того расслабленная, напрягается, и ему приходится осознанно расправить плечи. — А что там можно сделать неправильно? Узлы были завязаны безупречно. — Всё дело в контроле, Хёнджин-а, а не в верёвках и узлах как таковых, — голос Чанбина звучит так серьёзно, словно он ведёт лекцию в университете. — Это форма доминирования, и она должна приносить удовольствие не только тому, кто связывает, но и тому, кого связывают. — А ты, значит, знаешь всё об этом, да? — прищуривается Хёнджин. — Знаю достаточно, — пожимает плечами тот. — Но контроль — не совсем моё. Мне больше по душе всё отпускать. Это веселее. Хёнджина на мгновение оглушает — в ушах звенит и он не может придумать, что сказать в ответ. В этой паузе раздаётся задумчивое: — Хм, — от Чонина. — Что? — спрашивает Чанбин, отворачиваясь от Хёнджина, чтобы посмотреть на их макнэ. «Отпускать — это веселее» эхом раздаётся в опустевшем, гулком мозгу Хёнджина. — Что интересного тебе предлагали сделать в постели? Но Чонин, по всей видимости, их всё ещё немного богобоязненный младшенький, отмахивается: — Вы только что услышали самое интересное, больше нет. — Тогда я, — вызывается Минхо, поднимая руку, будто на уроке. — Один парень как-то хотел, чтобы я нацепил кошачьи ушки и хвост, — начинает он, а рядом у Джисона в глазах загорается выражение «пф, а кто бы не захотел?» — Ну, я надел. Но потом… когда дело дошло до того самого …он попросил, чтобы его кот был в комнате. За этим признанием следует хор возгласов, и Минхо, похоже, остаётся довольным произведённым эффектом. — Чанбин, твой черёд, — кивает он на друга. — Хммм… — Чанбин надувает губы, задумываясь. — Чувствую себя так, будто меня спросили, какой у меня любимый фильм, и я тут же забыл все фильмы, что когда-либо смотрел. Дайте секунду подумать. — У некоторых из нас каталог поменьше, Бин-хён, — усмехается Чонин. Хёнджин хочет тоже подколоть насчёт «более избирательных» каталогов, но потом вспоминает, что и сам не сильно отличается в плане количества случайных связей, и не хочет, чтобы и его донимали. Да и фраза «отпускать — веселее» всё ещё гремит у него в голове, мешая нормально соображать. А уж говорить что-то вообще ощущается подвигом. Чанбин смеётся добродушно, пожимая плечами и даже не пытается это отрицать: — Пожалуй, у меня и правда довольно внушительный… каталог. — О, Онна нам всё рассказала про твой большой каталог, хён, — вмешивается Феликс, бросая на него насмешливый взгляд. — Онна! — Чанбин хлопает в ладоши, будто только что вспомнил о ней. — Ой, сто лет её не видел, как она там? — С ней всё нормально. Если не можешь вспомнить историю, мы просто пропустим тебя, — резко бросает Хёнджин, внезапно снова обретая дар речи. — Ладно-ладно, есть одна. — Чанбин выпрямляется. — Как-то раз один парень попросил трахнуть мою грудь своим страпоном. — Оу, и как? — с интересом спрашивает Джисон. — Мне всегда было любопытно, получится ли у меня. — Он смотрит вниз и пробует сжать свои грудные мышцы, не замечая, как Минхо резко оборачивается на него. Мён не видит этого — его глаза расширились ещё на словах «один парень», и Хёнджин, погружённый в свои мысли, не сразу осознаёт, почему. — В целом нормально. Ощущения не сказать чтоб впечатлили, но картинка была потрясающей, — с гордостью говорит Чанбин. — После этого мои жимы лёжа приобрели какой-то смысл, хах. Хёнджин пытается сглотнуть внезапно набравшуюся слюну, но чуть не захлёбывается, и ему приходится тянуться к стакану воды. Он лишь надеется, что никто не заметил его дрожащих рук. — Могу быть следующим, — отзывается Чан. Он выглядит напряжённым и немного грустным, словно сам не свой; и это был бы не Бан Чан если бы не запылал, как помидор, стоило разговору коснуться темы секса. — Один парень попросил меня, эм… не выключать свет… — Боже мой, хён, ты такой ужасно ванильный… — начинает Джисон. — И-и открыть окно… чтобы его… эм… соседи и… ну, люди на улице могли… могли увидеть, — договаривает Чан, спотыкаясь на каждом слове. У Феликса отвисает челюсть, и даже Хёнджин отвлекается от своих мыслей — о грудных мышцах Чанбина и фразе «отпускать — веселее». — Чан-хён! — восклицает Джисон с изумлением. — Эксгибиционизм? От тебя? — Ты… сделал это? — спрашивает Чонин. Чан — красный, как свёкла, сутулится… и просто кивает. — Вау, — произносит Минхо, тоже явно потрясённый. Хёнджин впечатлён, да, но когда он переводит взгляд на Чанбина, то видит, как его лицо светится благоговением, и сам он слегка покраснел от истории Чана, явно представляя. И вот это уже никуда не годится. — Ну, перебить это я, наверное, не смогу, — начинает он, ставя бокал и откидываясь на спинку сиденья. — Но, пожалуй, самая запоминающаяся просьба, которую мне озвучили… хм… — Он замолкает, поднимает взгляд к потолку, будто задумался, а сам ритмично постукивает пальцем по своей мягкой нижней губе, вынуждая всех пялиться. — Когда один парень попросил меня надеть шпильки в постель. Он опускает глаза и смотрит прямо на Чанбина — его маленький рот открывается. Прекрасно. Теперь он полностью сосредоточен на Хёнджине. Он вздыхает. — Можно подумать, что в шибари тебя должны выкручивать в неестественные позы и вообще всё это про дискомфорт и контроль, как ты и сказал, хён… — говорит он, махая пальчиками в сторону Чанбина. — Но, по правде, в тех красных шпильках было куда неудобнее. Хотя я и лежал просто на спине. В животе у Хёнджина пульсирует жар, пока он наблюдает, как Чанбин смотрит на него. Он выглядит так, словно его огрели по голове; рассказ Хёнджина его впечатлил куда больше, чем рассказ Чана. Это вкуснее, чем их ужин. Это ощущается как… сладкая, сладкая месть. — Пришлось держать ноги в воздухе, чтобы не испортить собственный матрас — эти штуки острые, — продолжает он, чувствуя, как его собственные щеки наливаются румянцем от изумления в остекленевших глазах Чанбина. Это чувство похоже на прилив жара, который разливается по венам, когда они ссорятся; пот выступает у линии роста волос, на шее. — Потом я был выжат как лимон, и щиколотки болели от ремешков. — Он снова вздыхает, уже с ноткой сожаления. — И если честно, я не уверен, что оно того стоило — учитывая, как он всё сделал. Он лукавит — он точно знает, что не стоило. Потому что тот тип был отчаянно посредственен и продержался от силы минуту. Но всё остальное — чистая правда. За столом повисает густая, насыщенная тишина, пока воздух не наполняется запахом гари. Тогда Хёнджин с торжествующим видом подаётся к Чанбину и указывает пальцем: — Хён, у тебя мясо подгорает. Чанбин подскакивает и в спешке вынимает обуглившиеся куски щипцами, пока остальные тихо посмеиваются и выдыхают, как будто с облегчением. — Уверен, ты выглядел очень красиво, Хёнджини, — говорит Феликс, улыбаясь так понимающе. Хёнджин пожимает плечами и склоняет голову, сжимая губы в ровную линию, чтобы спрятать улыбку. — Кто следующий? — спрашивает он. — Джисон? — А? — переспрашивает Джисон, кашляя. — А-а, точно, я. Эм… ну, однажды девушка засунула в меня кулак, — выдает он. — Девушка почти засунула в тебя кулак, Джисон, — поправляет его Чонин, закатывая глаза. — Четыре пальца — это уже почти как полноценный фистинг! Разговор катится дальше, и даже Мён подключается, рассказывая, как однажды у него был тройничок с девушкой и её гомофобным парнем — все начинают хохотать, включая Джисона. На какое-то время всё это кажется извращённой, но почти нормальной версией их обычного вечера. Хёнджин украдкой поглядывает на Чанбина, пока они доедают говяжий язык, и каждый раз, ловя встречный взгляд, чувствует внутри приятный укол, будто выиграл мелкую, но важную битву. Увы, но как только еда заканчивается — вечер резко катится под откос. Чан внезапно встаёт и, не попрощавшись, стремительно уходит из ресторана, будто его кто-то подгоняет, и никто из них не знает, куда и зачем. Это расстраивает Минхо, и он уходит остыть в туалет, за ним идёт Джисон. В итоге Мён остаётся за столом один со всеми остальными. Минут через пять и Чанбин поднимается из-за стола с каким-то решительным выражением лица. Хёнджин чувствует это всем своим нутром: он идёт прерывать Минхо и Джисона, прежде чем произойдёт что-то по-настоящему ужасное и непоправимое. Но за это придётся заплатить — разрушить чей-то хрупкий мир отрицания, может, даже сразу два. Потом Минхо возвращается за стол один, и почти одновременно Феликс вскакивает и стремительно уходит, не объяснив никому, куда. Оказывается, Чан успел оплатить счёт на выходе, так что с этого момента компания начинает расползаться. Минхо уходит с Мёном, Сынмин растворяется в ночи, Чонин отправляется ловить автобус до кампуса, и Чанбин решает проводить его до остановки. Джисон так и не вернулся из туалета, поэтому проверив его и обнаружив, что там пусто, Хёнджин предполагает, что он покинул ресторан прямо оттуда. Через пять минут приходит подтверждающее сообщение: «Я почти дома». Так что страх рассеивается, но всё же остаётся загадкой, куда, чёрт возьми, подевался его любимый сосед и почему. Феликс не пишет ни слова, чтобы объяснить свой уход, и это всё уже не в его стиле. Но он также игнорирует сообщения Хёнджина с вопросами, где он и что происходит, и вот это доводит Хёнджина. И так продолжается. Два. Чёртовых. Часа.

как думаешь есть способ отследить его телефон

мы не делимся локацией

Обычно Хёнджин первым делом обратился бы к Чану, если бы что-то случилось. Но теперь он подозревает, что именно Чан — причина происходящего. Его внезапное исчезновение всё поменяло. Поэтому, разумеется, Хёнджин пишет Чанбину. наверное да но дай ему ещё немного времени прежде чем вызвать полицию у меня предчувствие что это из-за чана и что им нужно побыть наедине

у тебя что суставы ломит когда чанликсы собираются поцеловаться или что

перестань быть таким забавным ты и так НЕВЕРОЯТНО красивый ты не можешь получить ВСЁ <3 Хёнджин против своей воли чувствует, как его сердцебиение предательски учащается, а лицо заливает жаром. Он бы с радостью накричал сейчас на Чанбина лично, нашёл бы какой-нибудь повод, чтобы гневного огрызнуться и выплеснуть все эти чувства наружу.

я не могу перестать быть собой прости :(

тогда тебе придётся выйти за меня замуж

ах, вот как?

да это единственный выход извини Он хихикает — один, в своей пустой гостиной. Но тут же вспоминает про Феликса… и ему становится неловко. Он перестаёт отвечать. Однако оказывается, что Чанбин был прав. В конце концов Феликс всё же звонит ему, уже по пути домой, из такси. Голос у него встревоженный и расстроенный, но не такой, будто на него напала мафия по дороге к Чану. Стоит ему только войти в квартиру, как Хёнджин буквально запрыгивает к нему в объятия, а это не так уж просто, учитывая, насколько Феликс меньше. Но тот обхватывает его крепко, вжимается всем телом, будто только этого и ждал. В итоге они оказываются на диване — Феликс плачет навзрыд, размазывая по щекам слёзы и жалуясь, что всё испортил. Рассказывает, как погнался за Чаном, чтобы поговорить и всё выяснить… но всё закончилось катастрофой. — Он ненавидит меня, — плачет он. И Хёнджин в это не верит даже на секунду. — Ни за что. Он тебя любит, Ликси, я уверен… — Н-нет, — шепчет Феликс, всхлипывая. Когда он плачет, то делает это всем телом. В полную силу. — Я пошёл к нему, чтобы спросить, почему он меня избегает. Что случилось, что я сделал не так… на твоём дне рождения… — И что? Он сказал, в чём дело? — Он сказал… что это всё из-за «папочки», — всхлипывает Феликс, почти захлёбываясь. — Он признался, что его это заводит. Это — а не я. Я ему не нужен. Ни для секса, ни для… чего-либо ещё… — Откуда ты знаешь? Ликси… — Я… я просто набросился на него. А он сказал «нет». Он д-даже не захотел меня трахать, Хёнджин-а… я всё испортил… я всё испортил теперь уже навсегда… У Хёнджина всё внутри обрывается. Хотя он всё равно упрямо верит, что тут не всё так просто. Чан не просто так отказался от предложения Феликса переспать. Но сейчас не время. Феликс не в том состоянии, чтобы выслушивать теории, ему просто нужна поддержка. Так что Хёнджин позволяет ему выплакаться, прижавшись к плечу. В конце концов, он берёт телефон и одной рукой пишет Чанбину, пока второй нежно гладит Феликса по макушке.

он дома

грустный но целый и невредимый

чан отверг его? я вообще ничего не понимаю

я могу как-то помочь???

не сейчас. спасибо хён

спокойной ночи

спокойной ночи хёнджини берегите себя Хёнджин откладывает свой телефон и аккуратно вытаскивает из заднего кармана Феликса его, тот даже не спрашивает, зачем. Он меняет настройки, чтобы их геолокации теперь синхронизировались, и всё это время бормочет ему в ухо что-то ласковое и ободряющее: что всё будет хорошо, что это не конец, что теперь, с этого момента они с Хёнджином всегда смогут найти друг друга. — В смысле, в духовном смысле? — бормочет Феликс, едва слышно. — Нет, Ликси. В буквальном. Через телефоны. — А, — он моргает влажными глазами, глядя на экран, который показывает ему Хёнджин, и кивает. — Это мило. — А затем снова утыкается носом в его плечо и продолжает плакать. В целом, это довольно неудачный вечер перед шоукейсом, они оба засыпают на диване, тесно обнявшись, но качество сна дерьмовое. Утром Феликс даже пробует сделать глоток из Хёнджиновой кружки с кофе — вдруг он сможет вынести этот отвратительный вкус в обмен на некоторую химическую энергию. Он не может. с вами всё в порядке? я могу чем-то помочь? Чанбин, как всегда внимательный, пишет им обоим в общем чате рано утром. Им нужно выдвигаться в аудиторию довольно рано, и по-хорошему они бы уже должны сделать разминку или хотя бы немного потянуться. Но ни Хёнджин, ни Феликс сегодня на такое не способны. давайте я вас заберу и отвезу? у меня всё ещё есть служебная машина Чанбин так до сих пор не уволился с этой дурацкой корпоративной работы, хотя обещал сделать это через два года после начала. Отец в очередной раз надавил, и он отложил это решение. Говорит, что точно уйдёт в этом году… но заявление так и не написано. И всё же, сейчас Хёнджин чертовски благодарен за предложение.

если честно это было бы здорово

спасибо хён

что угодно для моей будущей жены ты же знаешь но серьёзно хёнджин если тебе или ёнбоку что-то понадобится просто дай знать Хёнджин сглатывает накатившее разочарование, откладывает телефон в сторону и идёт искать Феликса в ванной, чтобы подбодрить его ещё немножко.

***

Они разносят сцену в клочья. Хёнджин не всегда уходит с выступления с чувством уверенности и покоя. Обычно тревожные мысли тут же поднимают голову — начинают грызть изнутри, заставляют сомневаться в каждом движении, в пластике, в координации… даже в том, как он выглядит. Но сейчас всё по-другому. Он знает, что был великолепен. Что выложился на сто процентов. Он даже смог расслышать мощный голос Чанбина сквозь общий гул оваций, хотя и не смог разглядеть его в толпе, как бы сильно он ни щурился из-под софитов. Эта эйфория не отпускает его ни в раздевалке, ни в душе, ни даже в поездке на такси, в котором он и Феликс едут вместе с остальными танцорами, набившись в салон под завязку. Все они пьяны не от алкоголя, а от собственного триумфа, от облегчения и, безусловно, от усталости. Он также рад, что они с Феликсом согласились провести вечеринку у себя — так он хотя бы будет в безопасности дома, в знакомой, уютной обстановке, даже несмотря на то, что квартира забита однокурсниками, друзьями и выпускниками, которых пригласили младшие, и кучей совершенно незнакомых людей, пришедших поддержать своих. Из колонок, которые Чанбин одолжил им ещё несколько месяцев назад (и которые так никто и не вернул), гремит музыка. Атмосфера вокруг искрится праздником и лёгкостью. Всё так чудесно. На нём шикарный спортивный костюм, подчёркивающий фигуру, на всех танцорах всё ещё блестит сценический макияж… и Хёнджин прекрасно знает, насколько хорошо выглядит в данный момент. Чувствует себя комфортно, красиво и уверенно. Ещё больше радует, что Феликс выглядит… окрылённым. Он тоже доволен собой — это видно. И ведёт себя уже больше как прежний Феликс, а не тот заплаканный мальчик с разбитым сердцем с прошлого вечера. Он ярко улыбается. А под его глазами блестят две крошечные стразы, благодаря которым он выглядит словно звёздное сияние. Да и держится он иначе — спина выпрямлена, шаг уверенный. Хёнджин очень, очень гордится им. — Вы должны собой гордиться, — говорит Минхо, глядя на них двоих с тёплой улыбкой. — Вы выложились по полной. И это было видно. Весь ваш тяжёлый труд окупился. Вы молодцы. Хёнджину хочется обнять его. Он бросает взгляд на Феликса и видит в его глазах то же самое желание. И они действуют слаженно, будто по сигналу: обнимают Минхо с двух сторон, Хёнджин прижимается сзади, уткнувшись подбородком в его плечо, а Феликс делает то же самое спереди. — Мы любим тебя, Минхо-хён! — Феликс кричит чуть визгливым голосом, потому что искренность — это стопроцентный способ спугнуть Минхо. — Отцепитесь от меня или умрите, — спокойно говорит Минхо, не вкладывая в это ни капли настоящей угрозы. — Ты так хорошо о нас заботился! — добавляет Хёнджин, специально делая голос пискляво-милым в стиле эгё, чтобы ещё сильнее смутить Минхо. — Я вас убью сейчас. Они смеются, держат его ещё пару секунд и отпускают. — Ты ведь гордишься собой, да? — спрашивает Феликс, улыбаясь. — Ты столько сил вложил. Сегодня мы празднуем твой триумф. — Это победа всей команды, — серьёзно отвечает Минхо. — Все были… — Минхо-я! — внезапно в их пузырь вклинивается Мён, хватает его за руку и начинает тащить за собой. — Пошли, надо поздороваться с выпускниками! — И утаскивает его прочь, оставляя Хёнджина и Феликса одних посреди собственной гостиной, набитой людьми. Хёнджин не расстраивается, с Минхо они наверстают позже. К тому же, он видит его несколько раз в неделю в куда более уютной и душевной обстановке. Он осматривает комнату — быстрым, привычным взглядом — и сразу находит то, что искал: Чан и Чанбин стоят у самой дальней стены гостиной, немного в стороне от всей толпы, будто в своём маленьком, отгороженном мирке. Он ещё не успел с ними поговорить после выступления — их унесло потоком поздравлений за кулисами, а потом сразу в машину. И он точно знает, что у Феликса тоже не было такой возможности. — Пойдём поздороваемся? — спрашивает он у Феликса, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо. Он не хочет давить. Ситуация между ним и Чаном после вчерашнего выглядит… хрупкой. Феликс вообще до смерти боялся, что Чан не придёт сегодня вечером. Пока они смотрят в ту сторону, к парочке у стены подходят Лиа и Черён. — Эм… Кажется, они заняты. Проходит несколько минут, и всё больше людей начинает следовать примеру Лии и Черён — слух о том, что на вечеринке присутствует сам Бан Чан, знаменитый музыкальный продюсер, разлетается мгновенно. Хёнджин наблюдает за Феликсом, Феликс — за Чаном, а ещё Хёнджин смотрит — с не менее нервным видом — за стайкой ослепительно красивых танцовщиц, которые вьются вокруг Чанбина. Его пальцы невольно сжимаются в кулаки. Но. Если Феликс не готов, то он ни за что не станет настаивать… — Она что, только что потрогала его за руку?.. Феликс резко срывается с места, и всё, что остаётся Хёнджину, это поспешить следом, морщась, когда их торопливый манёвр чуть не приводит к столкновению с Джисоном в толпе. — Ой, прости, Сон-а! — бросает Феликс, не останавливаясь, и продолжает лавировать между тесно прижавшимися друг к другу гостями, пока, наконец, не врывается в кружок поклонников Чана. — … ты правда думаешь, что мы поверим, будто текст Joyride — это буквально про угон тачки ради покатушек? — Привет, ребята! Феликс почти влетает в Чана, настолько велика его инерция, но Чан, не растерявшись, обнимает его за талию, прижимает к себе и не позволяет Феликсу упасть. Хёнджин врывается в их круг чуть изящнее. Черён стоит вплотную к Чанбину, который держит в руках какой-то подозрительно вкусно выглядящий напиток. Хёнджин ловко вклинивается между ними, тянется за стаканом и делает глоток, представляя себе (или даже надеясь), что коснулся именно того края, где остался тёплый отпечаток его губ. — Что тут у вас? — говорит Феликс, оглядывая сначала Чанбина, потом Чана… и, к удивлению Хёнджина, задерживает на нём взгляд. Более того — он не отстраняется, а остаётся стоять вплотную. — Ты что, теперь знаменитость? Он улыбается, но в этой улыбке что-то не так. Хёнджин с любопытством наблюдает: заметит ли Чан эту фальшь? — О, н-нет… — начинает Чан, но Лия перебивает. — Феликс, ну неужели ты думал, что мы не обратим внимание на твоего горячего звёздного хёна? — говорит она. — Ты поэтому его никогда не берёшь с собой на тусовки, хотя мы всё время просим? Хёнджин и не подозревал, что их однокурсники просили Феликса привести Чана на другие танцевальные мероприятия. Какой хитрый, оказывается, у него ангелочек — вот так специально утаивать своего суперзвёздного хёна. Как коварно с его стороны…и чертовски восхитительно. Феликс смеётся, но натянутость не уходит. Он полностью игнорирует Лию и обращается прямо к Чану и Чанбину: — Так… вам понравилось выступление? — Очень, Ликси, — тут же отвечает Чан, совершенно искренне. В его глазах плещется неприкрытое восхищение. — Вы были потрясающими. Все трое, — добавляет Чанбин, Хёнджин опускает взгляд на розовый пузырящийся напиток и изо всех сил пытается сдержать улыбку. — Это было очень круто. — Спасибо, хён, — он слышит, как Феликс говорит Чанбину. Затем Хёнджин резко поднимает голову, когда Феликс добавляет: — Можно одолжить его на минутку? Это нормально? Хёнджин замирает, ошарашенный. В хорошем смысле. Он восхищён и тронут, но он абсолютно не ожидал, что Феликс так быстро решится поговорить с Чаном снова. — … Чан-хён, — Чанбин говорит нахмурившись, словно что-то вспомнил. — Ты же вроде говорил, что собирался уйти пораньше? Чан качает головой: — Всё нормально. Я сначала поговорю с Ликси. Спасибо, Бинни. Чанбин кивает. Феликс берёт Чана за руку — обеими ладошками — и уверенно ведёт его прочь, в сторону спальни. — Не будь засранцем, Феликс! — жалуется Лиа. — Мы просто болтали, мы не собирались ничего… Хёнджин прикрывает рот Черён ладонью и наклоняется к её уху: — Я мечтаю о том, чтобы идти по проходу и разбрасывать лепестки роз на их свадьбе, Чер. Дай этому случиться. Она фыркает от смеха, и Хёнджин отпускает её, расплываясь в довольной, совершенно беззастенчивой улыбке. Он чувствует себя великолепно, жизнь кажется такой прекрасной — то ощущение уверенности, которое охватило его несколько дней назад, снова вернулось. Он просто знает, что Феликс получит то, чего хочет. Он это заслужил. И вселенная непременно даст ему это, потому что так правильно. Даже если Феликс, возможно, и не был идеальным ангелоподобным образцом, каким его считал Хёнджин. Чанбин поднимает на него взгляд, в котором читается ожидание. — Как думаешь? — спрашивает он. — Думаю, это может быть то самое, — отвечает Хёнджин, устраиваясь рядом, опускаясь вдоль стены и вытягивая длинные ноги перед собой, чтобы они оказались почти на одном уровне. — Подождём и увидим. Чанбин смотрит на него пристально, ближе, чем за весь вечер. И Хёнджин снова ловит себя на мысли о том, какой же он красивый, чёрт возьми. Добрые глаза, чуть надутые губы, сильный, выразительный профиль. Сегодня Чанбин не стал выпрямлять волосы, и они мягкими волнами спадают ему на лоб и обрамляют уши. Наверняка шелковистые на ощупь, такие манящие, что хочется запустить в них пальцы. Хёнджин делает ещё один глоток розового напитка, и при этом наблюдает, как Чанбин наблюдает за ним. Он прекрасно знает, что сегодня выглядит особенно хорошо — хайлайтер красиво сияет на скулах, серебристые акценты в уголках глаз ловят свет, и Хёнджин искренне надеется, что тональное средство скрывает тот дурацкий румянец, который, возможно, начинает пробиваться, а может и нет, на его щеках, пока Чанбин так внимательно его изучает. — Ты выглядишь… — Чанбин замолкает на полуслове, не сводя с него глаз. Хёнджин мысленно молится, чтобы волосы прикрывали уши. Контакт взглядов становится невыносимым, и он отводит глаза первым. — Как? — бурчит он в почти пустой стакан. — Я выгляжу как? — Так, что я не могу дышать, — тихо говорит Чанбин. — Ты невероятно красивый. Пальцы Хёнджина непроизвольно сжимаются, но он изо всех сил пытается сохранить спокойствие. — Ты всегда так говоришь, — фыркает он, притворно небрежно. — Потому что ты всегда такой, — Чанбин улыбается ему снизу вверх. — Флиртун, — бормочет Хёнджин. — Лесть тебе не поможет. — Всё, что я хочу, это просто быть рядом с тобой. Хёнджин вздрагивает. Чанбин говорит это так легко, для него это так естественно — эти слова у него на языке, будто родились вместе с ним. Он как слон в посудной лавке, рушит хрупкие вещи, даже не замечая этого, просто оставаясь самим собой. — Жалко, что мы их не услышим, если что-то правда произойдёт, — Чанбин невозмутимо продолжает. Как будто ничего не сказал. Для него, конечно, это и правда пустяк — очередная шутка. — Музыка слишком громкая. Хёнджин собирается с мыслями и придвигается ближе: — Ты что, хочешь подслушать, как они трахаются? — шепчет он. — Извращенец. — Нет! — Чанбин смеётся. — Господи, я не это имел в виду! — Ну звучало так, будто ты прямо мечтаешь услышать, как они трахают друг друга, хён… — Я… я просто хотел знать, помирились ли они, вот и всё…! Они подначивают друг друга, в той редкой, уютной манере, которая у них иногда возникает. Время идёт, а Феликс с Чаном всё не возвращаются. И тепло в животе Хёнджина растёт и разливается. Вечеринка явно удалась. Он рядом с Чанбином. А Феликса, он надеется, трахают так, как он того заслуживает, буквально за стеной. Он рядом с Чанбином. Они проводят время вместе, может не так много, но точно качественно. Никаких криков друг на друга, ну может только чтобы перекричать музыку. Он рядом с Чанбином. Вокруг них люди приходят и уходят. Мён присоединяется к их компании, отвлекая на себя Черён и Лию, которые тут же начинают угощать его шотами, но их с Чанбином никто не трогает долгое время. И, возможно, это лучшая вечеринка, которую Хёнджин когда-либо устраивал. Мыльный пузырь лопается только тогда, когда к ним подходят Джисон и Минхо, и даже тогда это приятное чувство. — Хён, — говорит Джисон, обращаясь к Чанбину. Минхо стоит немного позади, слегка покачиваясь. — Ты не видел Чанни-хёна? — Он, эм… — Хёнджин с нежностью отмечает, как Чанбин пытается держать лицо равнодушным, но выходит ужасно. — Кажется, у него давно назревший разговор с Феликсом. — Разговор, скажем так… глубокий, — добавляет Хёнджин. — Идёт уже давно. Глаза Джисона округляются. — Да ладно, — шипит он, оглядываясь вокруг. — Они, типа…? — Точно сказать нельзя, — шепчет Хёнджин, уже даже не пытаясь выглядеть равнодушным и расплываясь в широкой улыбке. — Но они там уже час. Видимо, они говорили слишком тихо на фоне музыки, чтобы Минхо мог расслышать, поэтому он подходит ближе и опирается подбородком на плечо Джисона. — Что такое? — спрашивает он. — Что случилось? Джисон дёргается всем телом от такого неожиданного контакта, но всё же отвечает, не оборачиваясь. — Не может быть, — Минхо ахает. — Может, они и правда просто разговаривают, — предлагает Чанбин. Хёнджин фыркает. Чувства Феликса к Чану — не такая уж тайна в их кругу. — Если Чан даст ему хоть немного надежды, Феликс на него набросится, отвечаю. — Уверен, Чан может предложить больше, чем «немного», — Джисон шутит, и Хёнджин заливается смехом. Он так рад за Феликса. По-настоящему счастлив. Всё идёт так хорошо, так идеально… — С чего ты так «уверен», Сони? — бормочет Минхо и вдруг обвивает Джисона за талию обеими руками. — Мне стоит ревновать, м? Стоп. Хёнджин оценивает сцену заново и вспоминает, что Мён стоит совсем рядом, разговаривая с Лией. Но если он сейчас обернётся, то увидит, как его парень буквально тискается с Джисоном. Если подумать, подобная демонстрация чувств — совсем не в стиле Минхо. Обычно инициатива исходит от Джисона, и чаще всего он прячется, оправдывая себя алкоголем… Он ловит взгляд Чанбина, и тот, судя по всему, тоже заметил, что Минхо ведёт себя странно. — Что с ним такое? — Хёнджин спрашивает у Джисона. Затем обращается к Минхо. — Хён, ты пьян? — Хм, немного, да, — отвечает Минхо почти одновременно с тем, как Джисон говорит: — Это его вечер, оставь его в покое. Слова путаются, а в Хёнджине поднимается знакомая волна вины, которая в последнее время всегда рядом, когда он рядом с ними. — Немного пьян. Совсем маленько, — продолжает Минхо. — Как и мой маленький Джисони… Он крепче сжимает Джисона в объятиях, прижимая их друг к другу. Чёрт. Обычно Минхо не позволяет себе напиваться до такого состояния, но этот взгляд, который сейчас виден в его глазах — Хёнджин видел и у трезвого Минхо. Это взгляд человека, до смеха, до боли, до глупости влюблённого в своего лучшего друга. И быть свидетелем этого ощущается как вмешательство в чужую исповедь. Зачем он вообще думал, что Минхо сможет всё забыть и отпустить свои чувства? Зачем он полез в это всё? — Ты едва выше мен… — Минхо. Мён выглядит… раздражённым, не столько обиженным, сколько усталым. А Минхо, похоже, и вовсе забыл, что тот рядом. Проходит несколько секунд, прежде чем Минхо вообще выпускает Джисона из объятий, и то только после того, как Мён холодно спрашивает: — Ты не возражаешь? Тогда Минхо резко разжимает руки, и Джисон почти падает прямо в надёжные объятия Чанбина. — П-прости, Джисони, — говорит Минхо, а Хёнджин смотрит, как в глазах Мёна собирается гроза, и думает: не перед тем ты сейчас извиняешься, друг. — Можно тебя на минутку, хён? — говорит Мён, и в его голосе звучит то, что невозможно не заметить. Хёнджин чувствует, как вина накрывает его с головой. Он с пугающей ясностью понимает, что Минхо вот-вот бросят. И он знает, что так будет правильно… но это знание не делает ему легче. Не освобождает от чувства вины.

***

Хёнджин просит Чанбина разогнать гостей, как только Минхо возвращается, хотя тот выглядит на удивление спокойным после расставания. Мён демонстративно больше не появляется, и Хёнджин решает, что всё-таки поговорит с ним после тренировки на следующей неделе. После ухода гостей восьмёрка остаётся, чтобы разобрать бардак после вечеринки, хотя, по сути, убираются только шестеро — Феликс с Чаном всё ещё заперты в спальне. И на деле это даже не шестеро, а четверо, потому что Минхо растянулся на полу, положив голову на колени Джисона, а тот, не торопясь, перебирает его волосы. — Боже мой, народ! Все тут же поворачиваются на крик Минхо. — Слушайте! Музыка наконец выключена, и в комнате воцаряется редкая тишина — все замирают, прислушиваясь, пытаясь понять, что же так взволновало Минхо. И затем… в гостиную просачивается слабый, ритмичный стук о стену. У Хёнджина замирает сердце. — Это официально! — вопит Хёнджин, подпрыгивая на месте. Чанбин хлопает в ладоши и ликует вместе с ним, а Джисон шипит: — Они же вас услышат! — но все только смеются, потому что никто, занимаясь таким страстным сексом, не услышит ничего постороннего. У Хёнджина в груди всё раздувается от счастья, такое чувство, что грудная клетка вот-вот лопнет — он знал, что Чан любит его, он знал! И он был прав. Феликс всё-таки получил своё счастливое начало, именно так, как Хёнджин и надеялся. Хорошие вещи действительно случаются с хорошими людьми. Когда звуки из комнаты достигают кульминации и наконец смолкают, вся компания разражается аплодисментами. Хёнджин по-волчьи свистит, смеётся и позволяет себе опереться рукой на плечо Чанбина, сжав пальцами его твёрдые мышцы, просто чтобы не упасть от переполняющей радости. Он всё ещё улыбается, когда спустя какое-то время из спальни появляется сияющая счастливая пара. Они сразу же направляются в ванную, чтобы принять душ, и благополучно игнорируют все вопросы: — Кто был сверху? — Сколько раундов было? — Серьёзно, три часа?! Но их застенчивые улыбки и вспыхнувшую радость невозможно не заметить. На обратном пути в комнату Чан выглядит немного… отсутствующим, и Феликс поднимает руку, останавливая волну новых расспросов. В его глазах искрится веселье, но голос звучит строго и твёрдо: — Бедняжка Чанни совсем вымотался, ему нужно отдохнуть, — он отчеканивает. — Ага, и чья же в этом вин… — начинает Сынмин, но дверь спальни захлопывается прямо у него перед носом. — Грубияны. — Я так ими горжусь, — мечтательно вздыхает Хёнджин. Чанбин хихикает рядом, и желание просто обнять его и выплеснуть хоть часть этой радости становится почти невыносимым. К счастью, за плечами Хёнджина годы практики. Он цепляется за это чувство до самого конца вечера и ложится спать с широкой, светящейся улыбкой на лице.

***

Следующая неделя проходит как в тумане — весёлом, пьянящем, потому что счастье Феликса заразительно. Хёнджин даже не может сердиться на внезапное постоянное присутствие Чана, он любит Чана, а тот делает Феликса счастливым. Они настолько захвачены друг другом и сиянием этой влюблённости, поэтому если Чана нет поблизости, значит, и Феликса нету; они остаются у Чана на пару ночей. Хёнджин всё понимает, его шумоподавляющие наушники сейчас работают на полную. Он всё ещё искренне радуется за них, и его вполне устраивает то, что он не знает интимные детали их жизни из первых уст. А вот из вторых — совсем другое дело. — …ну, как моё предплечье. Минимум, — шепчет Феликс. Чан в душе. Уже наступил следующий четверг, и новости, как водится, разлетаются молниеносно. Чанбин уже назначил сбор в баре на завтра — по его словам, чтобы как следует допросить парочку, как они того и заслужили. Но Хёнджин считает, что его статус соседа по квартире даёт ему определённые преимущества. Пусть даже эти «привилегии» — это скомканные утренние разговоры с Феликсом до завтрака, из-за которых он снова опаздывает на пары. — Итак, кто из вас сильнее заводится от всей этой штуки с «папочкой»? — спрашивает Хёнджин. Феликс счастливо лыбится: — Я бы сказал, как когда. Хёнджин смеётся, Феликс смеётся вместе с ним, но тут же отмахивается и внимательно смотрит на него. — Подожди. Можно я тебя кое-что спрошу, пока Чанни не вышел? — Конечно, Ликси. — Вы с Чанбином… мне кажется, что вы в последнее время ссоритесь меньше? Хёнджин замирает. Он не уверен, что это правда, они всё ещё спорят и препираются, но… возможно, Феликс прав, настоящей ссоры не было уже несколько недель. По крайней мере, пары недель. — Эм… — он сглатывает. — Может быть? Феликс сияет от счастья. — Но ты же знаешь, как это бывает… — он пытается взять себя в руки, замечая, как дрожат пальцы, и что Феликс может это увидеть. — Такое случается время от времени. Скоро мы снова вцепимся друг другу в глотки, вот увидишь. — Он старается не визуализировать эту метафору буквально. — Он опять сделает какую-нибудь глупость, я взбешусь, он взбесится из-за того, что я взбесился… и так по кругу. Круговорот жизни. — А ты не думал… — Феликс делает деликатную паузу. — Что, может, вы просто… сближаетесь? Ну, в хорошем смысле? Сближаются. Огонь внутри Хёнджина горит так ярко, что если Чанбин подойдёт слишком близко, он сгорит дотла. И хуже всего то, что Хёнджин отчаянно желает этого — чтобы тот вспыхнул от него. И сгорел. Он мотает головой: — Нет. Он… не может. Не станет. Мы друзья. Это достаточно близко. — Точно? — Этого должно быть достаточно, — срывается голос. — Ликси, он… Он не… — в горле ком. — Он ведёт себя так со всеми, ты же знаешь. Они уже обсуждали это. И не один раз. — Но это не так, — мягко говорит Феликс. — С тобой он не такой… — Такой же, как и со всеми другими парнями. — Его вялые флиртушки со мной или Сынмином — это совсем не то, что… — Хватит, — вырывается у Хёнджина. Почти мольба. — П-прекрати. Пожалуйста. Феликс сжимает губы, но подчиняется. — Прости. Я не хотел давить. Хёнджин встаёт, разжимая ладонь, сжатую в кулак. — Всё нормально. Мне всё равно на пары пора… — Хёнджини, прости… — Всё хорошо! Я в порядке, правда, всё нормально. Я слышу, что Чан-хён уже вышел из душа, передай ему «пока» от меня. — Он хватает сумку, зачем-то берёт ненужный весенний свитер и идёт к двери. — Мы же увидимся на тренировке вечером? — Феликс кричит ему вслед. — Да, конечно! — он бросает через плечо. И уходит, стараясь не думать о том, что сказал Феликс, до самого конца дня.

***

Минхо ведёт тренировку с той же отдачей, как и до шоукейса, но в воздухе витает странное спокойствие, то самое, когда напряжение уже отпустило. Оно чувствуется даже у младших, которым до выпуска ещё далеко. Кто-то ошибается — и вместо тишины и напряжённого молчания, зал смеётся. Кто-то сбивается с ритма — и остальные тут же бросаются помогать. Всё вернулось на круги своя, теперь всё, как было раньше до этого нервного накала. И Хёнджин рад. Между Минхо и Мёном не чувствуется никакого напряжения, но тот всё-таки подтвердил Хёнджину, что расстались они прямо на вечеринке. Хёнджин был слишком занят всеобщей радостью за Феликса, чтобы поговорить с Мёном в начале недели. Но этим вечером повод сам просится в руки. Он спешно отсылает Феликса домой после занятий, лишь бы избежать ещё одного разговора с ним, который рискует опять вернуться к теме Чанбина. Он задерживается в раздевалке после долгого душа, надеясь, что Мён, известный своей неторопливостью, тоже ещё не ушёл. Карма делает ему одолжение. — Привет. Мён выглядывает из-за своего шкафчика. С его волос всё ещё капает вода, струйки бегут по шее. Он правда очень симпатичный. — Можем поговорить минутку? Мён пожимает плечами, бросая Хёнджину лёгкую улыбку: — Конечно. Я, если честно, ждал этого разговора. Хёнджин виновато морщится. — Да… — В раздевалке они остались одни, так что он решает не тянуть. — Я хотел извиниться. За всю эту… историю с Минхо. — Ты же не виноват, что он влюблён в натурала. — Эм. Ну… — Сейчас не время спорить о сексуальной ориентации Джисона. — Он мой друг. И, честно, я догадывался, ещё до того, как предложил тебе присмотреться к нему. Я должен был тебя предупредить. Или просто… ну, промолчать. Улыбка Мёна немного жалостливая, но он не выглядит особо обиженным или расстроенным. — Я сам это начал. Хёнджин хмурится, вспоминая, как тогда буквально развернул Мёна к Минхо. — Нет-нет, это точно был я. Но Мён не сходит с своей позиции, и всё так же мягко качает головой, улыбаясь: — Нет. Нет, это я начал. Когда спросил тебя про Чанбина. Ах. Дерьмо. — Ч… что? — Его охватывает страх, хуже, чем утром за разговором с Феликсом. Горло сжимает. — Ч-что ты имеешь в виду? Мён чуть склоняет голову, и в его мягких чертах теперь определённо читается жалость. — Тебе ведь нравится Чанбин, да? Вот почему ты хотел, чтобы я думал, что он не интересуется парнями. И направил меня к Минхо? Хёнджин не может вымолвить ни слова, такое чувство, будто его душат изнутри. — Всё нормально, Хёнджин. Я всё понял. Я решил попробовать с Минхо, но я же не слепой… Довольно быстро стало ясно, что в этом нет никакого смысла. Мы просто пару раз сходили на свидание, и всё. — Он пожимает плечами. — Просто хотелось, чтобы ты был честен с самого начала. Если бы ты просто сказал мне, что положил глаз на Чанбина — я бы сразу отступил. Мне чужие парни не нужны. — Я-я…он… он не мой… — Конечно. — Одно слово, полное скепсиса. — По-моему, вашей милой, слегка инцестной компании не помешал бы откровенный групповой разговор по душам. — Он ухмыляется. — У вас там полный бардак. — М-мы… это не… — Всё нормально. Я правда в порядке. — И звучит он вполне искренне. Наверное, это правда, но Хёнджин слишком поглощён собственной паникой, чтобы разбирать его микромимику. — Но всё равно, спасибо, что извинился. Ты хороший человек, Хёнджин. Вот это — точно ложь. Он мотает головой. — Ещё какой! Нужно мужество, чтобы признать ошибку, — он кивает. — Ладно, пойду домой. Но буду следить за вами с Чанбином в соцсетях. Жду официального объявления, хм? Мён подбадривающе смотрит на него и уходит. А Хёнджин, оставшись один, опускается на скамью в раздевалке. Он задумывается, не знак ли это, он избегал разговора с Феликсом, боялся услышать правду… и в итоге услышал её откуда меньше всего ждал. Он тоскует по тому времени, когда ещё не знал, что кто-то может думать о Чанбине как о его парне. И он не может переварить то чувство, которое охватило его, когда он это услышал.

***

Вечерняя тусовка на следующий день проходит хорошо, несмотря на внутренний сумбур у Хёнджина. Феликс с Чаном буквально прилипают друг к другу — и это их полное право. А Джисон в этот вечер липнет к Минхо даже более откровенно, чем обычно, но теперь это уже не вызывает такой испанский стыд, поскольку Мёна нет рядом. Всё выглядит как полный хаос, да, но это их собственный хаос, и Хёнджин его любит. Он искренне благодарен Чану за то, что тот собрал вместе этих симпатичных чудаков. Им, наверное, действительно стоило бы чаще разговаривать по душам, но их маленькая инцестная компания и без этого отлично работает. Чан и Феликс уходят первыми, что вполне ожидаемо. Но вот что действительно удивляет Хёнджина, так это то, что вторыми собираются Минхо и Джисон. Более того — Минхо сам предлагает проводить пьяного Джисона домой, хотя это как правило обязанность Чанбина. Обычно они всей компанией стараются избегать именно такой ситуации, чтобы уберечь Минхо от того, насколько приставучим становится Джисон после выпивки. А теперь он сам вызывается. — … Ты уверен, хён? — спрашивает Чанбин. — Да. Это всего три квартала, мы будем в порядке. — Минхо улыбается. Джисон обвивает его руками за шею, а взгляд Минхо становится таким нежным, что Хёнджин отводит глаза. — Я вернусь, когда он уснёт. — Готов поспорить на триллион вон, что он не вернётся, — говорит Чонин, как только они уходят. Сынмин фыркает, и Хёнджин без слов с ним соглашается на все сто. Ясно одно, сегодня у них всё решится — так или иначе. Минхо, как и ожидалось, не возвращается, и остаются только четверо: Сынмин, Чонин, Чанбин и Хёнджин. Младшие, как обычно, сидят рядом, но между ними в этот вечер чувствуется напряжение другого рода. Хотя, может, это Хёнджин в последнее время просто не уделял им должного внимания, ему казалось, что Сынмин в последние недели держится нормально и с того одного раза он больше не пропустил ни одной групповой встречи. Сначала Хёнджин даже не может понять, что не так, но потом до него доходит… Чем больше Чонин выпивает, тем грубее становится. Но грубит он только Сынмину. Обычно Чонин очень уважительно относится к старшим, но по ходу вечера он начинает разговаривать с Сынмином так, будто тот его слуга или мальчик на побегушках. Он отправляет Сынмина за следующим раундом пива как будто приказывает, а не просит. Протягивает руку за салфеткой, даже не удосужившись что-то сказать, просто ждёт, пока тот подаст. И это — странно. Это так непохоже на них обоих — Сынмин сам обычно та ещё заноза. Доходит до того, что Хёнджин почти решается отчитать Чонина за то, что он вместо «Передай воду, пожалуйста», просто бросает «Воды», своему хёну, своему старшему, который тут же встаёт и выполняет его приказ, словно на автомате. Но прежде чем он решает, как это сформулировать, Чанбин стучит пальцами по столу и отвлекает Чонина на себя. — Итак. Чонин-а, расскажи нам о своей личной жизни, — говорит Чанбин. — Есть девушки? Парни? Горячие люди в твоём окружении? — Почему ты никогда не достаешь Сынмина по этому поводу? — Чонин парирует. — Потому что Сынмин скучный, — невозмутимо вставляет Хёнджин. Ну правда, зачем Чанбину его допрашивать, если Сынмин не был на свиданиях уже года два? К тому же, не похоже, что Сынмин признается в чём-либо в присутствии Чонина. — Тихони никогда не бывают скучными, — отвечает Чанбин. Он поворачивается и смотрит на Сынмина. — Почему бы нам не подоставать Сынмина по этому поводу? Сынмин, что у тебя? — Ничего, — Сынмин пожимает плечами. — Я всё такой же ванильный, как и всегда. Чушь собачья. Ни с кем не встречаться — это одно, а вот быть скучным в постели — совсем другое. Тем более, ни один «ванильный» не провоцировал бы Чанбина душить себя так часто. Так просто не бывает. — Вообще-то, я думаю, ты врёшь. — Хёнджин хмыкает, передумав. — Ты не ванильный, — Чонин говорит ровным голосом. — Откуда тебе знать? — спрашивает Сынмин. Чонин явно не знает, что сказать, и они просто смотрят друг на друга. Хёнджин глубоко сбит с толку атмосферой и напряжением, царящими между ними. — Вайб, — вставляет Чанбин. — У тебя вайб фрика, и я говорю это как комплимент. Ну ладно. Хватит, наверное не стоит так глубоко лезть в постель Сынмина. — Какой вайб у меня, хён? — спрашивает он, стараясь звучать безразлично. Чанбин смотрит на него задумчиво, а потом улыбается: — Красивый. Хёнджин фыркает: — Это не ответ. — Но это так. Хотя нет, подожди — замужний вайб. Вайб «создан для брака», вот так… — Господи, забудь, — бурчит Хёнджин.

***

Они все одновременно решают разойтись, Чанбин оплачивает счёт и, как всегда, с лёгкой улыбкой отмахивается от благодарностей. Стоит ему только сделать пару шагов по улице, как Хёнджин морщится — новые ботинки безжалостно натирают пятки, особенно правую. Почти до крови. Он ощущал это весь вечер, но теперь, когда снова пошёл, боль вспыхнула сильнее. Хорошо, что живёт он совсем рядом, всего в паре кварталов отсюда. — Всё в порядке, Хёнджини? — доносится голос Чанбина, чуть настороженный. Хёнджин вздрагивает, не ожидая, что тот заметит. Поднимает взгляд и видит, что не только Чанбин смотрит на него, но и Сынмин с Чонином. — А, да всё нормально, просто… ноги болят, — он показывает на ботинки. — Новые, вот и всё. Чанбин ахает. — Понятно. Давай я отвезу тебя домой, — он жестом указывает на служебную машину, припаркованную прямо у тротуара. Сынмин и Чонин нехотя машут им на прощание, и Хёнджин снова задумывается о том, что вообще между ними происходит? Но самый дикий сценарий, который рисует его воображение, это как их младшенькие дарят друг другу целомудренный сладкий маленький чмок в губы. Поэтому он полагает, что им всем остаётся только ждать и наблюдать. Чанбин, как настоящий джентльмен, открывает ему дверь, и Хёнджин с облегчением опускается на пассажирское сиденье. Он бы и сам дошёл до дома, перетерпел бы эту мелкую боль, но каждый раз, когда Чанбин проявляет заботу, на душе становится особенно тепло. И сейчас — не исключение. — Феликс дома? — спрашивает Чанбин, заводя двигатель. — Или они у Чана? — У Чана, — отвечает Хёнджин, вытягивая ноги. Машина просторная и удобная, хоть Хёнджин её и терпеть не может, потому что Чанбину вообще не позволено хоть как-то её украсить, добавить что-то своего, он не может ничего изменить — компания взяла её напрокат, поэтому Чанбину придётся вернуть её в том виде, в каком он её взял, без следа собственного присутствия в ней. — О. Ясно. Он не понимает, откуда взялся этот вопрос и какое он имеет отношение к делу. — Почему ты… — А ты как, в порядке? — спокойно спрашивает Чанбин, не отрывая взгляда от дороги. Улица пуста, в этот час рядом с кампусом нет особо машин. — М? — Хёнджин с любопытством смотрит на него. — Насчёт чего? Феликса и Чана? Да я только рад… — Насчёт того, что ты один. — А… Улыбка Хёнджина становится мягче, теплее. Ну вот опять — Чанбин такой чуткий, добрый и внимательный. Как всегда. — Да, хён. Всё хорошо. Спасибо, что спросил. Чанбин тоже улыбается, краем глаза глядя на него: — Конечно. И тут до Хёнджина доходит: он ведь мог соврать и сказать «нет». Он мог бы изобразить грустную, трогательную мордашку и признаться, что не хочет оставаться один, и Чанбин без колебаний остался бы с ним. Они бы устроили милую ночёвку, как тогда, на день рождения. Провели бы ночь рядом, и… и… Но он не должен лгать. Так что всё это лишь бесполезная фантазия. — Итак…— он оглядывает салон машины, потом снова смотрит на Чанбина. Его красивый профиль освещён мягким светом приборной панели и уличных фонарей. И это так приятно, что они не ссорятся. И ещё приятнее, что они уже давно не ссорились. Так легко поддаться этой иллюзии уюта, будто всё нормально. Будто это и есть новая норма. Станет ли это привычкой? Их новая реальность — просто двое друзей. Шутят, подкалывают друг друга, иногда проводят время вместе. И всё. Только это. Не больше. Не меньше. В груди Хёнджина что-то сжимается. Что-то … обжигает. Он сам не знает, что или кого винить в том, что вырывается у него следом. Может, вчерашние разговоры с Феликсом и Мёном. Может, зависимость от того огненного трепета, что вспыхивает в нём, когда в глазах Чанбина появляется злость — пламя, способное соперничать с его собственным. Пусть даже такое временное и мимолётное. Может, он просто… скучал по этому. И разве это не чертовски запутанно? — Ты собираешься уволиться в этом году? Воздух в машине сразу становится плотным, атмосфера накаляется в одну секунду. — … Зачем ты говоришь об этом сейчас? Да уж. И правда, зачем. Хёнджин разворачивается к нему всем телом, не отводя взгляда. — Я просто спрашиваю. Ты же сам говорил в прошлом году, что твой отец… — Я пока не знаю. Он стискивает зубы от раздражения и разочарования. — Как можно до сих пор не знать? Они же, наверное, уже просили тебя продлить контракт? Чанбин резко паркуется и выдёргивает ремень безопасности, выходит из машины. У Хёнджина учащается пульс, когда он наблюдает, как тот обходит машину и открывает его дверь. — Я пока тяну время, — говорит Чанбин и протягивает руку, чтобы помочь выйти. Хёнджин вкладывает свою ладонь, и тут же морщится — нога неуклюже сдвигается в ботинке, и боль резко отдаёт в лодыжку. Конечно, Чанбин это замечает. — Давай я тебя понесу. Сердце будто обрывается, и он выдыхает с таким громким звуком. — Н-не нужно, это же не… — Перестань, — перебивает Чанбин, всё ещё явно раздражённый, и, обхватив его за спину, нагибается, подхватывает под колени — и в следующий миг Хёнджин уже в воздухе. Центр тяжести пропадает. Сердце стучит в ушах так, что заглушает всё остальное. — Хён… — только и может прошептать он, глядя ему в лицо. Как хорошо, что светит только луна, и темнота скрывает пылающий румянец на его щеках. — Я… — У меня есть время до конца мая, чтобы дать окончательный ответ, — перебивает Чанбин, раздражённо пыхтя. Он тяжело дышит, но будто бы не чувствует тяжести, несёт Хёнджина так, словно тот ничего не весит. Он каким-то образом открывает дверь подъезда — код знают все дети — и несёт его до лифта. — Семейные вопросы это не так просто, ладно? Я просто… стараюсь сделать так, чтобы мой отец был счастлив. — А как же твоё счастье? — Я счастлив, Хёнджин-а. — Он смотрит на него, потом тяжело вздыхает, когда лифт открывается. — Всё сложно, понимаешь? Хёнджин почти не двигается в его руках — Чанбин держит его так крепко. — Ты боишься? — спрашивает он. — Ты же такой талантливый, почему ты не занимаешься тем, что любишь? Чанбин открывает дверь и аккуратно ставит его на ноги в прихожей. Хёнджин почти желает, чтобы обе его лодыжки оказались сломанными — лишь бы не вставать. А затем Чанбин присаживается на корточки, чтобы развязать ему ботинки, будто Хёнджин и правда не способен справиться сам. Он смотрит вниз на него, и в груди всё стягивает тугой лентой. Пульс бьётся где-то в горле. Он замечает, как пальцы Чанбина дёргают шнурки — быстро, резко, нервно. И внутри всё замирает. — Любить что-то и иметь это — совсем не одно и то же, — бурчит Чанбин, выпрямляясь, чтобы Хёнджин мог снять обувь. — Но оно у тебя уже есть, — твёрдо говорит Хёнджин. — Ну же, хён, ты сам это знаешь… — У меня нет ничего! Это слишком рискованно. Чан — это исключение, а не правило. И то, что у меня есть сейчас, может, и не идеально… но это стабильно, это нормально, и я… — Значит, ты боишься! — перебивает его Хёнджин, голос срывается на крик. — Вот что это! Ты позволяешь страху остановить себя… — Я не могу всё бросить ради призрачной возможности, что это когда-нибудь сработает! — Почему нет?! Чанбин прижимает его к двери — не резко, не больно, но с напором. Он выпрямляется в полный рост, и Хёнджин вынужден откинуться назад, ноги невольно скользят вперёд, так что теперь они стоят лицом к лицу, глаза в глаза. — Я не игрок, Хёнджин, — рычит он. — Мне такое не нравится. Я не могу поставить свою жизнь на кон. — То есть ты собираешься быть офисным клерком до конца жизни? — Нет! Я… Я просто… — Чанбин упирается ладонью в дверь рядом с его плечом, наклоняется ещё ближе. У Хёнджина по венам течёт лава, не кровь. Вот оно. Вот чего он добивался — дыхание Чанбина касается его подбородка, жаркое, близкое, почти обжигающее. — Я просто хочу сделать всё правильно. Сделать это… хорошо. — Но ты вообще ничего не делаешь, — шипит Хёнджин. В глазах Чанбина бушует буря. Это не единственный раз, когда Хёнджин видит его злым. Но таким — ещё никогда. На самом деле, ему довольно редко удаётся довести Чанбина до такого состояния. А сейчас всё случилось так стремительно, — наверное, потому что оба чувствовали, как давно они не испытывали этот накал. — Ты не знаешь этого. — Я не знаю?! — Хёнджин почти кричит. — Ты до сих пор на том же самом месте, где мы были три года назад! Чанбин издаёт сдавленный звук, плечи сжимаются. — Ты опять всё упрощаешь! Снова! — Я говорю как есть! — Это не так просто! — Почему?! — Хёнджин вцепляется в ворот его джинсовки. — Назови хотя бы одну вескую причину… — Я уже дал тебе десять! Что ещё ты хочешь от меня?! Хёнджин смотрит на него с потрясением. — Разве я не дал тебе понять, чего хочу? — выдыхает он. — Мне закричать? Объяснить по буквам? Или дымовые сигналы послать? Взгляд Чанбина мечется между его глазами. Ищет. Пытается прочитать. — Дал понять… что? — шепчет он, склоняясь ещё ближе. Так близко, что Хёнджин боится, вдруг Чанбин услышит, как бешено колотится его сердце в груди. Он даже хочет, чтобы Чанбин ударил ладонью по двери у него за спиной, лишь бы у него был повод задыхаться, как после бега. — Ты… — он не может сказать этого. И он не скажет. Слишком много было дурацких шуток. Слишком много этих несерьёзных предложений руки и сердца, не значивших ровным счётом ничего. Блядь. — Я. Это… — Хёнджин-а. Нет. Он не может. Взгляд Чанбина опускается на его губы — потом снова поднимается, он смотрит прямо в глаза. Может даже в самую душу. И в Чанбине нет ни капли страха, когда он тянется вперёд и целует его с такой силой, что у Хёнджина запрокидывается голова, стукаясь о дверь. Одна рука надёжно держит его за шею.