Case 143

И это так чертовски хорошо. Конечно это хорошо, Хёнджин знал, что так будет. Он заранее знал, насколько опасно будет это ощущение. Насколько оно затянет, исказит всё, что было раньше. Теперь у него есть подтверждение, что больше ничего и никогда не будет иметь значения. Но это совсем не то, чего он ожидал. Он ждал мягкости, уверенной нежности, поцелуя, который оставил бы его жаждать большего. Вместо этого, Чанбин безжалостен, неумолим, страстен, он атакует безудержно; не сдерживается, когда проталкивает свой язык внутрь, касается языка Хёнджина, прижимает их тела вместе, и вдавливает большой палец во впадинку на горле Хёнджина, удерживая его, не позволяя ни двинуться, ни вырваться. И поначалу Хёнджин может только стонать, тихо, приглушённо, пока Чанбин целует его с такой грязной, бесстыдной жадностью, словно на волоске от гибели, словно в этом вся его жизнь. Никакой паузы. Никакой осторожности. Он прижат к двери, едва сдерживает всхлип, потрясённый полным отсутствием самоконтроля со стороны Чанбина. Где-то внутри он находит последние силы оттолкнуть Чанбина. Наверное, из того же места, где живёт страх, страх прожить остаток жизни, зная, как это — целовать его, но не имея возможности почувствовать это вновь. Хёнджин точно знает, чем дольше это будет продолжаться, тем сильнее ему будет не хватать. Это слишком хорошо. Он кладёт ладонь на грудь Чанбина, чтобы оттолкнуть, вместо того, чтобы схватить его за воротник и прижать ближе к себе, вместо того, чтобы сжать тёплую мускулистую плоть, вместо того, чтобы провести вниз по выступам, ущипнуть за сосок, как он думал миллион раз. — Хёнджин-а… — выдыхает Чанбин, отстраняясь сразу же, как только чувствует сопротивление, хотя рука с шеи Хёнджина убирается не сразу. Хёнджин сам отбрасывает его руку и резко отталкивает. Чанбин даже не шелохнулся от его силы, но жест более, чем очевиден, так что он сразу отступает сам, выглядя таким смущенным и ошарашенным. — Я… Что… — Не надо, — резко бросает Хёнджин и, наконец, обходит его, двигаясь глубже в квартиру, так как они не двинулись дальше дверного проёма. Сердце бьётся так быстро, что от этого болит грудь, и он такой… губы всё ещё влажные от поцелуя, он дрожит, не чувствуя собственных ног. Он знал с самого первого дня, что Чанбин хотел его тело. И это желание было взаимно. Он также знал, что Чанбин… порой бывает беспечен, несмотря на всю свою заботу и вдумчивость во всех других аспектах. Но, в конце концов, разве бык виноват, что фарфор хрупкий и легко бьётся? Он мог быть слишком легкомысленным по отношению к чувствам Хёнджина, пошутить над ними, чтобы вызвать смех в комнате, да, но это никогда не было со злом. Не было жестоким. И это — худшее, что Чанбин когда-либо с ним делал. — Хёнджи… — Уходи, — хрипло говорит он. В глазах уже жгут слёзы. — Уходи, пожалуйста. И больше никогда не целуй меня. Чанбин бледнеет. Слёзы вот-вот прольются, и Хёнджин не может позволить себе заплакать при нём. Ни за что на свете, потому что Чанбин заметит, начнёт волноваться, попытается как-то исправить то, что уже нельзя починить. Он хороший друг. Хороший человек. Но его неосторожные действия рвут Хёнджина на части. Рана в сердце Хёнджина становится лишь шире. И Чанбин должен уйти. — Ты… не хотел, чтобы я… — Нет, — тяжело выдыхает Хёнджин. Это правда. — Конечно нет. Только не так. Нет. Лицо Чанбина искажается от боли, он выглядит поражённым до глубины души. — Я… Я… прости, я… — Уходи, — выдыхает Хёнджин, и Чанбин отшатывается так, будто получил удар. Правая рука уже тянется к дверной ручке, но он всё ещё не может отвести взгляд от Хёнджина. — Хёнджин, пожалуйста… я… прости, я думал… — Сейчас же, хён-а. Он видит, как лицо Чанбина морщится от боли, как в глазах вспыхивает отчаяние. Но тот разворачивается и выходит за дверь, а Хёнджин, оставшись один, наконец, может осесть на пол посреди своей гостиной и заплакать по-настоящему.

***

Подтверждение, хотя ему и не нужно было, приходит уже на следующий день — Чанбин спокойно проводит время с Сынмином и выкладывает фото в соцсети, будто ничего не произошло. Как будто накануне вечером не случилось ничего, что должно было перевернуть всё. Будто он просто живёт дальше, в своем привычном ритме. Назначает себе «учебные свидания» с красивым, дерзким, до ужаса умным Ким Сынмином, хотя сама мысль, что это может быть хоть отдалённо похоже на свидание, вызывает у Хёнджина тошноту. Он подумывает позвонить Феликсу и сказать ему: Чанбин меня поцеловал. Разве это не ужасно? Разве он не эгоист? Но он не хочет мешать Феликсу, когда тот на пике своего счастья. Мысль о счастье Феликса это единственный момент за весь день, когда он искренне улыбается. Единственное, что по-настоящему справедливо в этом мире. Хёнджин всегда знал, что недостоин такой любви. Он не такой хороший человек, как Феликс. Не такой бескорыстный, не такой добрый. Вселенная уже достаточно наградила его, подарив шикарную внешность, заплатила самую низкую цену, потому что это единственное настоящее его достоинство. Так что он прекрасно осознаёт, что существуют такие стороны человеческого счастья, которые ему просто не суждено испытать. Никогда. Он проводит целый день за мольбертом, пишет две разные картины, обе ему не нравятся, и он ни одну не заканчивает. Он не хочет смотреть на входную дверь — не хочет вспоминать, каково это быть прижатым к ней с такой яростью, с таким голодом. Он читает сообщения от Чанбина до полудня («Мне правда жаль, Хёнджин. Я не могу поверить, что так неверно понял ситуацию. Прости, пожалуйста. Дай знать, когда будешь готов поговорить. Я ПОЛНОСТЬЮ понимаю, если тебе нужно побыть одному. Но если всё же захочешь — даже просто накричать на меня…») — а потом перестаёт вообще заглядывать в телефон. Он знает, что Чанбин почувствовал, как он ответил на поцелуй, так что он не беспокоится, что Чанбин мог остаться с ошибочным впечатлением о том, что поцелуй мог быть своего рода насильственным. Просто у него нет сил объяснять, почему это его так ранило. Он не ожидает, что Феликс вернётся этим вечером, но если бы он открыл хоть одно сообщение после обеда, то увидел бы, что его самый лучший сосед на свете написал, что хочет провести вечер с Хёнджином наедине, без своего парня. И выбрал он, конечно, чертовски удачный день. Приход Феликса с едой на вынос застаёт Хёнджина в очередном приступе тихих слёз, прямо поверх покрывала на кровати. Он не тот, кто рыдает навзрыд. Он просто молча выпускает боль наружу. И мечтает заснуть — и увидеть сон, в котором реальность будет хоть немного добрее. Но ранний сон всегда был для него недостижим. — Хёнджин! — Феликс бросается к нему, запрыгивает на кровать и обнимает крепко, не колеблясь ни секунды. Хёнджин выдыхает резко, зажмуривается на пару мгновений и, открыв глаза, смотрит на него. — Что случилось? Он сомневается — говорить или нет, но в нём слишком мало сил, чтобы держать это в себе. И он рассказывает в тишине, запинаясь, урывками, пересказывая, что произошло прошлой ночью после того, как Феликс ушёл из бара с Чаном. Событий-то немного: Чанбин отвёз его домой из-за того, что у Хёнджина натёрло пятку, потом Чанбин нёс его на руках, пока они ссорились, потом Чанбин поцеловал его. — Он тебя поцеловал? — Феликс ахает. К этому моменту слёзы Хёнджина уже высохли, но глаза всё равно жжёт. — Я никогда… Я даже не думал, что он когда-нибудь… Феликс выглядит ошеломлённым, и при этом растерянным до глубины души. На самом деле, практически так же, как Чанбин прошлым вечером. — Но разве это… Разве ты не рад? Разве это не хорошо? Хёнджин изумлённо смотрит на него. — Рад? Тому, что он хочет трахнуть меня так сильно, что решил наплевать на мои чувства? Маленькие пухлые губы Феликса складываются в милую «о». — Ты… что ты имеешь в виду? Хёнджин тяжело вздыхает. Даже с Феликсом они почти никогда напрямую не говорят, что он чувствует к Чанбину, он всегда находит эту тему слишком сложной и очевидной для обсуждения. — Ликс. Он знает, как я к нему отношусь. Уже много лет. И мне было всё равно на все эти шутки и остальное… — Ну, вообще-то, не было всё равно, он был зависим от того, как Чанбин называл его своей «женой». Зависим от фальшивых предложений руки и сердца, от похвалы, от его внимания, от комплиментов — даже если те были поверхностны, даже если ими приходилось делиться с другими. На самом деле, он ненавидел делиться. — Но я думал, что он хотя бы уважает мои чувства. — Он сжимает зубы. — Я был уверен, что он понимает, что между нами не может быть ничего физического. Я не могу просто переспать с ним и жить дальше как ни в чём не бывало. Он должен был это знать. Феликс несколько раз моргает, словно не верит. — Хёнджин… С чего ты вообще взял, что Чанбин знает о твоих чувствах к нему? Разве я не ясно дал понять это? — спросил бы он с искренним изумлением от мысли, что это нужно проговаривать вслух. Потому что, конечно же, дал. Хоть и не специально. Хоть и не хотел. Он был ясен, как полуденное солнце, несмотря на все попытки скрыть румянец и спрятать искренние улыбки. Даже Мён всё понял. Так почему Чанбин, самый чуткий, проницательный и эмоционально зрелый из всех них, вдруг не смог бы понять? — Все знают, что я к нему чувствую, — тихо бормочет Хёнджин. — Это было так… так нечестно с его стороны поцеловать меня, зная… — Я не думаю, что он знает! — Перебивает Феликс, в панике. — Хёнджин… — Ликси, — выдыхает Хёнджин. — Я же знаю, что это видно. Я… я пытался скрывать, но я знаю… — Нет, Джинни, я думаю, он просто слишком сильно тебя любит, чтобы оставаться таким же проницательным, когда дело касается… — Хватит, — выдавливает он, и слёзы снова наворачиваются на глазах. — Пожалуйста, Ликс… он ведь никогда всерьёз не относился… он не… — он не может вдохнуть до конца, грудь сжимается, вздымаясь. — Я не могу… он не… Феликс кладёт ладонь ему на грудь, чуть надавливает, глядя прямо в глаза: — Ты можешь дышать. Всё хорошо, Джинни. Прости… Дыши со мной, давай… — и Феликс медленно вдыхает и выдыхает, синхронно с тем, как поднимается и опускается грудь Хёнджина. И постепенно Хёнджин оттаскивает себя от края пропасти, вдыхая и выдыхая вместе с Феликсом, пока боль не отступает хотя бы немного. Сердце по-прежнему разбито, но он приходит в себя. Они сидят, обнявшись — точнее, это Феликс его держит, нежно, бережно. Хёнджин больше не плачет. — Мне кажется, ты всё неправильно понял, — тихо говорит Феликс, и больше к этому не возвращается. Он слишком добрый. Слишком хорошо думает о тех, кого любит. Поэтому он не понимает. Если бы Чанбин по-настоящему любил Хёнджина, если бы хотел его по-настоящему — он бы боролся за него. Не тянул бы эти четыре года, не топтался бы на месте, как с этой своей дурацкой работой. Если бы всё было всерьёз, он не отпускал бы пошлые шуточки про свадьбу, не целовал бы его посреди ссоры после бара; он бы признался ему в чувствах. Пригласил бы на настоящее свидание. «То, что у меня есть сейчас, может, и не идеально… но это нормально…» — вот что Хёнджин видит в его глазах. И это не про него. Эти ссоры, этот вечный круг споров, этого мало. Всего этого недостаточно. Феликс просто не понимает, что у Хёнджина не может быть чего-то настолько прекрасного, как Чанбин. Он не заслужил такого счастья. И, похоже, никогда не заслужит.

***

Разумеется, спустя ещё один день Хёнджин возвращается к своему самому привычному укрытию — к злости. Слишком многое из того, что он чувствовал к Чанбину, в итоге оказывалось там — в ярости. Его смятение, когда он ждал, что тот пригласит его на свидание в самом начале, и потрясение и разочарование, когда понял, что никакого приглашения не будет. Его ревность, когда видел его с другими. Его боль, когда Чанбин снова и снова ставил себя на последнее место. Его желание и похоть, перемешанные с гневом, в каждой ссоре, в каждой вспыхнувшей искре под кожей. Он отгораживается. Без дистанции тонкое кружево его новой, едва начавшей формироваться защиты просто рассыплется, и он снова останется с обнажённым сердцем, беззащитным перед ударами — вроде этих идеальных, страстных поцелуев, в которых так жестоко мерцают мечты о том, что ему не дано удержать. И поэтому Хёнджин отгораживается от Чанбина. Но он почему-то опустошён от осознания, что Чанбин уважительно принимает его желание держаться на расстоянии. И он изо всех сил старается разозлиться на это тоже — на то, что впервые Чанбин не преследует его, не пытается растопить ледяное сердце, а просто уходит, с уважением, как всегда. Такой милый, такой добрый. Увы, Хёнджин добивается лишь частичной победы на этом фронте. Это больно, но Хёнджин игнорирует его в общем чате, не отвечает на личные сообщения и не делится сплетнями, как делал бы раньше. Даже несмотря на то, что повод просто огромный. Урок танцев в понедельник заканчивается тем, что Минхо буквально вылетает из зала, и Хёнджин бросается за ним, пораженный, потому что Минхо никогда так не делает, он всегда остаётся до последнего, чтобы убедиться, что всё убрано и закрыто. — Хён! — кричит он в пустом коридоре, наблюдая, как Минхо оборачивается на ходу. — Ты куда? И Минхо внезапно улыбается — широко, ярко, так красиво, что у Хёнджина буквально отвисает челюсть от этого зрелища. Руки так и чешутся схватиться за кисти, чтобы навсегда запечатлеть этот вид. Минхо, конечно, весь день был в хорошем настроении, но это… это совсем другое. — Джисон, — выдыхает Минхо со смешком и улетает дальше на лёгких, почти парящих шагах. Первая мысль, проносящаяся в голове Хёнджина, сияющая и лёгкая: «Надо скорее рассказать Чанбину, он так обрадуется!» Но затем приходит воспоминание — он ведь не может ему написать. Не может поделиться, даже зная, как это осчастливило бы главного защитника нежного сердца Минхо и его личного недо-психотерапевта в одном лице. Поэтому он рассказывает Феликсу по дороге домой и шлёт сообщение Чонину — не уточняя, что это секрет. Минхо ведь сам не скрывал, а значит, до Чанбина новость точно дойдёт каким-нибудь обходным путём. Так что его чувство долга хотя бы на денёк берёт паузу. На данный момент этого должно быть достаточно.

***

ребятааааа привееееет меня только что пригласили на премьеру клипа «Песня о поездах» и это большое событие состоится в Club 9 через два уикенда вы все тоже приглашены! Во вторник почти все «неофициально» подтверждают Чану своё присутствие в общем чате — в том числе и Чанбин, которого Хёнджин всё ещё игнорирует, и Сынмин — и вот тут Хёнджин аж дважды перечитывает полученное сообщение, пялясь в экран телефона прямо посреди пары (до выпуска осталось всего два месяца, и мотивации следить за лекциями у него теперь ещё меньше, чем обычно; чувство вины по этому поводу на уровне легкого покалывания совести). Он до сих пор не связывался с Сынмином и Чонином после той самой ночи-о-которой-он-как-бы-совсем-не-думает. Но необычное поведение Сынмина — отличное напоминание, что пора бы уже. Разговаривать придётся лично, потому что по переписке Сынмин всегда слишком закрыт. Но также Хёнджин не может просто взять и предложить встретиться наедине, иначе Сынмин может почувствовать себя слишком уязвимым. Идеально было бы проследить за ним в какой-нибудь общей тусовке, где был бы и Чонин, но он пока не может выносить встреч с Чанбином, поэтому о том, чтобы собрать всю группу вместе, не может быть и речи. Что за дилемма. В итоге Хёнджин пишет в старый, почти забытый чат «2000е & ЙЕНА — ТОЛЬКО МИЛАШКИ С КАМПУСА, хёны не допускаются», в который входят он, Феликс, Сынмин, Джисон и Чонин.

мин идёт в клуб теперь я точно видел всё

кстати есть кто свободный сегодня на ужин

Первым откликается Джисон, с ним Хёнджину тоже нужно поговорить. Он улыбается, вспоминая о нелепо-счастливом выражении Минхо. Он надеется, что новости на том конце хорошие, что у них — ещё одно заслуженное, светлое начало, как и у Феликса. почему три хёна в пролёте, — интересуется Джисон. Но не может же Хёнджин сказать: «Ну, один из них поцеловал меня на выходных, и я, наверное, никогда этого не переживу и не забуду», так что он отвечает:

они живут слишком далеко

и они не милашки кампуса очевидно же

***

К сожалению, за штурвалом сегодня оказывается его мелочная, мстительная сторона, и именно поэтому Хёнджин выбирает для ужина любимый итальянский ресторан Чанбина, расположенный у самого кампуса, где пасту подают именно так, как обожает Чанбин — в неприлично щедрых порциях. Но как только он устраивается за маленьким деревянным столиком в компании друзей, то тут же начинает жалеть о своём выборе и надеется, что Чанбин об этом никогда не узнает. — Что я могу предложить твоим друзьям, Хёнджин-ши? — спрашивает один из официантов, Чувон, с тёплой улыбкой на лице. Здесь весь персонал встречает его с особым вниманием. Он сознательно флиртовал с каждым из официантов, пока те не влюбились в него без оглядки; хотя он старается не задумываться о том, почему ему вообще было так важно, чтобы в любимом ресторане Чанбина все относились к Хёнджину с симпатией. Компания заказывает на всех микс из разных блюд и одну пиццу на общий стол, после чего наступает короткая, но уютная тишина. Хёнджин снова смотрит на Джисона, в который раз отмечая каким расслабленным и отдохнувшим он выглядит, а ещё замечает краешек чего-то, подозрительно похожего на засос, на его шее. Проходит несколько секунд, Джисон тянется за хлебом, чтобы обмакнуть его в оливковое масло посреди стола, и ворот его рубашки смещается — и да, это точно засос. Никто ничего не говорит. Сынмин поглядывает на Чонина и, кажется, даже не видит, а Феликс уткнулся в телефон. Это приятная тишина, ненавязчивая, вокруг шумят другие столики, звуки растворяются в тесной уютной атмосфере. — О Боже мой, я больше не могу! — Хёнджин взрывается. — Джисон… ты что, трахаешь Минхо? Джисон замирает с кусочком хлеба в руке, не дотянувшись до масла. — Э-э… — Его взгляд поднимается, встречается с глазами Хёнджина, и он улыбается. — Я думал, он тебе сказал вчера? У Хёнджина отвисает челюсть: — Я спросил, чем он занят, а он сказал: «Джисоном». Вот что он сказал. И ушёл. Джисон кивает. — Ага, он мне рассказал это. — Он хихикает. — Он такой странный. — … Джисон… — Феликс таращит глаза. — Так это правда?! — Ага. — Он кивает, макая хлеб в масло. — Да, я трахаю Минхо. И он трахает меня. — Он слегка качает головой, будто что-то вспомнил. — Ах да! И я не натурал. Чонин фыркает, Джисон бросает на него укоризненный взгляд и тут же начинает смеяться. — Джисон! — кричит Хёнджин. — Ты только что совершил каминг-аут? Ханни, это же офигеть какая новость! — Феликс смеётся. После этого все начинают его поддразнивать и расспрашивать, и от этого становится только теплее — купаться в его улыбках с ямочками одно удовольствие. Вечер проходит незаметно, и Хёнджин ловит себя на том, что ему становится легче, он меньше злится и грустит на протяжении всего ужина. Оказывается, что озарение по поводу симпатий к парням настигло Джисона посреди танцевального шоукейса, где, к слову, Минхо весьма активно работал бёдрами в одном из номеров … так что Хёнджин его прекрасно понимает. Это так легко — с нежностью и добротой думать о своём друге, и даже закрыть глаза на не самое милое поведение Джисона по отношению к Мёну. Хёнджин теперь воспринимает это как просто сексуальный кризис, спровоцированный расшатанным вниманием Минхо. Когда Джисон начинает просить совета в интимных вопросах, Хёнджин с радостью подключается к обсуждению вместе с Феликсом, и в этот момент он почти не думает о Чанбине. Он не думает о том, как счастлив будет Чанбин, когда узнает, что Джисон любит Минхо в ответ и наконец признался в этом себе, ему и друзьям. Или о том, какое облегчение испытает Чанбин, после всех этих волнений за уязвимое сердце Минхо и собственного эмоционального выгорания, которое он пережил, защищая Минхо, как настоящий рыцарь в сверкающих доспехах. Чанбин выглядел бы потрясающе в доспехах, как гладиатор в кожаной юбке и с обнажёнными руками, или как хваран в обтягивающих традиционных латах. Он такой яростный и защищающий, когда речь идёт о тех, кого он любит, что легко представить, как это чувство перерастёт в заботу о его будущей семье, детях, супруге, с которой Хёнджину придётся мило беседовать за общими ужинами, всё время прокручивая в голове: «Твой муж столько раз в шутку говорил, что сделает мне предложение, что это стало внутренней шуткой нашей компании. Ты хоть представляешь, как тебе повезло …» — …по крайней мере, больше, чем моё предплечье, — говорит Джисон, и Хёнджин возвращается в разговор. Конечно, он не забывает украдкой наблюдать за их макнэ — в конце концов, ради этого он и затеял весь этот ужин. Как обычно, они всё время сидят рядом, и теперь, когда приносят десерт, тихо перешептываются на другой стороне их крошечного стола. Чонин выглядит раздражённым, почти грозным, но Хёнджин не может понять, с чего вдруг. Общая тема беседы вроде бы была вполне безобидной, что-то глупое про то, как Джисон хочет залететь от Минхо, и Феликс с ним согласился. Хёнджин не может расслышать их разговор шёпотом, но в какой-то момент Чонин перебивает Сынмина на полуслове и поворачивается к остальным. — Эй, Хёнджин-а, передай мне ложку, пожалуйста? Хм. Хёнджин решает кое-что проверить — Всё, что угодно для Айена, — говорит он и вытягивает губы в поцелуе. И если честно, для него самого это вполне привычное поведение, но, взглянув на Сынмина, он видит, что тот недовольно хмурится. — Оох, щеночку не нравится тирамису? — Джисон спрашивает его. Это не просто обычное недовольство, и все это замечают. — Всё нормально, — коротко бросает Сынмин. Хм. Хёнджин указывает на него ложкой. — Хорошим собакам нравится тирамису, — cтрого говорит он. — Плохой щенок. Сынмин закатывает глаза, а вот Чонин ёрзает на стуле, и по шее у него поднимается румянец. Интересно. — Так за что ты в этот раз злишься на Чанбина? — спрашивает Сынмин, явно стараясь сменить тему. Это звучит не зло, но у Хёнджина внутри всё равно всё вздрагивает по двум причинам: во-первых, он вообще всегда вздрагивает при любом упоминании Чанбина, а во-вторых — Сынмин и Чанбин всегда были слишком близки, и в этом для Хёнджина нет ничего утешительного. — Ничего такого, из-за чего стоит волноваться, — отмахивается он. — Он ещё приползёт на коленях, умоляя о прощении. Джисон склоняет голову, будто обдумывая: — Он же обычно так и делает, да? — Чанбин бы умер, если бы Хёнджин не простил его, — бурчит Сынмин и закатывает глаза. У Хёнджина сердце стучит с такой силой, будто вырывается наружу, разрывая сосуды, что удерживают его в груди. — Думаю, что это работает и в обратную сторону тоже, — кашляет Чонин, и Хёнджин не может испепелить его взглядом — это же Чонин, но будь на его месте кто-то другой, и вместо человека уже была бы кучка пепла. — Малыш! — вскрикивает он, нарочно дрожащим голосом. — Разве ты не знаешь, что ты у меня единственный? Больше никто не важен! — Эмм? — тянет Джисон с укором. — А как же твой уязвимый, новоиспечённый бисексуальный друг, у которого живот скручивает, когда ты пьёшь через трубочку? Хёнджин прекращает разыгрывать спектакль и смеётся, довольный собой. Сердце остаётся на месте. — Ребята, я вас умоляю, — Феликс ухмыляется и откидывается на спинку стула, его голос (по праву) звучит самоуверенно. Он поднимает руку и начинает перечислять: — Сосед, партнёр по танцам, клубный компаньон, напарник… Сынмин смеётся, даже не пытаясь вписаться в борьбу за сердце Хёнджина, и это глупо, потому что по важности для Хёнджина он стоял бы гораздо выше, чем сам думает. Но, по крайней мере, он снова смеётся, а значит, Хёнджин выполнил свою задачу.

***

Чанбин продолжает писать ему каждый день после инцидента, без пропусков — извиняется, заверяет, что даст Хёнджину столько пространства, сколько нужно, и ненавязчиво напоминает: он всегда рядом, если вдруг Хёнджин захочет поговорить. Он всегда был таким — последовательным, надёжным. Эти сообщения уже стали чем-то вроде «доброе утро» и «спокойной ночи», обрамляя каждый день Хёнджина. Он бы, наверное, продолжал писать даже десять лет подряд, если бы Хёнджин заставил его ждать прощения так долго. если хочешь я могу перестать тебе писать только скажи, — добавляет он в пятницу, ровно через неделю после того вечера. Хёнджин едва не спотыкается о собственные ноги, торопясь ответить.

нет

мне просто нужно ещё немного времени

пожалуйста

конечно хёнджини никаких проблем Простить его или нет — эта мысль не отпускает Хёнджина ни на минуту: ни на парах, ни когда они с Феликсом берут неофициальные кулинарные уроки у Чана, ни на танцевальной тренировке. Он уже скучает по нему (на самом деле, начал скучать уже через пять минут после того, как выгнал), но синяк всё ещё ноет, а разлом, который оставил Чанбин, по-прежнему зияет, зарастая медленно и болезненно. Он задается вопросом, сколько ещё времени ему понадобится, чтобы промариноваться в своём гневе и грусти и наконец оттаять. Проходит восемь дней. Девять. А потом, на десятый день, кое-что происходит. Хёнджин обувается у входной двери и борется с желанием пережить все события здесь ещё раз — и проигрывает, вспоминает, насколько внезапным и сильным был тот поцелуй Чанбина, и это ощущается… так хорошо. Быть объектом влечения Чанбина всегда было для Хёнджина чем-то противоречивым: он наслаждался этим вниманием, но при этом хотел, чтобы Чанбин желал его ещё сильнее — по-другому, яростнее, настолько, чтобы само это желание выходило за рамки, меняясь под тяжестью собственных чувств. Но в этот десятый день сам факт того, что Чанбин так сильно хотел его тело, что позволил себе быть чуть-чуть жестоким по отношению к Хёнджину, позволил себе быть невнимательным, всего раз, всего один раз, из-за нестерпимого желания поцеловать Хёнджина в ту ночь, кажется настолько ужасным, что… становится почти приятным. Чанбин хотел его так отчаянно, что нарушил собственные границы, сорвался, и эта тёмная, ядовитая часть в душе Хёнджина довольна этим. Почти польщена. Это нездорово даже для меня, — думает Хёнджин, выходя из квартиры. Он достаёт телефон из кармана и открывает чат с Чанбином.

ладно

я готов тебя выслушать

хёнджини спасибо СПАСИБО спасибо что ты хочешь? я могу пригласить тебя на ужин или привезти еду к тебе домой или мы можем вообще не есть всё что скажешь можем просто прогуляться по кампусу если тебе будет спокойнее среди людей я могу заехать за тобой и отвезти куда скажешь

к реке

давай прогуляемся по набережной

***

В этот вечер Чанбин заезжает за ним на своей дурацкой служебной машине — той самой, в которой Хёнджин был в последний раз, или на точной копии — их невозможно отличить. Потратив два часа на сборы, Хёнджин выбирает светло-голубую рубашку с глубоким V-образным вырезом, потому что он не собирается упрощать Чанбину задачу. Встречает его холодно. — Хён. — Хёнджин-а. — Чанбин спешит открыть ему дверь. Сам он в джинсах и мешковатой футболке, которая совсем не скрывает его накачанных грудных мышц и широких плеч с бицепсами. Всё это дополняют массивные чёрные очки, и Хёнджин вздыхает про себя — похоже, снисходительности от Чанбина ждать тоже не стоит. — Спасибо, что… — Не спеши благодарить. Я согласился тебя выслушать, а не прощать, — перебивает Хёнджин с нарочитой холодной надменностью. Он высоко вздёргивает подбородок, садясь на пассажирское место. И только когда Чанбин тоже устраивается и заводит машину, Хёнджин добавляет: — Поблагодари Ликса. Он чуть ли не умолял меня дать тебе шанс. Это… не совсем правда. Феликс действительно просил Хёнджина поговорить с Чанбином — с тех пор как Хёнджин снова смог обсуждать случившееся без потока слёз и приступов паники. Но Феликс всё ещё зациклен на своём идеализированном, искажённом представлении о чувствах Чанбина, и он почему-то уверен, что этот разговор приведёт к какой-то великой правде между ними. Пересказ слов Феликса просто удобнее для образа великодушного страдальца, который Хёнджин себе придумал — и, возможно, он спровоцирует Чанбина на искренние мольбы о прощении. А это всегда заставляло сердце Хёнджина биться немного быстрее. — Я… Хорошо, я поговорю с Феликсом тоже. Хёнджин фыркает и скрещивает руки на груди. Чанбин везёт их в Туксом, и Хёнджин бормочет что-то колкое про толпы туристов, с которыми им предстоит столкнуться, но, припарковавшись, выходит из машины без дальнейших возражений. Солнце уже клонится к закату, на берегу реки полно людей, но Чанбин ведёт его в сторону от парка, к дорожке у самой воды. — Хёнджин-а. Ты не хочешь на меня накричать? — тихо спрашивает Чанбин, когда они проходят несколько минут в полной тишине. — Нет. — Хёнджин упрямо смотрит вперёд, сдерживая желание повернуться — так он выглядит спокойнее. Безразличнее. Он надеется, что оранжевый закат делает его ещё красивее, и что Чанбину от этого становится только хуже, потому что он не любит его так, как Хёнджин хочет быть любимым. — Можешь извиниться сейчас, если хочешь, — добавляет он и легкомысленно машет рукой, будто даёт своё разрешение. Чанбин кивает. — Да. Хорошо. Просто… Я хотел сказать, что мне ужасно жаль. Я совсем не так понял, чего ты хотел в тот момент. Я всё испортил. — Его голос низкий, хрипловатый от сожаления, но он говорит чётко, без увиливаний. — Я никогда больше не поставлю тебя в такое положение. Мне очень жаль, Хёнджин. Я каждый день прокручиваю это в голове, и мне ужасно жаль, что всё так случилось. Хёнджин кивает и, наконец, позволяет себе украдкой взглянуть в его сторону. К несчастью, Чанбин замечает это, и Хёнджин тут же резко отворачивается. — …Ладно. — Он прикусывает губу. Ветер с реки приятно охлаждает пылающие щеки. — Не похоже, что тебя это сильно задело, раз ты уже на следующий день пошёл гулять с Сынмином. Чанбин хмурится: — Я… мы не гуляли. У нас была заранее запланированная учебная встреча. Он… он тогда нуждался во мне. У него кое-что произошло. Это меняет настрой Хёнджина. — Ох. С ним всё в порядке? — Сейчас, думаю, да. Но в ту субботу… всё было не очень. Ему просто был нужен кто-то, кто выслушает. Вот почему я пошёл. — Он вздыхает. — Ему нужен был кто-то лёгкий и глупый, кто отвлёк бы от проблем, а не тот, кто нагрузил бы ещё собственными переживаниями. — И из-за чего конкретно ты переживал? Теперь он смотрит на Чанбина открыто, даже не пытаясь скрыть интерес, и замечает, что Чанбин уже давно смотрит на него с искренностью и вниманием. — Мне было очень плохо от того, что я сделал, Хёнджин-а. — Почему? — Потому что ты сам сказал, что не хотел, чтобы я это делал, — отвечает Чанбин без колебаний. Победа над версией Феликса ощущается пустой. Хёнджин кивает, и внезапно Чанбин хватает его за талию, резко притягивая к себе, спасая от столкновения с пустой коляской. Мужчина отвлёкся на младенца на руках и жену рядом. — Простите! — женщина рассеянно говорит, а её спутник извиняюще склоняет голову. Они проходят мимо, и маленькая девочка машет им через плечо. Рука Чанбина соскальзывает с его талии, и Хёнджин едва не срывается на всхлип «Не надо». — Всё в порядке? — спрашивает Чанбин и обходит так, чтобы Хёнджин оказался на внутренней стороне дорожки. — Нормально, — с трудом выдавливает Хёнджин. — Спасибо. — Прикосновение Чанбина до сих пор чувствуется на его боку, словно отпечаталось на коже. Если сильно сосредоточиться — можно различить каждый палец. Он никогда не забудет, как Чанбин держал его за шею в ту ночь — твёрдо и бережно. Никогда не перестанет тосковать по этому прикосновению, даже когда окажется на его свадьбе, и будет вынужден наблюдать, как семья Чанбина приветствует кого-то другого, не Хёнджина. Что, если у ребёнка Чанбина будут такие же волнистые, мягкие локоны? Что, если он возьмёт младенца на руки, когда тот расплачется, и ребёнок сразу же успокоится на груди отца… И рядом будет не Хёнджин. А кто-то другой. — Пойдём? — спрашивает Чанбин, жестом предлагая продолжить прогулку. Хёнджин с трудом переставляет ноги. Солнце уже почти село, и красный закат медленно растворяется в тёмно-фиолетовых сумерках. — Я рад, что с Сынмином всё в порядке, — добавляет он, потому что это правда. — Прости, просто… ты выложил то фото, и показалось, будто у тебя всё отлично. Чанбин поправляет очки на носу: — Эм… Иногда я думаю, если… — он прочищает горло. — Если фото красивое, и мне кажется, что оно могло бы тебе понравиться — я выкладываю. Вдруг ты увидишь. Вдруг тебе станет приятно. Хёнджин фыркает: — То есть, это было скрытое послание? — Нет! Нет, просто… я подумал, тебе это могло бы понравиться. Он выдыхает: — И что мне с этим делать? Чанбин легко пожимает плечами. — Ну…выйти за меня замуж, очевидно же. Они оба вздрагивают, но не останавливаются. Это такое естественное возвращение прежнего Чанбина, типичная реплика, почти классика, но после того поцелуя он, похоже, не уверен, имеет ли право снова шутить так легко. — Эээ, я хотел сказать… — Если ты правда хочешь, чтобы я вышел за тебя, мне понадобится что-то больше, чем просто куча украшений, — Хёнджин перебивает, глядя на реку. — Хотя бы билеты в первый класс, как ты обещал. И предложение в каком-нибудь романтичном месте. В Париже, например. Несколько секунд Чанбин молчит, а потом его голос вырывается из груди, как будто он больше не может сдерживаться. — Париж! — восторженно выкрикивает он. — Конечно, детка! Я сделаю тебе предложение в Париже, в Барселоне, в Нью-Йорке, в Сан-Паулу, в Лондоне, в Дели, в Кейптауне… — Ладно, теперь ты просто перечисляешь города… — Бангкок, Сидней, Лагос, Гавана… — Прекрати! — Хёнджин смеётся, чуть не оступившись на ровном месте. Он уже видит, как они вдвоём объезжают весь мир, обмениваются подарками, предназначенными только друг для друга, до того как пригласят семьи и устроят традиционные вечера. Чанбин смеётся тоже. Его глаза сияют ярче, чем сгущающаяся вокруг ночь. Он выглядит полным надежды. — Ладно, ладно. Но если ты не против хотя бы подумать о предложении… значит, и мои извинения ты, может быть… рассматриваешь? Хёнджин пытается стереть с лица улыбку, но уверен — безуспешно. Он такой слабый, когда дело касается Чанбина. — Конечно, Чанбини. Я серьёзно об этом подумаю. Он знает, что Чанбин поймёт, что это твёрдое «да». Иногда тот ошибается, понимает Хёнджина не так, но не в этот раз. — Спасибо. — Чанбин выдыхает с облегчением, как будто сбросил с плеч тяжёлый груз. — Спасибо, Хёнджини.

***

Он подвозит его домой, туда, где уже ждут Феликс и Чан, и паркуется прямо перед зданием. Глушит двигатель, выходит и обходит машину, чтобы открыть дверь со стороны Хёнджина. Тот едва поднимает взгляд и спрашивает без раздумий: — Хочешь подняться? На лице Чанбина — осторожно нейтральное выражение, но он тут же замирает, словно его выключили. — … А? Ну какая же прелесть. Он что, и правда подумал, что в квартире никого нет? Этот вопрос так сбил его с толку? Хёнджин наклоняется вперёд, ставит ноги на асфальт, но всё ещё сидит боком, не выходя окончательно. Глубокий вырез на его рубашке становится ещё шире, и Чанбин так яростно смотрит ему в лицо, что Хёнджин тут же понимает — тот изо всех сил старается не глядеть ниже. Это как глоток самого чистого, необработанного наркотика после десятидневной ломки. И Хёнджин не прочь получить дозу кайфа, совсем чуть-чуть, ровно столько, чтобы ощутить: теперь они действительно квиты. — Хён? — мягко подталкивает он, глядя снизу вверх, из-под ресниц. Чанбин такой умный, но с многозадачностью у него всё так же дерьмово, он будто бы в тумане. Подбирает слова, одновременно отчаянно стараясь не пялиться куда-то не туда. Ему даже в голову не приходит, что стоило бы просто отступить в сторону и помочь Хёнджину выбраться из машины. Так они и застывают в этой странной, зависшей сцене. — Ты… хочешь, чтобы я… проводил тебя наверх? Хёнджин делает вид, будто не понимает. — Просто проводить? — он переспрашивает. Он никогда не был невинной овечкой, и уже точно не сейчас. — Я сказал «подняться». Я имел в виду — войти. — Он моргает. — Ты не расслышал слово «войти»? Чанбин поправляет очки, и его грудь слегка вздымается, когда он глубоко вдыхает. И Хёнджин — как бы ни было это глупо — всегда мечтал уткнуться лицом в чью-то грудь. — Я… Конечно. Если ты хочешь, чтобы я зашёл, я… — Он вдруг осознаёт, что буквально загораживает выход из машины, и спешно протягивает руку, чтобы помочь Хёнджину выбраться. — Да! Пошли, вот… Как только они оба оказываются на ногах, Чанбин отпускает его руку. Они молча заходят в подъезд, и Хёнджин чувствует, как внутри у него клубится коктейль: удовлетворение и тонкая горечь, перемешанные с лёгким облегчением — власть над Чанбином всё ещё в его руках. Пока что. Феликс с Чаном удивлённо поднимают брови, когда вслед за Хёнджином в квартиру заходит Чанбин, но они не настолько шокированы, как сам Чанбин, увидев их там. Это просто очаровательно, как губы Чанбина складываются в маленькую «о», когда он понимает, что ошибся, и как мужественно он берёт себя в руки, переключаясь на разговор с Феликсом и Чаном, смеясь слишком громко, будто всё в порядке. Притворяется, что раздвигает их, чтобы «оставить место для Иисуса», укоряет Феликса за «посягательство на добродетель Чана», доводя его до истерического смеха. Потом ещё и устраивает целую сцену по поводу того, как они сломали кровать Феликса (а ведь это правда случилось на прошлой неделе), отчего Чан краснеет до корней волос. Хёнджин наблюдает за ним из-под полуопущенных век, взгляд полон жгучего желания, которое горчит у него на языке. Отвести глаза он может только в тот момент, когда замечает, что Феликс поймал его.

***

Всё начинает налаживаться. Раньше Хёнджин всерьёз подумывал закатить истерику из-за того, что Чанбин тоже будет на мероприятии. Он считал такие встречи неприемлемыми — до тех пор, пока не получит личных извинений. Но теперь у него нет ни повода, ни права возмущаться, так что презентация клипа должна пройти спокойно. Без сюрпризов. Это будет первая встреча всей компании с той самой ночи в баре — той, после которой Минхо и Джисон начали встречаться, где между макнэ повисло странное напряжение, и случился поцелуй, из-за которого Чанбину пришлось извиняться. С тех пор прошло почти три недели За день до мероприятия Хёнджин решает всё-таки поговорить с Сынмином напрямую — намёки и осторожные распроссы ни к чему не привели. Он наблюдал за ними, но так и не понял, что между Сынмином и Чонином происходит, кроме одного: напряжение только усилилось. И у него нет объяснения тому, как спокойно и кротко Сынмин выслушивает иногда резкие, почти грубые слова от их младшенького. (Сынмин — кроткий! Вот это новости.) Если Сынмин идёт с ними в клуб, Хёнджин хочет быть уверен, что он идёт не под давлением, не назло и не с обидой. Он хочет убедиться, что между ним и Чонином всё в порядке.

привет мин

как ты? как дела?

Спустя час приходит ответ: нормально Скрытный засранец… как у тебя? Ты уже простил Чанбина?

я назначил ему испытательный срок

ты так и не рассказал что он сделал

верно

В прятки, знаешь ли, можно играть вдвоём.

хочешь прийти к нам завтра чтобы вместе собраться в Club 9?

я соберусь вместе с Айеном но мы можем прийти к вам чтобы поехать вместе Хм.

ты разрешишь Айену одеть себя?

ага Хёнджин никак не может раскусить их. Пару дней назад они были в баре вместе с ним, Минхо, Джисоном и Феликсом. И оба большую часть вечера просидели рядом, уткнувшись в свои телефоны. Потом Сынмин внезапно объявил, что уходит, и Чонин не выдержал и десяти минут без него, и ушёл следом. Они почти не разговаривали друг с другом, пока выпивали, так что Хёнджин понятия не имеет, что всё это значит. Он спрашивает у Феликса и Чана, но те не особенно переживают по этому поводу (ну, у них и правда хватает своих дел). К моменту, когда наступает день вечеринки, и трое из них заканчивают собираться в тесной ванной, Хёнджин окончательно сдаётся — он больше не гадает, чего ждать от появления Сынмина и Чонина. Опять напряжённость? Опять Чонин потянется к Сынмину, будто хочет обнять его за талию, но в последний момент отдёрнет руку, как это уже было в баре? Но в итоге он видит нечто шокирующе знакомое. От них… исходит какое-то сияние. Всё напряжение исчезло — словно по волшебству, за одну ночь. Сынмин будто стал мягче — в голосе и в жестах, он улыбается свободно и непринужденно, и едва может оторвать взгляд от Чонина. А Чонин, кажется, просто физически не в состоянии отлипнуть от него, постоянно прикасается: к плечу, к шее, к груди, к пояснице Сынмина своей большой ладонью или кончиками пальцев… Будто если он оторвётся хоть на секунду, случится что-то ужасное. Первым замечает Чан, мягко, без сарказма: — Вы двое выглядите счастливыми. Они уже собираются выходить. Впятером толпятся у той самой двери, к которой пару недель назад Хёнджин был прижат спиной. Никто не останавливается, пока обуваются у входа. Чонин улыбается, глядя себе под ноги, Сынмин смотрит на него ещё пару секунд, прежде чем закатывает глаза в сторону Чана. Он уже прочно завязал ботинки. — Мы не будем такими приторными и навязчивыми, как вы, — он кивает в сторону Чана и Феликса. От этой фразы у Хёнджина челюсть едва не отпадает. — Так что давайте спокойно, цивилизованно спустимся к машине… — Сынмин… — выдыхает Феликс, распахнув глаза. — Вы встречаетесь? Сынмин идёт к лестнице — хотя обычно всегда выбирает лифт. — Да, только не делайте из этого шоу… — КИМ СЫНМИН! — орёт Хёнджин и тут же хватает Чонина за талию, утаскивая его на лестничную площадку. Тот спотыкается и смеётся. — Ты охомутал нашего малыша Айена?! Сынмин продолжает спускаться, но за поворотом лестницы Хёнджин успевает заметить его улыбку и лёгкий румянец. — Это потрясающе! — Феликс сияет, весело скачет вниз по ступенькам, крепко держа Чана за руку. — Вы такие милые вместе! Мин-а, вернись! Мне срочно нужно поговорить с тобой об этом! Чонин тихо хихикает, всё ещё в объятиях Хёнджина. — Милые вместе, — повторяет он. — Хм. — Ты прелесть, и ты это прекрасно знаешь, — Хёнджин треплет ему волосы с такой энергией, будто строит гнездо. А потом поворачивается и кричит вниз по лестнице: — Эй, Сынмин-а! Нам нужно поговорить с тобой о безопасном сексе? До него доносится сухое: — Заткнись! И Чонин рядом заливается смехом.

***

Чана уводят почти сразу после того, как они входят в зал, поскольку ему нужно поприветствовать нескольких важных людей, пока ещё идёт официальная часть мероприятия. И Феликс уходит вместе с ним, бросив нервный взгляд на друзей, так как обычно он остаётся парнем-за-кадром, когда дело касается работы Чана. Всё в порядке; у Хёнджина с Чанбином снова мир, Джисон и Минхо уже дурачатся на танцполе, изображая перестрелку пальцами под нелепые движения, а Сынмин с Чонином тихо ускользают к одному из немногих столиков у стены. Хёнджин твёрдо намерен в ближайшие дни устроить допрос по поводу их новых отношений, но сегодня даёт младшим передышку, они и так с Чаном и Феликсом визжали от восторга всю дорогу сюда, как школьницы. В этом всём есть что-то… чуть тревожное. Будто весь мир вдруг скрутился в широкоугольный объектив, и все вокруг теперь с парой, все, кроме него, но стоит Хёнджину просто перестать думать об этом, и оказывается, что ничего страшного в этом нет. Эти люди по-прежнему его близкие друзья. Когда он вдруг остаётся один — Чанбина всё ещё нет, — Хёнджин без стеснения вписывается в танцевальную вакханалию Минхо и Джисона, и те с радостью принимают его в свой маленький цирк. Он начинает изображать «поездку с тележкой из супермаркета», Минхо отвечает классической «поливалкой», и Джисон едва не падает от смеха. Самое смешное — это «Песня о поездах». Пошлая до абсурда, по-другому и не скажешь. Мрачный бит синтезатора, вкрадчивый вокал исполнителя, купившего трек у Чана, — всё это буквально кричит о сексе. Хотя текст «Я объезжу тебя» изо всех сил пытается доказать обратное. Безуспешно. Поскольку всё мероприятие посвящено премьере клипа, то песню ставят часто. Она появляется в плейлисте примерно через каждые пять песен. Сцены из самого клипа крутятся по кругу на огромных экранах вдоль танцпола. Мрачный, томный видеоряд, певец страдальчески смотрит в окно, вглядываясь в дождь, и временами выглядит так, будто у него запор. Хёнджин уверен, что если бы Чан снимал клип сам, то получилось бы куда интереснее. Потому что песня, чёрт возьми, реально хороша. Но он не режиссёр. Так что молчит. На третьем повторе песни — это где-то через пятнадцать треков — Хёнджин, Джисон и Минхо уже представляют собой хихикающий комок, судорожно придумывая всё новые и новые идиотские танцы под этот клубный шедевр. И именно тогда появляется Чанбин. Хёнджин замечает его, как раз когда вертится на месте, изображая вертолёт. Чанбин пробирается сквозь толпу, аккуратно, но уверенно, прокладывая путь своими широкими плечами. Первое, что бросается в глаза — футболка. Очень обтягивающая. Гораздо больше, чем обычно. Хёнджин моргает. Ещё раз. И ещё. С каждым шагом Чанбина — моргает всё чаще. Он будто голый в этой футболке — она чёрная, да, но при клубном освещении становится совершенно очевидно, как она обтягивает грудь, живот, изгибы тела. Его штаны чуть более мешковатые. Маленькая милость, за которую Хёнджин искренне благодарен. Но Хёнджин всё равно не может отвести от него взгляда. Футболка без рукавов — голые плечи выставлены на всеобщее обозрение. Бицепсы тоже. Он… Хёнджин всего лишь человек. Причём не самый стойкий. Он чувствует, как в животе вспыхивает лёгкий зуд из возбуждения, нервозности и желания быть замеченным. Со своей стороны, Хёнджин в тех самых новых ботинках с несколькими слоями пластыря в качестве профилактической меры, небольшая платформа возвышает его над Чанбином, и разница в росте кажется особенно явной. Когда Чанбин подходит, Хёнджин смотрит на него сверху вниз с ещё большей высоты, чем обычно. — Привет, — говорит Чанбин с улыбкой. Лицо чистое, без косметики — в отличие от сверкающего макияжа Хёнджина. Хёнджин бы с радостью поделился с ним своей помадой, если бы… нет. Нет. Не надо. — … Хёнждин-а? — А. Привет. — Он вздрагивает, когда Джисон тычет ему в спину, и чуть не падает прямо на Чанбина. Внезапно у него появляется плохое предчувствие по поводу сегодняшнего вечера. Чанбин, выглядит так хорошо, наверняка выкинет какую-нибудь глупость и спровоцирует на ссору сразу после того, как они только помирились. — Ты такой…маленький. Чанбин фыркает, а потом смеётся, глаза сжимаются в милые полумесяцы. — Снова в тех ботинках, да? Если мне опять придётся тебя нести, мы будем на одном уровне. Так что я уже не буду казаться коротышкой. Хёнджин тут же жалеет, что предусмотрел всё, чтобы этого не случилось. Он бы с радостью натёр пятки в кровь. Он бы снял обувь, показал свои мозоли — и снова оказался бы у Чанбина на руках, как невеста. Как в тот вечер. Как же глупо. Он такой идиот. Он мог бы заплатить такую ничтожную цену — просто чтобы снова почувствовать его теплые объятия. — Я… — Бин-а, — перебивает Минхо, не приближаясь, а просто положив подбородок на плечо Джисона. — Может, устроим сегодня двойное празднование? Чанбин запинается, и Хёнджин начинает улыбаться. Что, он всем рассказал, что они снова помирились? Какая прелесть. Значит, он правда дорожит Хёнджином, по крайней мере как другом, по-настоящему. Настолько, что решил устроить целое событие (достойное празднования) в честь того, что они преодолели вместе ещё одно препятствие. Тронутое сердце сжимается от умиления. — А что мы отмечаем? — спрашивает Хёнджин, сбитый с толку. Он переводит взгляд с Чанбина на Минхо, потом — на Джисона, и именно у того в глазах читается что-то не то. Он даже тянется назад, двумя пальцами пытается ущипнуть Минхо — Хёнджин успевает заметить это движение … но уже поздно. — Чанбин увольняется с работы! Наконец-то! — выпаливает Минхо. Ощущение такое, будто земля уходит из-под ног. Где-то на периферии он замечает, как передёрнулся Джисон, но весь его фокус сейчас на Чанбине, который оборачивается к нему. Чанбин бросает на него неуверенный взгляд из-под ресниц: — Эм. Я собирался сказать тебе… — Когда. Мозг отказывается работать. Бицепсы Чанбина сверкают под клубными огнями. Его глаза светятся тревогой. Он сделал то, чего Хёнджин от него хотел. Так почему теперь всё внутри ощущается так невыносимо тяжело, отчаянно и… больно? Он вообще имеет право злиться из-за этого? Из-за того, что узнал об этом не первым? — В понедельник… после той ночи. Ему не нужно уточнять, какую ночь он имеет в виду. — Из-за того, что я сказал? Чанбин пожимает плечами — этими шлюшными, притягательными плечами. — Чанбин, — зовёт он тихо, с нажимом, уже без вежливого окончания. — Это из-за меня? — Н-нет, я… Это было для себя. Я всегда… Я никогда не хотел эту работу. И уж точно не на такой долгий срок, — тяжело говорит Чанбин. Шумный танцпол в Club 9 — совсем не то место для такого разговора. Но они именно здесь. — Но ты был прав. Пора было уходить. Хёнджин вспоминает, как спрашивал Чанбина — боится ли он. И не в этом ли причина, почему он всё ещё там. Тогда он ответил: «Любить что-то и действительно это иметь — не одно и то же». Но сейчас он стремится к этому, к тому, что любит. По-настоящему. Серьёзно. Всем сердцем. И вот они здесь. — Итак…мы празднуем? — осторожно спрашивает Минхо, хотя и сам уже понял, что облажался. — Может, я схожу за напитками? Хёнджин чувствует, как в груди всё сильнее нарастает тревога. И расстраивается ещё больше. Чанбин отвёл взгляд от него, чтобы посмотреть на Минхо. И хотя ему уже было плохо, сейчас стало хуже. Гораздо. Внутри нарастает этот знакомый пульс, глупое желание поскандалить, просто чтобы вернуть себе взгляд Чанбина, его внимание. Потому что только в эти моменты Чанбин весь его, это единственный раз, когда Чанбин полностью принадлежит ему, за исключением, конечно, того раза, когда Чанбин старался съесть его целиком в течение десяти секунд, пока Хёнджин позволял ему целовать себя. …Точно. Хёнджин жестом отправляет Минхо и Джисона к бару: — Мы останемся и потанцуем. Чанбин слегка теряется, но не спорит. К этому моменту друзья уже наизусть знают их любимые напитки для начала вечера, а когда в колонках снова начинает играть «Песня про поезда», он поднимает взгляд на Хёнджина в ожидании. Хёнджин делает к нему шаг и начинает танцевать. Чанбин не танцор в том смысле, как Минхо, Хёнджин или Феликс, которые посвятили этому жизнь. Но двигается он потрясающе. Когда он ходил в клубы с Феликсом и Хёнджином, то привлекал внимание не только внешностью. Он знает, как двигать бёдрами, как правильно трясти задом — полное владение своим мускулистым телом, силой, ритмом. Когда Хёнджин кладёт руку ему на грудь и притягивает ближе, Чанбин сразу поддаётся. Когда он обвивает его шею руками — как раз на том уровне, чтобы не напрягать плечи — Чанбин неуверенно кладёт ладони ему на бёдра и позволяет унести себя течением. И даже когда Хёнджин берёт его руки и сам переставляет, чтобы Чанбин обнял его за спину, плотно прижав их друг к другу, он не сопротивляется. Он смотрит на Чанбина сверху вниз, но почему-то чувствует себя крошечным. Сломанным, убитым горем, жаждущим и остро нуждающимся в ответе. В реакции. Всегда. Чанбин уволился с работы и наверняка поругался с отцом из-за этого, и всё равно… всё равно не изменил своего поведения рядом с Хёнджином. Очередное доказательство, что Феликс ошибается. Очередное доказательство того, что Хёнджин обречён быть рядом, видеть… но не иметь. Он двигает бёдрами, плавно, без пошлости, но достаточно, чтобы почувствовать, как мягкость живота Чанбина поддаётся ему. Прижимается щекой к виску Чанбина, на секунду вспоминая другие короткие касания, другие вечеринки, другие танцы. Понимая, почему они оба никогда не позволяли себе подобного. Потому что это слишком хорошо. Чувствует, как руки Чанбина вокруг него на секунду напрягаются… а потом ослабевают, и Чанбин даёт ему больше пространства. Точнее — пытается сделать это. Хёнджин только крепче обвивает его шею, наклоняясь к нему, перенося почти весь свой вес на него. Горячее дыхание Чанбина обжигает ключицу, на Хёнджине розовая рубашка с вырезом-лодочкой, которую он выбрал намеренно, потому что в таком положении она обнажает большую часть груди. Он будто вспыхивает изнутри, и если бы он не сдерживал себя так отчаянно, то уже дрожал бы. Ему так грустно. Он так уверен в себе. Он так зол. — Хёнджини, — говорит Чанбин. Одно его имя уже звучит как целый вопрос. Нерешительный и неопределённый. — М? Он заставит его произнести это. — Эм… — Чанбин чуть отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза снизу вверх, и кровь в жилах Хёнджина закипает. — Что ты… Он снова двигает бёдрами и почти в упор видит, как Чанбин теряет концентрацию. У него даже глаза чуть косят, и он не может выдавить ни слова. — Бин-а? — Хёнджин подсказывает, прикидываясь, будто не понимает, почему тот замолчал. Их лица так близко. — Я… — Чанбин моргает медленно. — Я… эм? У Хёнджина вырывается короткий смешок. Жестокое, сладкое удовольствие разливается по телу от его ответа. — Ты что-то хотел спросить, помнишь? Хватка Чанбина на его талии меняется, теперь она сдерживающая, словно он пытается не дать Хёнджину приблизиться и усугубить ситуацию. — Ээм. Д-да, просто… что ты… делаешь? Теперь уже Хёнджин непонимающе моргает: — Танцую, хён. Очевидно же. Чанбин открывает рот, собираясь что-то сказать, но Хёнджин наклоняется и шепчет прямо в ухо — и тот замирает. — Тебе не нравится? Чанбин нервно смеётся, слегка дрожа в его объятиях. — Мне. Мне нравится. — Он отталкивает его за бёдра, и в этот раз Хёнджин не сопротивляется. — Даже… слишком нравится. Прости. Хёнджин заливается румянцем, но услышать это признание ощущается триумфом. Маленькая победа. Битва выиграна. — Оу. Прости. Хочешь, я остановлюсь? — Тут, эм… Дело не в том, чего я хочу, а скорее… чего должен хотеть. — Он морщится. Снова встречается со взглядом Хёнджина: — Ты злишься на меня? Из-за работы? Хёнджин снова делает шаг к нему и запускает пальцы в его волосы. Он выпрямил их к выходу, но они всё такие же мягкие. — С чего бы мне злиться? — спрашивает он. Он понимает, что не может злиться на Чанбина за то, что тот выбрал не его. Понимает. Но, чёрт, как же хочется разозлиться. Он сильнее сжимает волосы Чанбина и смещает вес так, что их тела снова соприкасаются, это можно списать даже на случайность. Они определённо двигаются не в такт, Хёнджин даже не слышит, что за песня играет. Чанбин всё ещё смотрит на него так, будто Хёнджин — единственное, что существует в мире. И хотя Хёнджин ещё не выпил ни капли, но этого взгляда достаточно, чтобы опьянеть. — Хочешь, чтобы я остановился? — он снова спрашивает, потому что Чанбин, по сути, так и не ответил. — Я…Я… Чья-то рука ложится ему на плечо. Это Минхо. Они с Джисоном уже вернулись, а за ними Сынмин с Чонином и Феликс с Чаном. Ого, вся банда в сборе. — Некоторые из нас тоже хотят потанцевать с Бинни, — говорит Минхо и пихает в руки Хёнджина напиток, отталкивая его в сторону. — Только не говори ему, но, мне кажется, что Джисон хотел бы посмотреть на это. — Я буквально это услышал. Минхо улыбается своему парню, его взгляд смягчается. — Это же правда, так? — А я хочу потанцевать с моим Хёнджини, — вмешивается Феликс, налетая на него и хватая за запястья, и внезапно их с Чанбином разнимают. — Ликс… — начинает он, сверля взглядом Минхо, который тут же занял почти ту же позу с Чанбином. Это вообще не нормально. — Джинни, — зовёт Феликс, поднимая на него испытующий взгляд. — У Чанбина был такой вид, будто он сейчас аневризму словит. Что случилось? Хёнджин не может сказать: «Да, я этого и добивался». — Он… он уволился, — вместо этого говорит он. Голос напряжённый, не поддаётся контролю. Глаза Феликса округляются: — Серьёзно? — Он оборачивается к Чанбину, который старается увернуться от слишком близкого лица Минхо и хихикает. Джисон и Сынмин хватают их за затылки, пытаясь свести лбами и заставить их поцеловаться. Хёнджин сжимает челюсть и руку на стакане, кубики льда угрожающе позвякивают. — Минхо и Джисон уже знали. А я только что узнал. — Он не может удержаться и стискивает зубы. — Представляешь? Феликс смотрит на него, потом снова на происходящее — к суматохе уже присоединился Чан, но он на стороне Чанбина, смеётся и пытается разнять остальных. Все смеются. Чонин почти скрючился от хохота. Они выглядят такими счастливыми. Почему не может Хёнджин? Почему он не может просто пошутить про поцелуй Чанбина с Минхо? Это же было бы чертовски горячо. Даже парень Минхо так считает. Это объективно горячо… Почему же?.. — Ты в порядке? — спрашивает Феликс. Нет. Он пожимает плечами: — Я был прав, — глухо произносит он и начинает пить коктейль — большими, обжигающими глотками.

***

По мере того как вечер продолжается, он находит с десяток тёплых тел, с кем можно потанцевать. Одно из них телевизионный продюсер, который чуть ли не умоляет дать ему номер «Серьёзно, парень, что угодно, я обещаю, что не подкатываю, ты просто… такой красивый…» Хёнджин позволяет этим комплиментам просто проходить мимо. Они кажутся такими бессмысленными по сравнению с прямотой Чанбина, но это лучше, чем ничего. Он фантазирует, как Чанбин, охваченный приступом ревности, врывается в толпу и отталкивает очередного ухажёра… Но этого так и не происходит. Он танцует с актрисой, чьё лицо кажется смутно знакомым, а потом — сам не понимая как — оказывается в объятиях того самого артиста, с которым работает Чан. Того самого, что томно поёт на всех экранах, а к финалу клипа его красивое лицо заливает искусственный дождь. Это, конечно, приятно тешит его сомнение, что из всех моделей, актёров и продюсеров выделили именно его, обычного студента Хёнджина. Этот певец даже выше Хёнджина, его ладони такие большие, что обхватывают большую часть его бёдер. Он зовёт Хёнджина красивым, и Хёнджин думает, что и так сойдёт. Этот певец вроде как «гетеро», по крайней мере официально, но это закрытая вечеринка, и Хёнджин не собирается выдавать его, если тот согласится уехать с ним домой. — Это твои друзья? — парень спрашивает. Его сценическое имя не совпадает с настоящим, но Хёнджин уже забыл оба, потому что это всё равно какой-то второсортный певец, мечтающий пробиться выше. Хёнджину плевать и на это. Он смотрит в том направлении, куда указывает парень; это удобно, потому что он прижимается спиной к его груди, и они оба смотрят в одну сторону. Он замечает своих детей за двумя сдвинутыми столиками. Все смотрят как он танцует, и выглядят… обеспокоенными, в разной степени, но всё же. Феликс хмурится, как и Джисон. Сынмин и Минхо о чём-то спорят, активно размахивая руками — явно из-за него. Чонин, скрестив руки на груди, зло сверлит взглядом певца позади Хёнджина. Чан поднимается со своего места. Хёнджин, может, чуть-чуть навеселе, но, по его мнению, они слишком уж нервничают, он вполне неплохо себя чувствует. На самом деле его сейчас беспокоит только одно: Чанбина даже нет рядом, чтобы увидеть, как он прижимается к какому-то высокому, полуизвестному парню посреди танцпола. — Хочешь уйти? — спрашивает Хёнджин, откидывая голову ему на плечо. — Я не могу уйти с мероприятия, сладкий, — говорит как-там-его-зовут, смеясь над Хёнджином, как над глупышом. Может, он и правда глупый. Этот парень — главная звезда вечера, не может же он просто так умчаться через полгорода, чтобы трахнуть Хёнджина в постели. — Но если хочешь в туалете, то это можно устроить. Что ж, так тоже сойдёт. — Давай. Хёнджин делает шаг назад и слегка спотыкается — стелька в ботинке съехала, ноги гудят от усталости. Чёрт, и мозоли тоже будут… Чан движется в их сторону. — Отлично, идём. Парень крепко хватает за запястья, вероятно, чтобы удержать, и тащит за собой. — Подожди, мой друг… — Он что, твой папа? — фыркает тот. — Поговорите позже. — Он тянет Хёнджина сильнее, и тот мысленно пожимает плечами, следуя за ним, не в силах оглянуться, чтобы посмотреть, что делает Чан, так как толпа слишком плотная. Но они без проблем добираются до туалетов. Уборные в этом клубе просторные и чистые, большая комната с несколькими кабинками, слабым освещением и вырвиглазной неоновой подстветкой, обслуживающего персонала нет. Идеальное место, внутри только один человек, широкоплечий красавчик, моющий руки над раковиной. Чанбин. В какую игру с ним играет Вселенная? Певец игнорирует Чанбина, открывает дверь в кабинку для инвалидов и, словно джентльмен, придерживает её для Хёнджина. Ну, по меркам туалетного траха, это уже почти как предложение руки и сердца у Джейн Остин. — Хёнджини? — Чанбин спрашивает, уставившись на них широко распахнутыми глазами. Хёнджин открывает рот, но отвечает парень. — Потом поболтаете, — говорит он, закатывая глаза, и жестом приглашает Хёнджина войти внутрь. Хёнджин переводит взгляд с одного на другого, думая, что если Чанбин не собирается разразиться сценой ревности, то пусть хотя бы увидит, насколько Хёнджин безразличен, насколько ему всё равно. Он заходит в кабинку, слегка спотыкаясь, эти проклятые ботинки сбились, ноги ноют. Но прежде чем певец успевает закрыть за ними дверцу, Чанбин резко хватает её и распахивает. Хёнджин замирает. Неужели? Неужели он наконец-то… — Эй, — говорит Чанбин. Он в бешенстве, но обращается он к певцу. — Он слишком пьян для этого. Ох. Ладно, в таком случае он может отъебаться. Честное слово. — Я не пьян, — Хёнджин резко отзывается. — Оставь нас, хён-а. В этот момент дверь в туалет распахивается с грохотом. — Эй! — И это уже Чан. — Это мой донсен, сонбэним, он слишком много выпил, чтобы… Певец раздражённо выдыхает и поднимает руки. — Хорошо, хорошо, спокойно, Иисусе, — бурчит он, отступая от Хёнджина так, будто тот заразный. — Он сам этого хотел, ясно? Нахуй это. — И с этими словами уходит, оставляя их троих в пустом помещении. Хёнджин так разъярен, что перед глазами темнеет. — Вы что, издеваетесь? — он шипит, сверля взглядом Чана и Чанбина. — Хёнджин-а… — Я в порядке, — Он упирается рукой в стену кабинки, не потому что его шатает от алкоголя, а потому что ноги адски болят. Да, он навеселе. Но он в состоянии давать согласие, что за нахуй. — И я сам могу решать. — Хёнджин, ты много выпил, — Чан мягко говорит, и в каждой чёрточке его лица читается беспокойство. Хёнджин с трудом сдерживает язвительное «Ты мне не отец». — Вообще-то нет, и… — Вообще-то да, — Чанбин перебивает, выглядя тоже довольно разъяренным. Хёнджин резко поворачивается к нему и даже не пытается сдержать злость. — Нет, я не пил! Ты правда думаешь, что я в неадеквате? Или ты просто не хотел, чтобы он меня трахал? Чанбин бледнеет, Чан тяжело выдыхает. — Я. Я, наверное, выйду… — Вот и иди, — рявкает Хёнджин. — Только… не говорите друг другу ничего такого, о чём потом пожалеете, — просит Чан и уходит, закрыв за собой дверь. Они остаются одни. Наконец-то. — Хёнджин. Я ведь никогда… не мешал тебе с кем бы то ни было, — говорит Чанбин. И формально это правда. Всё то, что творил «воображаемый» Чанбин в голове Хёнджина — это не вина этого настоящего. — Тогда зачем сейчас начинать? — бросает Хёнджин. — Я. Ты. — Чанбин разводит руками. — Прости, но я видел, сколько ты выпил, и… — Ты что, считал что-ли? — Да, — в его голосе ни капли смущения. — Шесть. Хёнджин заливается краской, это особенно заметно из-за этих дурацких коктейлей — он видит своё отражение в зеркале за спиной Чанбина. Но у него есть козырь в рукаве. — Три из них были газировкой, а остальные разбавлены водой, — говорит он, наслаждаясь разоблачением. — Но даже если и нет, то это не твоё дело, чем я занимаюсь. — Это моё дело, если это касается твоей безопасности, — Чанбин резко возражает. — И ты видел Чана. Это касается нас всех. — О, правильно. — Ну конечно. — Ты волнуешься в той же степени, что и Чан. И не каплей больше. У Чанбина сжимаются челюсти. — Я… — Всё нормально, я в курсе. Ты просто хороший друг, хён, ты просто присматриваешь за мной, да? — А что, заботиться о тебе это плохо? — его голос повышается. — Я видел, как ты пару раз споткнулся, и подумал… Хёнджин делает шаг вперёд, торжествуя: — Это были мои грёбаные ботинки! Можно было просто спросить меня, вместо того, чтобы предполагать, что я вру о том, насколько трезв… Но Чанбин упрямо сжимает челюсти. — Я пытался помочь! Ты должен быть благодарен! — А, конечно, огромное спасибо, Чанбин-хён, что не дал мне переспать со знаменитостью, как же я без тебя! — О, я тебя умоляю, этот парень в лучшем случае второсортный певун… Хёнджин смеётся, без капли веселья. — То есть, если бы он был звездой, ты бы позволил ему трахнуть меня? Чанбина передёргивает от явного отвращения, и он сам делает шаг вперёд. — Не говори так. — Как? — Будто это что-то унизительное. Будто это не было бы главным событием в его грёбаной жизни. Ярость Хёнджина взлетает до небес, достигает таких небывалых масштабов, когда до него доходит, что происходит. Он прищуривается, глядя на Чанбина, переполненного праведным возмущением. — Ты, блядь, что, сейчас проецируешь? — Проецирую что?! — Что сам хочешь трахнуть меня. Чанбин даже не пытается отрицать, он шагает ещё ближе: — Это не имеет никакого отношения к тому, что только что произошло! Хёнджин усмехается: — Ах да, как же я мог забыть, ты же святой Со… — Ты что, умрёшь, если признаешь, что мы оказали тебе услугу, и просто забудешь? Хёнджин слишком зол, чтобы быть рациональным. И да, он буквально умер бы, если бы просто забыл и отпустил это. В этом весь он. Понимает ли вообще Чанбин, с кем говорит? — Я не пьян! — кричит он, сжимая руки в кулаки. — Вы нихуя мне не помогли! — Но мы хотели как лучше! Можешь хотя бы допустить мысль, что у нас были хорошие намерения? Что это было для твоего… — Клянусь Богом, если ты сейчас скажешь, что это было для моего же блага… — Хёнджин, я твой друг… — Я ненавижу тебя! Чанбин бледнеет, всё обрушивается в мгновение. Эти слова остаются в тишине, нависшей между ними, а Хёнджин жадно ловит воздух, грудь ходит ходуном. Губы Чанбина дёргаются в подобии улыбки, которой так и не суждено появиться. — Ты ведь… на самом деле не думаешь так, да? — неуверенно произносит он. Голос вдруг становится тихим, нерешительным. — Я знаю, мы… иногда ссоримся, но ведь… это не всерьёз, правда? Нижняя губа Хёнджина дрожит, несмотря на все старания сохранить лицо бесстрастным, не выдать себя, только не в этот раз. Это чувство похоже на ненависть: яркое, обжигающее, болезненное. Оно ядовито. Оно разрушает. Возможно, это и не яд, но точно какая-то отрава. Боль — настоящая. — Я… — он сглатывает. — Нет, я… Глаза Чанбина мечутся по его лицу. Он тоже тяжело дышит, натягивая ткань своей узкой чёрной футболки так, что это выглядит почти порнографично. Они стоят слишком близко — настолько, что Хёнджин чувствует на губах его дыхание, с лёгким привкусом алкоголя. Но ни один из них не пьян настолько, чтобы списать то, что происходит дальше, на алкоголь. Хёнджин прижимает их губы друг к другу, вцепившись в лицо Чанбина обеими ладонями и всем телом наваливается на него, зная, что Чанбин словит его, выдержит. И Чанбин выдерживает. Но тут же отталкивает его за запястья. — Э-эй, Хёнджин, что ты… — Я не ненавижу тебя, — выпаливает Хёнджин и снова тянется к нему, несмотря на то, как крепко его держат. Чанбин целует в ответ, будто это инстинкт. — Пожалуйста, — Хёнджин мажет словами по его губам, дышит ему в рот. — Прости. Я вовсе не ненавижу тебя. Правда. Пожалуйста. Чанбин стонет и опускает его руки, обнимает за талию. Его поцелуи такие же настойчивые и сильные, как и в тот раз; это не было случайностью, каждое его движение, это нарастающая лавина желания. Хёнджин принимает её с восторгом, стонет ему прямо в рот… Чанбин прижимается лбом к его лбу, заставляя их разомкнуть губы хотя бы на секунду. — Т-ты… передумал насчёт…? — Мы можем обойтись без серьёзных разговоров прямо сейчас? — перебивает Хёнджин, и как только Чанбин немного ослабляет хватку, тут же обвивает его шею руками и возобновляет поцелуи, наслаждаясь страстью и силой, с которой Чанбин целует в ответ. — Я, блядь, ничего не понимаю, — бормочет Чанбин прямо ему в губы, и толкает Хёнджина в кабинку, соседнюю с той, из-за которой начался весь этот спор; в ту, что меньше и теснее, что заставляет их прижаться друг к другу ещё ближе. Хёнджин не возражает. Он чуть не спотыкается, но сразу выравнивает равновесие — ноги больше не болят, ничего не болит. — Ты такой… такой, блядь, непонятный, — выдыхает Чанбин, обхватывает его за шею и снова вдавливает губы в его рот, прижимает телом к двери и защёлкивает замок за их спинами. — Просто трахни меня, — хрипит Хёнджин, голос вязнет от желания. — Пожалуйста. Бин-а, пожалуйста… — Я не могу трахнуть тебя здесь, — отзывается Чанбин, но снова впивается в губы, пока вторая рука, что не на шее, скользит к поясу и ловко справляется с пуговицей и молнией. — Не прикидывайся дурачком, тебе не идёт. — Пожалуйста… — просит Хёнджин, забывая про красивый тон, вместо этого он звучит умоляюще и жалко. — Хён, мне нужно… Чанбин грубо засовывает руку в его штаны и обхватывает ладонью поверх нижнего белья, отчего Хёнджин откидывает голову, ударяясь затылком о дверь. — Что тебе нужно? — шепчет он, тяжело дыша, удерживает его за челюсть и наклоняет к себе, снова захватывая губы в поцелуй, не давая ответить. Их языки мокро скользят друг по другу, пальцы сжимаются в ботинках, член дёргается в жаркой ладони Чанбина, когда он пытается потереться сильнее, глубже. Чанбин отрывается и удерживает Хёнджина от погони за его губами всё тем же твёрдым хватом за челюсть. — Чего ты хочешь, а? — Больше… — Хёнджин скулит. Тебя. — Если я тебя трахну, то это будет в чёртовой постели с лепестками роз, как ты того заслуживаешь, Хёнджин… — Блядь… — стонет он, толкаясь в ладонь в поисках большего трения. — Пожалуйста, я… — Нет. — Чанбин засовывает руку прямо под бельё и обхватывает его нагим. Позвоночник Хёнджина выгибается, он дрожит всем телом, ударяясь о дверь, замок визжит, будто готов вылететь. — Ты так красиво умоляешь, прекрасный, но это случится не так. Я знаю, ты всегда добиваешься своего, — добавляет Чанбин, понижая голос, будто отчитывает. — Даже со мной. Особенно со мной. Но не сейчас. — Блядь… — Хёнджин сипит, чувствуя, как течёт на пальцы Чанбина, такой беспомощный. — О, чёрт, о, Господи… — Блядский Боже, Хёнджин, из-за тебя я становлюсь таким тупым… — Чанбин не договаривает, просто начинает двигать рукой быстрее, и перед глазами у Хёнджина взрываются звёзды. — Ах, Бин-ах… Чанбин работает пальцами, меняет хват, и Хёнджин оседает вдоль двери, сгорая от нарастающего удовольствия. Его стоны глухие и унизительно громкие, он почти не верит, что действительно сейчас кончит — прямо в руку Чанбина, прямо в туалете клуба. Он задыхается так сильно, что не может больше целоваться. Его шея держится только потому, что Чанбин её удерживает. — Ты звучишь так хорошо, — шепчет Чанбин. — Так, словно тебе это нравится, Хёнджин. Ты это от него хотел получить, да? Хёнджин всхлипывает и мотает головой. — Он бы не смог… — он задыхается. — Нет. Не он… — Не он, да? Хёнджин всё мотает головой, глаза полуприкрыты, но он не в силах закрыть их полностью, он не может позволить себе упустить ни секунды того, что происходит прямо сейчас. — Хён… — выдыхает он. — Хён, пожалуйста… — Я знаю, всё в порядке, прекрасный. Я знаю, что тебе нужно, — выдыхает Чанбин. — Ты уже близко, да? Всё хорошо, отпусти это. Давай, мой красивый мальчик, отпусти. Хёнджин открывает рот, чтобы усмехнуться, но вместо этого захлёбывается в стоне, его бёдра дрожат, а спина выгибается дугой. — Давай, моя любовь, давай… — Ох блядь… Он чувствует, как всё сжимается в животе, болезненно сильно, и потом внезапное освобождение накрывает его волной. Он кончает, громко, стыдно, заливая собственный живот и руку Чанбина до самого предплечья. Он звучит так, будто плачет, хотя глаза сухие, просто его стоны похожи на всхлипы, слишком много чувств, и вся его кожа пульсирует от облегчения после того, как всё это напряжение, копившееся годами, внезапно исчезает. Когда всё заканчивается, Чанбин бережно поправляет на нём одежду, подтягивает брюки, а сам смотрит на него с открытым ртом, всё ещё тяжело дыша. — Это было…? Хёнджин опускается на колени. Он уже стягивает с него штаны, прежде чем Чанбин успевает хоть как-то среагировать, и обхватывает его губами прежде, чем тот может сделать что-либо, кроме как со стоном ударить ладонью по измученной двери кабинки, второй рукой опираясь на стену. — Блядь! У всех, кто хоть раз видел Хёнджина, возникает ощущение, что он прекрасно умеет сосать член — и все они абсолютно правы. Он и сам это любит. Поначалу Чанбин настолько большой и твёрдый во рту Хёнджина, что тот может только слегка посасывать головку, стараясь привыкнуть к размеру и потихоньку разжимая челюсть шире. Он не знает, представится ли ему ещё такой шанс, но он фантазировал об этом слишком часто, чтобы не попытаться оправдать собственные мечты. Интересно, фантазировал ли об этом Чанбин? Наверняка да, уж слишком часто он говорит про его губы. Он начинает посасывать легко, осторожно, и Чанбин вздрагивает, срываясь на испуганный, неуверенный всхлип, едва не дёргаясь бёдрами. — Х-хён… — его голос звучит растерянно, как будто слова ускользают. — Детка… ох, Хёнджин, я… Хёнджин поднимает глаза, встречается с ним взглядом, втягивает щёки и берёт его глубже — настолько, что Чанбин буквально сгибается вперёд, словно от боли. — Детка. Детка, это… Хёнджин начинает двигаться, покачиваясь в этом ритме, глаза закрываются от удовольствия, от гипнотической повторяемости. Ему кажется, что с закрытыми глазами он даже может лучше слышать Чанбина, и Чанбин звучит на пределе своих сил. — Аа-а… Хёнджин-ах, малыш, детк-ах, это… ты такой, твой рот… блядь, родной, я не могу, чёрт… Он использует момент, хватает Чанбина за зад и начинает мять его обеими руками, подталкивая вперёд, потому что оттачивал это умение слишком долго, он хочет, чтобы Чанбин никогда не забыл это. Чтобы никогда не смог найти лучше. — О-о чёрт, Хёнджин, это… я сейчас, совсем близко, детка, я… тебе надо… помедленнее, чуть помедленнее. — Он это говорит, но всё равно двигается, делая лёгкие толчки, от которых так пытался удержаться; так много напряжения скапливается в его упругих бедрах и в его упругой заднице, что Хёнджин сходит с ума от желания. Чанбин хватается за его волосы, пытаясь потянуть назад. — Хёнджин, я сейчас… я не хочу… я не могу… Хёнджин пускает по нему волну языком, заканчивая движение прямо под головкой у себя во рту, и с благодарным стоном замирает. — Блядь, ты такой охуенный, ты такой красивый, я сейчас, я кончу, пожалуйста, малыш , тебе нужно остановиться… Он отрывается от него с характерным чавкающим звуком, а слюна, блестящая на подбородке, переливается в неоновом свете. — Пожалуйста, — сипит он, ныряя вниз ещё раз, расслабляя горло и беря его настолько глубоко, насколько может, задыхаясь на нём — и Чанбин сдавленно вскрикивает и кончает. Он содрогается и дёргается внутри Хёнджина, стонет, его рука, что была в волосах, теперь бережно держит его лицо, как нечто бесконечно ценное. Его глаза всё ещё прикованы к тому, как его член исчезает в губах Хёнджина, даже когда взгляд начинает расплываться от наслаждения. Наконец он выходит из его рта сам, потому что Хёнджин не собирался добровольно отпускать его. Чанбин тяжело выдыхает, садится на закрытый унитаз, тут же поднимает Хёнджина с пола и усаживает себе на колени, крепко обнимая за талию. — Чёрт, — говорит он, глядя на него снизу вверх, будто в Хёнджине собраны ответы на все вопросы вселенной. — Это было до безумия тупо, да?