Я хочу быть частью твоего путешествия

Говори-говори, до тех пор, пока горем горим.

Говори-говори, пока не прогоним полем его.

Говори-говори до луны белой бега, и с ним

Песни пой, да твори, угомони зло.

      Кошмары постоянно преследовали его. Именно поэтому Бутхилл предпочитал не спать в привычном понимании этого понятия, а просто отключал себя. Но у этого всегда была своя тёмная сторона: он не смог бы среагировать, если бы что-нибудь случилось. Его системы включались снова, когда выходило установленное им на таймере время, и запустить их раньше можно было только извне, хорошо припрятанной на корпусе кнопкой экстренного включения, о которой никто не знал, как, впрочем, и о множестве других занятных функций. Так он не расходовал заряд аккумуляторов, ведь мозг в это время бездействовал, а, следовательно, он ко всем прочим преимуществам избавлялся от мучительной необходимости снова и снова возвращаться в воссозданные им беспощадные картины прошлого; однако, если бы кто-нибудь напал на него в этом состоянии, он был бы абсолютно беззащитен, а позволить себе это он никак не мог. По крайней мере, когда был один.       Рядом с Аргенти он мог спать спокойно. Вернее, просто спокойно отключаться от реальности на несколько часов и избавлять себя от всех опротивевших ему мыслей. Но он догадывался, что выглядит это, должно быть, довольно пугающе, и что его рыцарю тревожно оставаться с ним наедине и наблюдать, как он неподвижно лежит, словно труп, и не реагирует ни на какое даже самое сильное раздражение. Ему Бутхилл, разумеется, открыл тайну того, как быстро вернуть его в рабочее состояние в случае необходимости. Он доверял ему своё уязвимое в выключенном состоянии тело, потому доверить ему ещё и эту функцию было для него сущим пустяком. Он доверял ему всего себя, потому что знал, что Аргенти будет преданно охранять его покой и вступится за него в случае непредвиденных обстоятельств.       Всё просто потому, что Аргенти замечательный.       Бутхилл знал, что ему некомфортно. Он ни разу не прибегнул к экстренному включению — благо, не представилось необходимости, — но он точно знал, как сложно ему было сдержаться. Может быть, он сам и спал спокойно, когда его мозг был отключён, но Аргенти совершенно точно не мог спать вообще, видя его таким. И ему пришлось уступить, когда он понял, что это слишком мучительное для него испытание. Он не хотел, чтобы его рыцарь страдал из-за него. Он не хотел больше видеть его таким бледным и измождённым, с покрасневшими от недосыпа глазами после того, как он нёс свою ночную стражу у его безжизненного тела. Они даже не обсуждали этот вопрос, Бутхилл просто понял, что он не смеет так поступать и оставлять его ночами одного. Это стремление убежать от реальности, переложив заботу о физической оболочке на чужие плечи, было в высшей мере эгоистично, и он не мог, не имел никакого права поступать так с Аргенти, который его непоколебимо любил.       Так, он по собственной воле вернулся к кошмарам. Бутхилл проваливался в долгий тревожный сон, видя расположившуюся у него на груди хорошенькую головку с чуть растрепавшимися алыми волосами, которые он не мог не приласкать, чтобы только почувствовать их очаровательную мягкость. Он знал, что Аргенти рядом, и всегда будет рядом. Но каждый раз, когда наступало время уходить в сон, его одолевала тревога. Потому что он знал, что сон не будет для него отдыхом, он будет путешествием в прошлое, которое настигало его, как бы он от него ни бежал.       Бутхилл ему ничего не объяснял. Он мало говорил о своём прошлом и не хотел рассказывать ему о том, что страдает от кошмаров, в которых это прошлое снова и снова заключало его в тесную клетку собственного разума, из которой он всё никак не мог выбраться. Это была его слабость, его постыдная, такая нежеланная слабость, которую он прятал от всего мира так же, как за железной грудной клеткой прятал обжигающую горькую любовь к тем, кого давно нет. Он знал, что Аргенти будет волноваться, а ему совершенно не хотелось нарушать его душевное благополучие своими глупыми переживаниями. Ковбой считал, что давно должен был это пережить и смириться, но боль внутри него всё никак не утихала, и он не мог, не хотел мириться с тем, что у него больше нет дома, а все его близкие давно мертвы.       Ему хотелось оградить Аргенти от всего этого уродливого кровавого безумия, что таилось в глубинах его памяти, потому он молчал, молчал с того самого дня, как они познакомились, и до теперь, когда они уже много недель вместе бороздили просторы Вселенной как партнёры по приключению и по пути жизни. Ему было комфортно, он был по-настоящему счастлив встретить кого-то, кто вопреки всем различиям в характерах и методах был настолько сильно близок ему идеалами, так что теперь он боялся невольно разрушить это устоявшееся благополучие. Бутхилл хотел бы отбросить своё тёмное прошлое, чтобы с чистым сердцем ступить в новую жизнь рука об руку с Аргенти, но он знал, что без прошлого он станет пустой жестянкой, и он совершенно не представлял, чем будет заниматься, когда достигнет цели, которой он посвятил всего себя и всю свою жизнь. Эта память разрушала его с каждым днём всё больше и больше, и порой он больше не мог держать всю эту боль в себе. Но Аргенти… его Аргенти был слишком невинен для этой грязи.       С тяжёлыми мыслями и предчувствием он проваливался в сон, чувствуя тёплое тело своего мирно спящего рыцаря под боком. Тот давно спал, даже не догадываясь о том, что его возлюбленный разрывается между усталостью и страхом. Бутхилл лишь немного успокаивался, видя его таким. По крайней мере, он был рядом. Он был с ним. Он был в настоящем. И он был живым.

***

      Вокруг него яростно ревел огонь. Пламя стелилось по земле — горела охваченная его смертельными объятиями сухая трава. Горел, казалось, весь мир.       Ночь обратилась днём.       Полыхало всё, что было ему дорого, всё, что он знал и любил. Всё было уничтожено.       Старый покосившийся забор, через который он так любил перемахивать, убегая от наскучивших обязанностей на волю, в бесконечные поля, уже истлел. Старый дом, некогда полный смеха и счастья, начинал обваливаться, превратившись в охваченные пламенем руины.       Трупы. Так много трупов вокруг, на чьих лицах ещё угадывалось выражение ужаса и гнева. Пламя неумолимо пожирало их, обезображивая знакомые, любимые черты и обращая их пеплом. Ник и Грей, его братья и сёстры, его друзья… Все они — и те, кто вместе с ним до последнего вдоха боролся за свободу родной земли, и те, кто просто стоял у них на пути, — все они теперь были мертвы, и их безжизненные тела лежали на выжженной чёрной земле.       С ужасом он искал дорогую маленькую фигурку, он жаждал найти её живой, но нигде не находил — ни среди мёртвых, ни среди живых. Он понимал, что у неё не хватило бы сил спастись, но он так надеялся, что хотя бы ей удалось избежать смерти… но в том огненном пекле никто не сумел бы. Тогда он смирился с тем, что его дочь тоже мертва.       Они больше никогда не встанут. Больше никогда он не услышит строгого голоса Грей, добродушно отчитывающей его за безделье, не услышит смеха младших, наперебой рассказывающих ему какую-то нелепую историю, не поймает на себе одобрительный взгляд Ника, научившего его всему, что он умел. Не обнимет и не прижмёт к себе свою малышку, и больше никогда не научит её тому, что досталось ему от родителей.       Он один стоял среди этого безумия, не чувствуя жара, не чувствуя ожогов. Он не знал, куда должен податься в этом пылающем аду, ведь ему, на самом деле, больше некуда было идти. У него больше не было дома. Больше не было семьи. Больше не было ничего, кроме опалённой любви к земле Арган-Апачи и её гордому народу, и тяжёлой густой ненависти к КММ.       Отчаяние и ненависть переполняли его, этих чувств было так много, что они затопили его целиком так, что он захлёбывался ими, не замечая слёз, текущих по измазанным сажей щекам. Он бежал без оглядки, не зная, куда он вообще направляется. Бежал навстречу людям в чёрном, которые принесли смерть в его мир, и знал, так хорошо знал, что он посвятит себя возмездию до тех пор, пока его собственная жизнь не иссякнет.       За всех, кого он любил.       За всё, что ему дорого.       За себя самого, сломанного и искалеченного до невозврата.       Отринув себя самого, Бутхилл ступил на путь борьбы с КММ. Он давно забыл, кем и каким он был там, где остались руины его дома и могилы его родных. Облачённая в железо месть с выжженной душой. Безумец, преступник, разбойник. Бутхиллу это льстило. В конце концов, ему пришлось отказаться даже от тела, слишком слабого, чтобы выдержать тот путь, который он избрал. Этот путь нередко заводил его на такое дно, с какого, казалось, уже не было выхода, но он неизменно его находил, снова и снова лишаясь части себя — иногда даже слишком буквально.       Пытки, которые применяли к нему, были неотъемлемой частью его кошмаров. По бурной молодости он нередко бывал в тюрьмах КММ за свои экстравагантные выходки, и нередко оттуда сбегал, чтобы вытворить что-нибудь ещё, и в конце концов его путь замкнулся в круг, из которого уже не было выхода. Снова и снова он попадал в руки КММ, всё больше и больше ненавидевшей его за нанесённый ущерб. С каждым разом становилось всё хуже, всё безжалостней, всё больнее. Он не мог забыть эту боль. У него даже не было больше тела, которое могло бы помнить боль, но он почему-то помнил. Бутхилл помнил каждый чёртов раз, когда он был обезоружен и беспомощен, когда он стоял на коленях перед своими мучителями, сгибаясь от боли и слабости, когда лежал на полу тюремной камеры среди вороха гнилого тряпья, избитый до полусмерти. Он находил в себе силы сбегать, ловко подбирая отмычки и манипулируя приобретённым опытом и хитростью, и с каждым годом становился всё злее, всё беспощаднее, всё яростнее. Ненависть копилась в нём, наполняя его опустошённую железную оболочку, начинённую болью, горем и злостью.       Бутхилл помнил их голоса, бьющие по вискам пустой жестокой непреодолимостью вместе с ударом окованным железом сапогом в живот. Он был ещё совсем мальчишкой, когда впервые столкнулся с истинным обличьем КММ, он попался слишком глупо, слишком нелепо, едва ступив на путь борьбы за справедливость.       «Ну я сейчас проучу паршивца, в следующий раз подумает, как связываться с КММ!»       «Это ты зря затеял, приятель, так что теперь выбирай, что сейчас тебе сломаем: руку или ногу?»       «Мы повесили эту кучку неотёсанных болванов, повесим и тебя, но сначала будь добр принести хотя бы какую-то пользу, маленький вредитель…»       Снова и снова в его памяти раздавались эти и многие другие слова, снова и снова он чувствовал беспорядочные удары, чужие руки на своём несчастном теле, жар огня и раскалённого металла, снова и снова он надеялся умереть, чтобы больше никогда не страдать, а потом снова и снова собирался с силами, поднимался с грязного пола и шёл дальше, нёс свою месть и следовал за Освальдо Шнайдером по пятам, чтобы его кровью смыть кровь своих родных.       Если бы он по-прежнему мог плакать, Бутхилл рыдал бы от отчаяния во сне, переживая всё уже пережитое. Он спал неспокойно, метался и скулил, как побитая псина, пребывая где-то на грани между сном и реальностью. Он не знал, как страшно Аргенти смотреть на это, не знал, как тот тревожно смотрит на него, не в силах как-то ему помочь.

***

      Наконец, он проснулся среди ночи, совершенно вымотанный и ничуть не отдохнувший. Он встретился взглядом с перепуганным Аргенти и растерялся, не зная, как ему это объяснить. Его рыцарь знал, что он страдает от кошмаров, но он не посвящал его в подробности; тот не навязывался, понимая, что Бутхилл сам расскажет, когда почувствует, что время пришло. И он понял, что больше не может держать это в себе. Все эти годы он был одинокой звездой, готовой вот-вот погаснуть, ему было не до чувств, не до того, чтобы утопать в них. У него не было больше никого, кому он мог бы открыть душу, да и не хотелось ему оголять свои слабости кому-попало. Когда на его пути появился Аргенти, он почувствовал, что может открыть ему всего себя, но ему так страшно было показывать ему своё несовершенство и несостоятельность. Бутхилл знал, что его рыцарь его не осудит, но ему всё равно неловко и неудобно было говорить о своём тёмном прошлом, таком неприглядном и таком уродливом.       Аргенти навязчиво, удушающе был рядом, окутывая его ароматом роз и любовью, и он больше не смог бы от него это скрывать. Было неправильным, было несправедливым по отношению к нему продолжать это замалчивать. Между ними больше не должно было оставаться тайн и пробелов. Потому, в очередной раз взглянув в его глаза, полные сожаления и тревоги, Бутхилл сел на постели рядом с ним, в полумраке наощупь нашёл его руку и крепко сжал, виновато опустив голову. Он должен был собраться с мыслями, чтобы правильно их выразить словами. Аргенти готов был ждать и не произносил ни слова, не желая сбивать его настрой, только ласково гладил его железные пальцы своими, пытаясь хоть так его поддержать.       — Э-э-э… думаю, я должен объясниться, да?.. — неуверенно спросил Бутхилл, всё ещё не решаясь смотреть в его сторону. — Здорово я тебя напугал, наверное, принцесса, а?       — Только если ты хочешь поговорить об этом, любовь моя, — Аргенти мягко улыбнулся и сжал его руку между своих, устроив её у себя на бедре. Системы Бутхилла регистрировали повышение температуры, тепло плавно растекалось от всех его детекторов по телу, даря приятное ощущение комфорта и безопасности. Рядом с Аргенти он всегда чувствовал себя так. Чувство, которого ему так не хватало в удушающе тесной затхлой камере на Пир-Пойнте.       — Не уверен, что это похоже на сказку на ночь… я просто хочу предупредить твою нежную натуру, что это не самая приятная и благопристойная история из всех, которые ты слышал, дорогуша. Так что пеняй на себя.       — Это не важно, милый, совсем не важно. Просто говори так… как есть. Поверь, для меня не имеет значения то, насколько эта история будет ужасна. Она часть тебя, а значит я должен её услышать. Просто говори и не думай ни о чём, я рядом и я… готов слушать тебя столько, сколько потребуется. Я люблю тебя, — Аргенти был так искренен и так участлив, что у Бутхилла невольно закоротило что-то внутри.       — Я не заслужил такого как ты, моя роза… ты… ты невероятный! — выдохнул он тихо хриплым от сдерживаемой боли голосом и уткнулся ему в плечо. Аргенти приобнял его, прижав к себе, погладил его по волосам и запечатлел поцелуй на его макушке.       — Ты заслуживаешь всего мира, мой прекрасный ковбой, — с улыбкой ответил он, заключив его в объятия. Бутхилл тоже вымученно улыбнулся. Он видел, как в темноте сверкают его глаза, и чувствовал, как сильно жаждет его рыцарь помочь ему справиться с этим. Он был для него всем миром, он был для него домом, он был для него желанным уголком покоя и уюта, и ему становилось легче. — Это как-то связано с твоим прошлым?.. — спросил осторожно Аргенти, пытаясь не задеть чего-то тонкого и уязвимого в нём. Бутхилл сокрушённо покачал головой и горько усмехнулся. В этой усмешке слышна была такая злоба и такое безграничное отчаяние, что она стала для Аргенти самым красноречивым ответом.       Помолчав ещё немного, Бутхилл спросил:       — Ты когда-нибудь слышал об Арган-Апачи, дорогуша?..       Аргенти отрицательно покачал головой с задумчивым видом, словно пытался вспомнить, в его выражении показалось раскаяние.       — Это твоя родина? Я очень сожалею, но я никогда прежде не слышал об этом мире и никогда там не бывал…       — Ха, и нечего там тебе делать! — Бутхилл снова зло усмехнулся. — Когда-то это был рай бесконечных прерий, самый прекрасный мир на свете, и если бы не КММ… «это место — самое лучшее место на свете», ха-ха… это было действительно самое лучшее место из всех, в которых мне приходилось бывать, я был… счастлив. У меня была семья — братья, сёстры, Ник и Грей, моя малышка… прости, я… не могу вот так просто…       Руки Аргенти крепче обхватили его, и он чувствовал, как его пальцы ласкают его по щеке в попытке утешить. На лице своего рыцаря он видел непонимание, однако он был твёрдо уверен в своём намерении его поддержать. Бутхилл никогда раньше не рассказывал о своих близких, потому он, вероятно, нуждался в более подробных разъяснениях. Он понял, что, наверное, Аргенти о нём на самом деле почти ничего не знал.       — Я знаю, что это может быть сложно, любовь моя, и если ты не хочешь продолжать… ты не должен, — попытался успокоить его Аргенти, поглаживая по голове и всё так же прижимая к себе. Но Бутхилл покачал головой, продолжая улыбаться пустой улыбкой, за которой скрывалась боль:       — Нет, Генти, когда-то я должен наконец-то посмотреть в лицо своему прошлому, и… раз уж ты решил меня сопровождать, ты должен знать, за что я сражаюсь, —он говорил серьёзно, смотря Аргенти в глаза. Тот согласно кивнул, принимая его желание и соглашаясь выслушать его. — Они все… давно превратились в пепел. Когда милашки из КММ прибыли на Арган-Апачи, они убивали всех без разбора, кто вставал у них на пути и мешал их бесстыжим намерениям. Им нужны были только наши ресурсы, а люди… люди им мешали. Мы пытались бороться, но нашего сопротивления оказалось недостаточно. Они все… они все погибли ни за что, понимаешь?..       Он ненадолго замолчал, чувствуя, что истратил весь запас внутренних сил на этот короткий невнятный пересказ. Говорить об этом вслух было почти так же тяжело, как видеть снова и снова в кошмарах. Он ощущал себя таким уязвимым, раскрывая перед Аргенти всё самое дорогое и значимое, что ему самому становилось неловко и страшно, но он видел, как тот искренне за него волнуется, и ему становилось спокойнее.       — Мне так жаль, Бутхилл, мне правда ужасно жаль, и я… я сожалею, что ничем не могу тебе помочь. Но я благодарен тебе за твою откровенность. Я рад, что ты мне доверился и поделился этим. Надеюсь… тебе станет хотя бы немного легче, мой прекрасный ковбой, — срывающимся голосом неуверенно ответил на всю его историю Аргенти, и в его участии не возникало ни малейших сомнений. Он смотрел на него так, словно это он был виноват в том, что случилось, словно он принимал на себя бремя вины за всё, что происходит во Вселенной, в его глазах плескалась такая же горькая вина, какая переполняла механическое сердце Бутхилла. То, как сильно, как глубоко он проникался его горем, только ещё больше привязывало его к Аргенти — к единственному, кому он открылся, к единственному, кто захотел его понять.       — Они обрели свои могилы где-то там, среди выжженных пустошей, но я так и не нашёл её тела, чтобы похоронить как положено… — Бутхилл склонил голову ему на плечо и крепко зажмурил единственный оставшийся глаз, пытаясь преодолеть собственную слабость. Он сцепил пальцы у Аргенти на пояснице, обняв его, и от его тепла ему становилось лучше, хоть он и чувствовал себя крайне паршиво — так, словно из него вытряхнули всю внутреннюю начинку и оставили как есть, с нутром напоказ. — Знаешь, я думаю… они бы тебя тоже полюбили. Грей была бы счастлива, если бы такой хулиган как я привёл в дом кого-то столь примерного и очаровательного… и она… тоже бы тебя полюбила.       Аргенти слабо улыбнулся его словам, пытаясь представить, какими были его родные и какой была его жизнь до того, как случилось то, что определило его настоящее. Эти мысли вопреки ужасающей тени истины почему-то отзывались у него каким-то теплом. Он понимал, как сильно Бутхилл был привязан к своим близким и как сильно, должно быть, они любили его. Должно быть… это была та самая семья, которой у него самого никогда не было. И в какой-то другой реальности они могли стать и его семьёй тоже, если бы их судьба сложилась иначе.       — Я не знал, что у тебя была дочь, — тихо ответил он, хватаясь за ниточку чуть более светлой и тёплой темы. Аргенти видел, что воспоминания о ней вызывают у него особенно яркие чувства. Ему хотелось узнать больше.       — О, да, я нашёл её в снегу так же, как Ник и Грей когда-то — меня. Нашёл и забрал себе. В нашей семье все были неродные, но мы были друг другу ближе, чем некоторые родные, — чуть более бодро заговорил Бутхилл так, словно это не причиняло ему боль. Он вспоминал о своих близких с теплом и любовью, говоря о лучших годах своей жизни. Аргенти растерянно улыбался, слушая его. Он пребывал в замешательстве, узнав о том, что она не была родной дочерью Бутхилла. Он понимал, что у его ковбоя могли быть и скорее всего были какие-то отношения до встречи с ним, и он не испытывал никакой ревности, но почему-то новость о том, что у него был ребёнок, пока он не узнал всей правды, вызывала в нём какие-то неясные чувства. Аргенти видел, как по-особенному дорога она ему была, и ему было мучительно жаль его, потерявшего всех, кого он любил.       — Твои родители чудесные люди, если они давали надежду брошенным на милость Эонов сиротам. Это воистину такой прекрасный и благородный поступок, что я не могу удержать восхищения. Надеюсь, Идрила благословит их неземной путь, — с грустью заговорил Аргенти. Эта тема особенно сильно в нём отзывалась, когда он вспоминал своё одинокое голодное детство. — Я думаю, ты был для неё самым лучшим отцом.       — Спасибо, — тихо отозвался Бутхилл, уткнувшись ему в шею лбом. В его голосе слышно было облегчение. — Мне действительно… нужно было это рассказать и нужно было это услышать. Я тебе очень благодарен.       Аргенти улыбался ему своей яркой открытой улыбкой, по-настоящему счастливый оттого, что сумел ему помочь. Этот разговор сблизил их ещё больше, ведь он узнал ту самую скрытую сторону жизни и прошлого своего ковбоя, которая позволила ему по-новому на него взглянуть. Бутхилл был не просто разбойником, не просто крайне опрометчивым и грубым шутником, он был сломленным несчастным человеком, который слишком многого лишился, чтобы теперь осторожничать и блюсти какие-то приличия. Он был, на самом деле, настолько несчастным, что сам отказывался это признать, хоть и страдал от этого, больше неосознанно, и весь свой путь подстраивал под внутреннюю боль, требовавшую от него мести. Теперь Аргенти сполна его понимал.       Не все ужасные поступки на самом деле ужасны. Даже в преступлении может быть отпечаток Красоты, если оно — ответ на чужое, более жестокое преступление. И если Идрила услышит его молитвы, он хотел бы, чтобы она подарила Бутхиллу покой, которого он так жаждал, направив его на единственно верный прекрасный путь.       — Судьба была к тебе несправедлива, любовь моя, но Идрила, в конце концов, приведёт каждого из нас к истинной Красоте своим путём. Я надеюсь… надеюсь, у тебя хватит сил дойти до конца, — он говорил не слишком уверенно, словно растерял всё своё привычное красноречие, но он продолжал ограждать Бутхилла от всего света вокруг крепким щитом своих объятий, даже если ковбой в этом, на самом деле, не нуждался. Аргенти не мог иначе — не теперь, когда он узнал о его неизбывной боли.       — О, не волнуйся, красавица, я не остановлюсь, пока не всажу десяток пуль в башку пушистика Освальдо Шнайдера, по одной за каждого из тех, кто меня любил, ха-ха! Только тогда я, наверное, смогу спать спокойно, — с пугающим злым запалом ответил Бутхилл, наконец отстранившись и взглянув на него. Его взгляд снова сверкал уверенной яростью, словно он вовсе не говорил о методично уничтожавших его вещах несколько минут назад.       Он принялся рассказывать о том, как, едва успев зализать раны, он собрал сопротивление и изо всех сил беспощадно давал отпор КММ, как терял товарищей одного за одним, как терял надежду, а потом снова возвращался к ней, и как, в конце концов, он почти добрался до заклятого врага. Это была не менее печальная история о бессилии перед жадностью захватчиков, заинтересованных только в прибыли, но об этом ему, казалось, говорить было куда легче, как будто он рассказывал об увлекательных приключениях, подобных тем, о которых пишут в популярных романах, а не об ужасах бессмысленного кровопролития и несправедливости.       — Ха, дорогуша, знаешь, сколько раз я бывал в тюрьмах КММ до того, как обрёл это тело? Как думаешь, насколько это было похоже на отдых на лучших курортах Вселенной? — Бутхилл усмехнулся, показывая острые зубы, и шутливо пихнул Аргенти в плечо, но тому было совсем не до смеха. Рыцарь смотрел на него в ответ таким потерянным взглядом, что ему казалось, будто он вот-вот заплачет. Но он продолжал пояснять, не стесняясь в выражениях, как бы нелепо это ни звучало:       — Даже теперь, когда мне больше нечем чувствовать, я хорошо помню все эти милашечные штуки, то, что я чувствовал тогда... Иногда я всё ещё чувствую эту боль, хоть у меня и больше нет тела, которое может болеть! Эти омилевшие пушистики делали со мной всё, что им только в голову приходило, пользовались, как хотели, понимая, что в одиночку я бессилен им противостоять, они отняли у меня дом, отняли семью, и в конце концов отняли у меня меня же, уничтожив и тело, и то, что внутри. Я... Вуббабу, как же я ненавижу всю эту милоту!..       Аргенти отвернулся, чувствуя себя отчего-то виноватым, словно это он был причиной всех его страданий. Ему было неловко признавать, что он никак не мог быть с ним рядом тогда, когда он переживал воистину ужасающие и отвратительные события, и в нём всё больше разгоралась ненависть к людям, позволявшим себе совершать такие поступки. Пусть он всегда нейтрально относился к КММ и не интересовался политикой Корпорации, оставаясь в стороне, теперь он поймал себя на мысли, что он был слеп к тому, что на самом деле происходит во Вселенной. Он не имел права продолжать делать вид, что всё в порядке. Пусть и в одиночку, но он должен был поступать по справедливости, как и завещала Идрила, и если для этого нужно было бросить вызов огромной беспощадной системе — он сделает это.       — Прости, любовь моя, я всего этого не знал... если бы я знал об этом раньше, я бы... я непременно был бы осторожнее и внимательнее. Это моя и только моя вина, и я приношу свои извинения… — с трудом прошептал он, и в его прекрасных глазах снова показались стыд и сожаление. Всё услышанное этой ночью действительно производило на него впечатление, и он не мог не чувствовать себя опустошённым этими историями. Аргенти всегда был слишком впечатлительным, но когда это касалось Бутхилла, когда он так беспечно говорил о том, как подвергался унижениям и пыткам, как вырывал себя из цепких рук смерти и как, в конце концов, принял решение, которое невозможно обратить вспять, он проникся этим так сильно, словно сам побывал на его месте. В его сердце навечно въелась печаль. Он должен был теперь ещё сильнее любить своего ковбоя, чтобы тот больше никогда не чувствовал себя так же ужасно.       — Да ну тебя, хватит уже извиняться, Генти, тебе совершенно не за что просить у меня прощения! Это я должен извиниться за то, что тебе пришлось всё это выслушать, и я понимаю, насколько это... отвратительно звучит для безупречного рыцаря вроде тебя, моя жизнь далеко не такая благородная, как ты мог подумать, так что… даже для такого милашки, как я, это слишком. Сам видишь, я… не справился, ха-ха…       В конце этого разговора он был без остатка иссушён собственной историей, пережив её в который раз в своей памяти. Дважды за одну ночь — во сне и на словах, и для него это было слишком жестокое испытание. Вместе с тем, Бутхилл чувствовал себя так, словно из его настежь распахнутой груди наконец-то излился наружу избыток боли, принеся ему долгожданное облегчение. Он был опустошён — и эта пустота была легче, чем бесконечный груз вины.       — Это не так, любовь моя, — Аргенти протестующе покачал головой и снова утешительно сжал его ладони. — Если бы ты не справился, ты бы давно сдался и не стал бы продолжать. Но ты не отступил, не предал свои идеалы и, что наиболее важно, ты сохранил человечность даже несмотря на то, как тяжело тебе приходилось. Ты замечательный, Бутхилл, и даже не думай сомневаться в этом. Идрила благословит твой путь, если ты не отступишься от внутреннего благородства. А я буду рядом, куда бы ты ни направился, и поддержу любое твоё начинание, пока ты следуешь — волей или неволей — по пути Красоты.       — Ха-ха, ну хватит, хватит уже этой чуши про Идрилу, умоляю, — смущённый его лестными утешениями, перебил его Бутхилл, не скрывая того, что ему нравится это слышать.       — Если кошмары снова будут мучить тебя, ты можешь… можешь в любой момент обратиться ко мне. Просто знай, что я с тобой и я смогу защитить тебя от любой опасности.       — Ишь, ты, защитник! Иди-ка сюда! — Бутхилл посмеялся в ответ на его самоуверенные слова и вдруг притянул к себе, крепко сжимая его в своих руках. Аргенти неловко посмеялся и беззастенчиво поцеловал его. Его ковбой довольно зажмурился и расслабился в его крепких объятиях. — Спасибо. Я никогда не смогу унять эту боль, но с тобой… мне становится лучше. Ты — моя семья, Генти, ты действительно стал мне так дорог за всё это время, что я теперь не представляю своей жизни без тебя, и… к Вуббабу всю эту болтовню, ложись спать!       С озорной хищной ухмылкой он повалил Аргенти обратно на беспорядочную кучу подушек и долго ещё смеялся вместе с ним, растворяясь в его тепле и сводящем с ума аромате роз, которым пропиталось всё вокруг, а потом, наконец, уснул у него на груди.       И сон его наконец был пуст и безмятежен.