По закону зверя

      Я устало облокотился о деревянную стойку и сцепил руки на груди. Раздражающее тиканье часов сливалось с серым гудением холодильника и било в самые виски. Ровно полночь. Я в сотый раз ни капли не удивился тому, что клиентов в это время заглядывало особенно мало. До сих пор не понимал, какого хуя мне вообще поставили ночные смены. А хотя… плевать. Платят же, и на том, как говорится, спасибо. Я устало прикрыл глаза, и вдруг, сквозь тарахтящую технику, расслышал вибрацию мобилы. Шмякнул ладонью по экрану, пододвигая телефон к себе. Силиконовый чехол мерзотно проелозил по пластиковому покрытию стола, издав почти «ощутимо липкий» звук. Я невольно скривился, но уже в следующую секунду утопил недовольство в ярком свете экрана. Кофейник позади снова зашипел, будто ему было больно.       «Завтра поставщики к вечеру нагрянут. Чтобы как штык был в девять, усёк?».       Я хмыкнул и отложил телефон. Начальник всегда был достаточно груб. С одной стороны — это такое себе удовольствие, но с другой — с «нашими» по-другому и нельзя. Сядут на шею, а потом и вовсе перегрызут ее, распоясавшись мнимой халявой. От тягостных мыслей зачесались ладони. Нужно было что-нибудь поделать. Я подошел к раковине, смочил в теплой воде тряпку, протер стол. Дождь за окном набрал обороты, туман сгустился у окон, затягивая их белесой дымкой. Я вернулся к раковине, уже холодная вода стучала по железной раковине, и тупой болью отдавалась в онемевших пальцах. Поспешно бросил тряпку в сторону и вытер руки. Стало теплее.       Я с тяжелым вздохом повернулся к входу, попытался разглядеть сквозь ночную тьму и стену дождя хоть одного еблана, что соизволит заглянуть в это парашное местечко в столь поздний час. Мне повезло — у людей все еще работали мозги или же парировал инстинкт самосохранения, тут уж как посмотреть. Ведь далеко не каждый осмелится якшаться по здешним дворам. Лишь те, кто хочет поскорее оборвать свою жизнь, или те, кто имеют долю авторитетности среди ребят. Короче говоря — нихуя. Очередная «бездушная» ночь, как и десятки предыдущих.       Я передернул плечами, размял затекшую спину и схватил сигареты. Вышел через черный ход. Не видел смысла запирать парадку, ведь все равно никто не припрется. Увидел бы такую халатность начальник — собирали бы меня уже кусками по всему городу. Правда, было бы кому собирать. Ночка была обычная, теплая, вонючая, как обосранное бельё. С улицы несло сигаретным дымом, мокрым асфальтом и чем-то кислым. Облезлые ящики, дверца мусорного бака, которая закрывалась с опозданием и противным скрежетом. Маленькая лужа, которая почему-то не высыхала даже в жару.       Я уселся на ящик у двери и медленно затянулся. Попытался растворить в сигарете все колкие мысли. В моменте так загнался, что начал думать, хватит ли подошвы кроссов на ещё один дождь. Я посчитал в уме: если не брать перекуры и не тратиться на кофе по пути, то вытяну. Но куртку надо было поменять, эта уже не держала форму и как-то стремно было с ней шататься по дворам. Куртка или кроссы? Куртка важнее, сто пудов. Но, бля, кроссы уже начали хлебать воду через подошву. Я усмехнулся, запрокинул голову к затянутому низкими тучами небу. Выдохнул, сигаретный дым мелькнул во тьме и тут же растворился в сыром тумане.        Время от времени приходилось задерживать дыхание, чтобы если что — уловить уебанский звук колокольчика у двери. Но сейчас я услышал лишь… резкий удар. Бам! Совсем рядом, впереди подворотни. Звук точно не был похож на тот, который создают собаки, когда дерутся за очередную крошку еды. И снова — Бах! За углом, так, будто кто-то хлопнулся о мусорные баки или поскользнулся на мокрой каменной дороге. Я тут же прижал сигарету к ящику, затушив ее. Поднялся на ноги, встал в привычную стойку, отточенную годами. Расслабил плечи, перенес вес в ноги. Со стороны я выглядел беспечно, привычно, но стоило бы прикоснуться, и можно было ощутить, насколько тело готово отразить удар. Взгляд устремил в непроглядный туман.       Вновь послышался звук, низкий, глухой, даже какой-то влажный. Еще бы, дождь предательски заливал улицы ледяными потоками, попадал за шиворот, заставлял кожу покрываться колкими мурашками, а одежду — неприятно липнуть к телу.       — Эй! — крикнул я в туманную даль. — Валите нах отсюда, ушлёпки!       Ответа не последовало. Ну конечно. Я втянул воздух, пахло сыростью, железом и… чем-то ещё тяжёлым. Накинул промокший капюшон на голову, просто чтобы хоть как-то скрыть личину, если придется столкнуться с бандюгами или нариками. Быстро оглянулся на дверь кофейни. Пусто, ни одной души, колокольчик молчал. Мобилу, конечно же, оставил на столе. С одной стороны, по-хорошему, нужно было, наверное, наплевать и просто запереться в зале, а с другой… все же лучше было знать, с чем предстоит иметь дело. Если просто алкаш — переживать не было смысла. А наводить суету без повода не хотелось.       «Пох, — сказал себе. — Быстро гляну и назад».       Туман заклубился под ногами, когда я двинул к углу. И тут услышал стон, сдавленный, низкий, почти рычание.       «Собака», — подумал я. — «Или две, схватились за еду».       Сделал еще пару шагов, белесая дымка вдруг рассеялась, глаза выхватили во тьме огромную черную фигуру. Человек, сто пудов. Достаточно крупный, стоял на коленях, одной рукой опершись о мокрую стену. Я сумел рассмотреть его длинный и наверняка тяжелый плащ. На камнях рядом заметил темные пятна, и только благодаря тусклому свету фонаря все сомнения отпали — это была кровь. Мужчина меня не заметил, или только сделал вид. Его глаза были закрыты, да и лицо показалось мне… слишком бледным. Судя по прерывистому дыханию, его знатно так распирало от боли.       Я уловил свою первую мысль: «уёбывай», и почти двинулся назад. Мало ли кто этот фрик — бандюга, дилер или очередной должник, что «не рассчитал». Влез и не отмылся. Но все же внутри заскребло, неправильно это. По-человечески неправильно, да и по-уличному тоже. Нуждающегося добивать у нас не в моде.       — Слышь? — протянул я еще раз, в попытке привлечь внимание.       Мужчина качнулся, и я услышал, как он вдохнул глубже прежнего.       — Эй? — я медленно сделал к нему шаг. Что-то шептало, что нужно все же давать заднюю, поскорее слиться. Впутываться в историю очередного бедолаги, просравшего свою жизнь в веществах, не особо хотелось. Личные счеты с этим дерьмом.       В ответ — снова тишина. Тогда я предпринял последнюю попытку протянуть руку помощи. Возможно, потому, что действительно, совесть проснулась, а может, потому что я был законченным ебланом, который от своей душевности потом от души охватит.       — Скорая? — сухо бросил я. — Или сам справишься?       Мужчина даже не дернулся, словно действительно знал, чувствовал, что я уже добрые несколько минут прожигал его взглядом.       — Нет, — протянул он так, что у меня волоски на шее встали дыбом. Голос хриплый, почти рычащий, как у… животного? — Без скорой и полиции, — как собака, что предупреждает не приближаться дальше. Он сжал ладонью бок, и я уловил, как напряглась его челюсть. Наверняка стиснул зубы от режущей боли.       — Без скорой и ментов ты до утра не дотянешь, — ответил я. У меня появилась улыбка, короткая, холодная. — Но лады, сейчас глянем, че у тебя там, — и добавил с ледяной угрозой: — Если окажешься дилером или ухорезом — забью лично. Так что без цирка, усёк?       Он не ответил, но я увидел, как в моменте ослабли его руки. Он медленно стал оседать, заваливаясь набок. Я тут же среагировал, подхватил его под плечи. Чужой вес навалился с такой силой, что мои колени дрогнули и предательски столкнулись с мокрым камнем. Резкая боль пронзила ноги, я стиснул зубы, шумно выдохнул и рванул, поднимая тяжеленную тушу. Он был горячим, слишком горячим. Я чувствовал жар аж через свою толстовку. Даже если отбросить контраст с дождем, факт оставался фактом — люди физически не могли иметь такой температуры. Никогда.       — Вдох, — буркнул себе, приказывая ногам перестать дрожать. Попытался представить, что тяну гантели в зале, просто в этот раз решил проверить свои пределы в весе. — Дотащу до подсобки. Если че, я не мессия, залатаю, как умею.       До кофейни оставалось рукой подать. Дождь продолжал хлестать по лицу, попадал в рот и глаза. Я чувствовал, что у самого силы скоро будут на исходе, поэтому, чтобы отвлечь мозг, продолжил бессмысленный бубнеж:       — Ты прав, лучше без ментов. Если откинешься, то лишние проблемы мне не в кайф.       Мы доковыляли, дверь задника ударилась о стену, металл звякнул. Я затащил мужчину внутрь, наспех перевел дух и осмотрелся. Лампочка на потолке в зале странно замигала, скорее всего, скоро затухнет, снова придется менять. Людей по-прежнему не было, поэтому я с чистой совестью мог продолжить свое глупое спасение. Подхватил тушу и поковылял мимо зала. В подсобке отыскал включатель, крохотная лампочка зажглась лишь с третьего раза. Голый бетон — не самое удобное место, но ничего лучше нет и не будет. Не совсем осторожно опустил мужчину на пол, потому что просто не вывез. Он рухнул, и в этот момент по комнатке прокатилось утробное рычание. Не человеческое, если честно. И я бы, наверное, попятился, если б не злость от бессилия: я тут, блять, один, и помощь — это не моя стезя.       — Сука, точно нарик ёбаный, — пробормотал я, чтоб успокоиться. — Наверняка приход словил, думает, что он медведь… или псина, хуй его знает.       В подсобке воняло сыростью и старым маслом. Я пошарил в ящике для уборки, нашёл аптечку, рваную футболку, бутылку дешёвого спирта, истёкшую по сроку лет на пять.       — Давай, снимай пальто, — скомандовал я. — Реще.       — Нет, — хрипло отозвался он. — Пара часов и всё пройдёт.       — Да, — усмехнулся я безрадостно. — За пару часов всё и пройдёт. Ты, например. Сдохнешь от потери крови или от грязи, нах, — я открыл спирт и тут же задержал дыхание, от такой резкой едкости. — Давай реще, блять, я не собираюсь с тобой сюсюкаться. В любой момент могут вломиться клиенты, или, гляди еще похуже, начальник.       — Нет.       Блять, заебал. Я стиснул зубы, поставил спирт на небольшой ящик.       — Слушай сюда, в теории мне ничего не мешает вышвырнуть тебя обратно под дождь и не строить из себя ебучего героя, — я наклонился ближе к упрямцу. — На практике же мне просто лень тащить тебя до двери. Плюсом я уже оставил на тебе свои отпечатки. Если откинешься, я отхвачу.       Я взял край его пальто и потянул. Он внезапно выдохнул, резко, будто собирался сожрать меня за это прикосновение. Я не отпрянул, потянул сильнее.        — Потерпишь.       Его рубашка, или то, что от неё осталось, была вся пропитана кровью, и в момент, когда я прикоснулся к ней, он резко распахнул глаза. Я был готов поклясться: на долю мига они вспыхнули золотом. Не янтарём, не медью, а именно золотом, подобно лампочке, что сияла над нашими головами. Его зрачки расширились, он так уставился на меня, будто слышал, как мое сердце гонит кровь по венам, как дыхание прерывается от подступающего раздражения и непонимания. Он вдохнул, и я полностью потерялся. Если до этого его повадки животного вселяли веселую небрежность, то теперь — легкий озноб и тревогу. Он нюхал, принюхивался так, как делают это ищейки, когда, наконец, отыскали утерянное. Моё сердце на миг вздрогнуло, сбилось с ритма, в глазах задвоилось. Я покачнулся, ухватился за стену. Ладонь коснулась ледяного, шершавого бетона, немного сырого от сильного дождя. Три, две секунды… Сбитое дыхание и… Почти сразу же отпустило, будто ничего и не было.        «Нужно больше спать», — промямлил про себя и коснулся переносицы. Прислушался к пульсу. Стабильный. Все, кажется, нормалёк. Я перевел дыхание и смахнул секундную слабость на ужасный распорядок дня. — «Подохну так скоро. Видать, организм кидает предупреждения».       Я медленно перевел взгляд на мужчину. Он все также неотрывно смотрел на меня. Я впервые ощутил неловкость от чужого взгляда. Вот реально.       — Лады, — бросил я, стараясь не показать, что мне это не нравится. — Быстро залатаю, и разбежимся.       Я присел на корты и взглянул на рану. Меня тут же торкнуло. Это не просто порезы, не те, что оставляют поножовщиной. Рваные дорожки, которые достаточно глубоко порвали кожу. Ощущение было, будто кто-то прошёлся клыками или когтями. Слишком большие, слишком чистые по краю, что еще раз доказывало — точно не ржавым ножом. Да и только сейчас я заметил, что кровь была слишком темной для… ну, обычной крови? За всю свою жизнь не видал такой. Вода на плаще разбавляла её до алого.       — Собаки? — спросил я вполголоса. — Алабаи, небось? Или доберы? — спрятал нервозность за очередным бубнежом. — Нарвался все-таки на кого-то влиятельного, видать. Решили руки не марать и псов спустили, сучары. Знаем, проходили такие расправы. Хуйня полная, если честно.       Он совершенно не обращал внимания на мой базар, молчал и продолжал пялиться в самую душу. Вообще не моргал, что лишь больше добавляло жути моменту.       — Слышь, спихну твое поведение на стресс, — буркнул невнятно, ковыряясь с его рубашкой. Но через мгновение руки дрогнули, а пальцы сжались в кулаки. Мой голос приобрел стальную, угрожающую ноту: — Знаешь, а ведь я рискую, — разорвал к чертям плотную ткань, игнорируя его гулкое рычание. — Если тебя хотели выпилить, а через время узнают, что ты жив, меня накроют. Ну, типа, сечешь, да? Грохнут потом уже двоих. Потому что я по глупости вмешался, еблан.       Я плеснул спирт на салфетку, запах снова ударил в нос.       — Щипать будет, — предупредил и приложил. Он фыркнул, но не ушел от прикосновения. Мне вообще показалось, что ему не особо больно. — Терпи, — по привычке. — Я быстро. По красоте всё сделаю.       Осторожно обработал границы раны, а затем медленно двинулся глубже. Пришлось проморгаться и напрячь зрение, потому что, сука, мне в какой-то момент начало мерещиться, что края раны стали затягиваться. Нет, точно, нужно отоспаться. Он стиснул зубы. Я почувствовал, как напряглись мышцы под моей рукой. Горячие, как будто он всё ещё горел изнутри. Но он был живой, слишком живой, как будто в его теле билось два сердца. Я тут же отогнал все ненужные мысли и сосредоточился на салфетке в руке, что знатно так уже побагровела. Ножницы щелкнули в ночной тишине. Снова спирт, сухая салфетка и бинт. Намотал его туже, чем следовало, наверное. Так, на всякий, чтобы не мешался. Я пыхтел над странным незнакомцем, а он по-прежнему не отводил глаз, смотрел только на меня. Ему, походу, вообще насрать уже было и на раны, и на кровь, и на все, что происходило вокруг.       — Хорош залипать, — проворчал я. — Я, блять, тебе не хирург.       — Запах… — Он впервые заговорил ровнее, сип пропал, голос приобрел тон.       — Чё?       — Ты пахнешь… Как он.       Я поморщился, машинально опустил глаза в пол. Пальцы были в его крови, и сейчас, после всех странных фраз, казалось, что она жгла.       — Ну, бывает, — я отмахнулся и выпрямился во весь рост.       Он кивнул на мои слова. Медленно так, словно подтверждал что-то у себя в башке. Снова шумно принюхался. Мое тело тут же обдало жаром, стало не по себе. Я поспешил убрать всё в аптечку.       — Дай руку, — сказал я спустя какое-то время.— Проверю пульс.       Гостей по-прежнему не было, колокольчик не срывался в писклявую трель, а значит я мог еще немного осмотреть «подопечного». Он протянул свою ладонь. Пальцы, как тиски, тяжёлые, тёплые, обвились вокруг моего запястья.       — Ты, по-моему, перепутал, мужик, — я вывернул руку из его хватки, и тут же вцепился своей в его запястье. Пульс бил ровно, но… густо, что ли. Низко, хуй его знает. Я поспешил отдернуть руку, будто обжегся.       — Жив, — подытожил я. — Уже плюс.        Туман карабкался под дверью, пытался проникнуть сквозь щель. Дождь продолжал тарабанить по крыше и окошку. Оно, кстати, нехило так запотело, и я сделал предположение, что это из-за тепла мужчины. Как-никак, подсобка небольшая.       — Как тебя звать хоть? — спросил я, будто это имело значение.       Он не сразу ответил, но, когда сказал, пришлось наклониться, чтобы расслышать.       — Неважно, — прошептал он. — Важно, что ты… — пауза, как попытка обдумать слова. — Нашёлся.       — Я не герой, если че, — отрезал я. — Просто не мочат у нас раненых. И да, — я показал на бинт. — Надеюсь, за два часа ты более-менее придешь в себя. Потому что здесь я тебя оставить не смогу, уж извини.              Я встал, отряхнул колени.       — Короче, — начал тихо. — Мы так договоримся. Я тебя залатал, теперь ты сидишь тихо, не орёшь и не ебешь мне мозг. Через час я тебя ещё раз проверю и, если будет хуже, вызываю скорую. И поебать мне на твои протесты. Мне домой валить скоро, поэтому будет проще, если я тебя сбагрю врачам. Усёк?       Он не ответил, лишь склонил голову набок. Его глаза заинтересованно сверкнули в тусклом свете лампочки. Я недовольно поджал губы и сложил руки на груди. В общем и целом, молчание я принял за согласие. Немного вымораживала его энергетика — слишком непонятная, слишком…. Не знаю, странная. Я оглянулся на него ещё раз, на мокрый плащ, на бинты. Он сидел, взгляд по-прежнему были на мне, будто снова прислушивался к моему сердцу. Я вздохнул. Он может замерзнуть… С тяжелым сердцем накинул на него свою подрипанную куртку. Подумал, что потом заберу и отстираю.       Свет выключать не стал, но поспешил съебаться в основной зал, разумеется, заперев дверь. Не хватало идиотских форс-мажоров. Только за стойкой, под ровный шум кофемашины, я позволил себе выдохнуть. Руки вымыл до скрежета в зубах, кровь смылась не сразу, спирт ещё щипал кожу. Занял место за стойкой, проверил телефон — пусто. Полвторого. Полтора часа до конца смены. Обычно в это время заходили те, кто с ночи катится домой, или наоборот, только выезжают на смену.       Как по заказу звякнул колокольчик. Я тут же выпрямился. Вошла женщина, выражение лица как у ревизора: всё ей не так. Волосы мокрые, плащ липнет к плечам. Поздоровалась коротко, глянула поверх меня на меню. Я даже не попытался улыбнуться. Когда-то, в первые годы, пытался, лыба в каждом «добро пожаловать», пока не понял: выгораешь быстрее, чем кипяток в чайнике. Седрику и не надо было сюсюканья, ему нужно, чтоб по делу, без цирка.       — Латте с лесным орехом, — сказала она, не поднимая бровей.       — Принял, — кивнул. Молоко, сироп, пар. Хлоп, крышка, поставил стакан на подставку.       — И… — она будто вспомнила в последний момент. — Фисташковый чизкейк.       Я тихо вздохнул. Значит, присядет. В любой другой день мне было бы фиолетово. Но не сегодня. Не тогда, когда в подсобке лежит раненый. Я выдал ей тарелку, прибор, убрал крошки. Она сделала первый глоток и вдруг сказала:       — На удивление, для такого захудалого местечка кофе достаточно хорош.       — Стараемся, — бросил я коротко и отвернулся к мойке. Сотейник надо было сполоснуть, пока молоко не засохло. Пар поднялся, забивая нос.       За окном уже серело. Сентябрь вспомнил о себе: рассвет лез в грязные окна, дождь поредел, но не прошел. Год вышел дождливый, и это злило. Даже рассвет казался мокрым. Женщина задержалась, объела тарелку дочиста, допила. После неё пришли еще двое: мужик в строительной куртке и девчонка с наушниками. Взяли «на вынос», быстро, без разговоров. Я работал молча, ловил взглядом часы и каждую свободную секунду прислушивался к подсобке. Тишина. Через полчаса до конца смены, наконец, выкроил минуту, пошёл проверить. Щёлкнул замком, нащупал выключатель. Темно. Я же… Я точно помнил, что не вырубал его. Щёлкнул свет, и я на секунду просто застыл.       Пусто. Его не было.       Никакого плаща у стены, ни пятен, ни капель, будто дождь прошёлся внутри и вылизал всё до чистоты. Я присел, провёл ладонью по бетону. Сухо. Скривился: либо у меня галлюцинации, либо кто-то умудрился и подняться, и вылезти в окно, и за собой прибраться. В таком состоянии? Серьёзно, блять? Я окинул взглядом стеллажи: упаковки с сиропами, коробки с зёрном, банки с салфетками, всё на месте. Денег тут не держат, наркоты — тем более. И тут меня осенило горячо и мерзко: моя. Сука. Единственная. Куртка.       — Красавчик, — процедил я в тишину. — «Спасибо» называется. Прекрасно, нахуй.       Мразота свалила и даже не удосужилась оставить чужую, потрепанную вещь. Вот тебе и «не бросил». Я цокнул языком, почувствовал, как злость коротко ударила в грудь, будто кто-то изнутри ладонью стукнул: «Ну и чё ты ожидал»? Куртка могла ещё прожить пару месяцев, держалась на честном слове, но грела. Теперь — иди нахуй.       — Лады, — выдохнул я в пустоту. — Сам виноват, еблан.       «Не делай добра — не получишь зла», — старая присказка стукнула изнутри. Теперь либо ебать в секонд, либо молиться на сухую погоду. Я размял кисти рук, еще раз осмотрел помещение. Если что-то пропадет, Седрик три шкуры спустит. Но, кажется, все было в норме. Время поджимало, смена заканчивалась, а за переработку у нас не платили. Я закрыл подсобку, добил уборку в зале, протёр стойку, выгнал пар из машины. Касса щёлкнула, я посчитал мелочь, записал цифры для Седрика. Через добрых двадцать минут в кофейне погас свет. Я вышел через парадный, щёлкнул замком, проверил ручку. Дождь почти стих, только редкие капли добивали лужи. Где-то далеко вспыхнула молния, без грома, просто белая царапина.       Я накинул капюшон худи. «Спасибо доброму самаритянину». Достал сигарету и затянулся. Холод пробрал сквозь мокрые кроссы. «Кроссы или куртка» — я в начале ночи выбирал, помню. Кажется, судьба уже решила за меня. Я двинул домой, плечи поднял, чтоб не продувало. Настроение упало на самое дно, там и останется ближайшую неделю, пока дожди не закончатся. Завалюсь домой и сразу в душ, потом мордой в подушку. Разбудит будильник в девять вечера, и по новой. Удовольствие так себе, но деньги сами себя не заработают.        Я затянулся ещё раз, щёлкнул окурком и пошёл быстрее. Ночь отступала, но город все еще спал. Где-то вдалеке плясал неоновый свет «лучшей жизни» —роскошные высотки и дорогущие бутики. Я в те районы старался не соваться. Не по карману и не по статусу. Но иногда хотелось представить, что когда-нибудь я вырвусь из серых бетонных дворов. Пусть и не на самые вершины города, но хотя бы в средний класс. Сделаю то, что моя ебливая семейка не смогла — проживу достойную жизнь, чтобы не стыдно было хотя бы перед самим собой.