По закону зверя

      Сперто-больную тишину вдребезги разбил внезапный стук в дверь. Как меня переебало от одного лишь звука — не описать словами, в башке тот час же загорелось красным блядская убежденность: Вейл. Нашел. Все-таки, сука, нашел. Больше ни одной нормальной мысли, ни одной попытки успокоить себя, ничего не перекрывало жуткую ясность: он пришел. Как и обещал. Не отпустил. Я вскинул голову и загнанно уставился на Дрейка. Тот недовольно зажмурился и уже немного сдвинулся, явно собираясь подняться и уволочь свою тушку на съедение мразям за дверью. Нет. Только не он. Не к нему. Не при нем. Все, что осталось во мне живого, злого и трясущегося, свернулось в единую сплошную мысль: если это действительно Вейл, то Дрейк не должен стоять первым у двери. Я подорвался с места, стул с тяжелым скрежетом проелозил по полу, едва не рухнув на пол, с божьей помощью удерживая равновесие на двух ножках. Я вскинул ладонь в сторону друга, силясь притормозить его уверенный пыл.       — Я сам, — выдавил нервно, быстро и хрипло. — Сам открою. Не надо. Не вставай.       Дрейк покосился на меня с каким-то странным выражением, будучи, скорее всего, таким же заебанным, как и я. Но, конечно, все равно начал подниматься. Меня передернуло. Я рванул к двери быстрее, почти на сраные перегонки, уже особо не парясь как выглядел со стороны. Похуй. Пусть хоть конченным психом. Я уже знал, кто стоял за дверью — этого было достаточно, чтоб фляга отлетела окончательно. Даже смирился со всем происходящим в ту секунду, как только услышал стук. Конечно, нахуй, Вейл приперся, чтоб забрать меня обратно. Я ненавидел его неимоверно чисто и страшно, так сильно, со всей душой, что самому аж стало холодно. За то, что не оставил в покое. За то, что ебал мои слова. За то, что бесцеремонно ворвался в мою жизнь и начал наводить свой ебнутый порядок. За то, что, сука, теперь даже в квартире Дрейка было не спрятаться. Мой личный пиздец. А самое омерзительное было то, что я его боялся. Прям по-настоящему. Нутром. Памятью о его голосе, его глазах, его звере, о том, как он обещал прикончить меня. Бля… Я уже ощущал тяжелый взгляд еще не успев открыть дверь, слышал дыхание за ней. Видел, как Элвин скалится своей довольной мордой от очередной ебатории, происходящей в моей жизни. Но следом за страхом тянулось кое-что другое — упрямое и злое. Пусть берет. Пусть ломает. Пусть тащит. Пусть хоть глотку перегрызет к чертям. Но Дрейка — не трогать. В прихожей плечом оттеснил друга назад, не давая ему вылезти вперед. Причем ебнул достаточно ощутимо, чтоб, сука, доперло: не лезь.       — Сам, я сказал, — бросил уже тише, не оборачиваясь. Рука опустилась на дверную ручку, и пальцы, кажись, успели взмокнуть. Я медлил всего секунду. Мож, две. Дернул. Дверь распахнулась и…       Пусто.       На долю секунды мне подумалось, типа я в край отупел. Настолько, что мозг не понимал, что видит. Вернее, чего не видит — ни черного пальто, ни знакомой фигуры, ни чьей-то тени. Только лестничная площадка, подъездный полумрак, да пустота, от которой в глазах поплыло. Мне же не послышалось? Нам не послышалось. Блять. Что за…       — Сладость или гадость!       Я вздрогнул. Снизу, почти у самых ног, звонко и бодро зазвенели голоса — на пороге стояли двое детей в костюмах с ведерками в виде тыкв. Я застыл, вцепившись в ручку, а сердце продолжало нестись вскачь, под ребрами встало рваное, жесткое ожидание схватки, вызванное приливом адреналина, а на деле — это, сука, просто дети. Хэллоуин. Последний день октября. Ну конечно. Дрейк, видя, что я завис, отпихнул меня плечом и присел перед мелкими на корточки. Даже сквозь умопомешательство я в очередной раз отметил, как хорошо он ладил с детьми, причем как-то естественно, без всякой натуги, без дебильного сюсюканья и прочей херни. Наверное, не зря он школу выбрал.       — Ну надо же, кто это к нам пожаловал, — произнес он, и голос его наконец стал живее, мягче что ли. Потом поднялся и бросил мне через плечо: — Совсем забыл. Сейчас конфеты принесу.       Я остался стоять. Бля. Только тогда понял, что по виску тек пот — тоненькая дорожка, холодная и неприятно липкая. Уже настолько поехал кукухой, что бросало в дрожь от ебучего стука. Как приговор, нахуй — тупо перестал отличать реальную угрозу от обычной жизенки, которая, типа, просто текла своим ходом…       — А я оборотень.       Сердце пропустило удар.       Чт… Медленно опустил бошку и вытаращился на пацаненка, который, завидев грамм моего внимания, стал крутиться в стороны, демонстрируя свой костюм: коричневая кофта с нашитой шерстью, перчатки-лапки и шапка с мордой.       — У меня даже клыки есть! — он широко открыл рот и показал пластиковые зубы.       Я с трудом сглотнул. Пальцы сильнее стиснул дверную ручку.       — Класс… ага…       — А я кто, узнаете? — спросила с надеждой девочка рядом и тоже покружилась в фиолетовом платье.       Уставился на нее, попытался выдавить нечто родственное с нормальной улыбкой, но мысли в башке путались так нелепо, что ничего адекватного не выходило. Пародия на человека, нахуй.       — А ты ведьмочка, — рядом снова возник Дрейк и девочка хлопнула в ладоши от восторга. Он высыпал им конфеты, обменялся еще парочкой легких фраз и они, довольные и лыбящиеся во все имеющиеся зубы, помчались дальше по квартирам.       Я вернулся вслед за Дрейком в прихожую и прикрыл дверь. Он вдруг с нихуя стал напяливать на себя куртку, приглаживая ежик на башке.       — Ты чего это? — спросил я как-то понуро.       Только тогда он обернулся ко мне, на его лице уже ничего не светилось, кроме усталости и злости, которая не особо нуждалась в словах и жестах, чтобы быть ощутимой.       — Надо нажраться, раз праздник. День седня полная хуйня. Каждая сраная минута, — ответил, глядя куда-то мимо меня. — Пойду в Фаб.       Чет как-то не по себе стало сразу. Сплющилось внутри все. Вот и все, типа. На этом, похоже, наш сегодняшний разговор закончился? И встреча тоже? И че мне теперь делать?.. Возвращаться на заброшку, в сырую парашню, холодный подвал и сидеть там куковать до утра, слушая всякий бред, крутящийся в голове? Класс. Ага. И так весь уже трясся от нервов, а там вообще все запустится. Мечта. Напяливать было нечего, я так и не разулся, потому что вообще забылся. Единственное — вытащил салфетки из ноздрей, благо, вспомнил о них, глянув в зеркало. Вышел за Дрейком на лестничную клетку, все еще ощущая себя каким-то куском дерьма. Он запер квартиру, дернул дверь на себя, проверяя, и потом стал спускаться на пролет ниже. Внезапно затормозил, поднял голову и крикнул без всякого выражения:       — Посидишь со мной?       Ответил я не сразу. Переть в бар? Много людей. Много шума. Много глаз. Блять. А с другой стороны — едва ли не спасение от ужасающей ночи. Люди, музыка, свет, тепло. Не так страшно пережидать в толпе, особенно, когда собственный мозг начинал играть против меня же. В теории, если снова обмазаться вонючками, если держаться ближе к Дрейку, если не лезть никуда, если…       — Не хочешь — говори прямо, — бросил он уже грубее. — Не заставляю. Но если совесть еще есть, то посидишь. Как раньше.       Раньше. Он, похоже тоже тянулся к этому абстрактному прошлому. Не, не ко мне, скорее к той версии нас, которая еще не перекрутилась в ебучей мясорубке. К тем вечерам, где все было… проще. Да. Хуево, бедно, местами дико, но по своему уютно. Значит, ему тоже хотелось хоть ненадолго спрятаться в нашем старом мирке, даже если понимал, что мирок то выдохся. Я неуклюже спустился на пару ступенек ниже.       — Посижу.       Он кивнул, словно и не ожидал ничего другого, и дальше мы пошли уже молча. Дрейк первый вылетел из подъезда, а я притормозил, достал мази с карманов и наспех натер ими запястья, за ушами, шею и немного одежду. Вонь поднялась у носа новыми тухлыми нотками. На улице было холоднее, чем я думал. Пахло мокрым асфальтом, свежим дождем и листьями. Дрейк шел рядом, но не шибко близко, не плечом к плечу, как раньше. Оставалось примерно полшага пустоты, и честно, казалось, мол, такое мелкое расстояние, а било наотмашь. Я пялил под ноги, на лужи, на желтые пятна фонарей в воде, на наши тени — две неровные, длинные полосы, которые то сближались, то расходились, когда мы огибали лужи и припаркованные тачки. Молчание затянулось малость, так что я сдался первый:       — Шавуха тут раньше была, — кивнул на темное окно бывшего ларька.       Дрейк глянул в ту сторону.       — Ага. Убрали.       — Жалко, — отозвался я. — Нихуевая. Стабильно раз в неделю травился.       — Ты любую поеботу схаваешь, главное, сладким закинуть сверху.       — Ну бывает.       Мы замолчали опять. Ебучая пытка — стараться разговорить и себя, и его. Кошмар, нахуй. Каждая шутка и прочая херь будто ударялась о невидимую преграду между нами и падала замертво. Через пару минут Дрейк сам вдруг кивнул куда-то вперед:       — Бля. Помню, как ты тут зимой пизданулся.       Я проследил за его взглядом — угол у продуктового, заснеженная тогда плитка, засранный бордюр.       — Не было такого.       — Ебалом в клумбу.       — Нет, — я покосился снова на это место. — Прост льда дохуища было.       — В том и прикол, что вообще не было.       И снова тишина. Сук. Каждое это «помнишь», ощущалось как проверка: йоу, бро, еще держимся? А ответ каждый раз становился все хуже.       — Раньше как-то ближе все было, — буркнул я сгорбившись.       — Че именно?       — Да все. Дворы. Люди.       — Это не дворы отдалились.       Я досадно поджал губы и мы свернули на соседнюю улицу. Дрейк, не замедляя шага, бросил как-то слишком уж равнодушно:       — А норм, что за нами кто-то шляется?       Я тут же стопанулся и резко обернулся, автоматически смещаясь в сторону кореша, чтоб прикрыть его собой. Темный тротуар, двор, пустая остановка и окна — вообще ни души. Никого. Или я ослеп, нахуй.       — Где? — вырвалось загнанно и тут же полез в карман, схватив нож.       — Да хуй знает, — монотонно отозвался он. — Мож, показалось.       Я не сдвинулся с места, и до усрачки начал напрягать глаза, чтоб словить невидимую тень, которая могла притаиться где угодно. Хоть за нашими спинами, нахуй.       — Кай, — он устало развернул меня к себе. — если захотят, доебутся в любом случае.       Не, я понимал, что он не про мою ситуацию в целом, но, твою мать, Дрейк, как же в цвет. Но он прав. Это не обязательно сразу оборотни. Вдруг, алкаш какой увязался, чтоб бабок попросить. Может, просто кто-то мимо проходил. Да. Не стоит все грести под свою паранойю. Город же. Многолюдно. Это не ебучий лес, где все подозрительно…. Да и че Вейлу разводить игры в кошки мышки, правда же? Сейчас только сутки подходят с момента моего перформанса, он наверняка все еще взбешен, и тратить время на такую вот хуйню не станет.       Я еще раз оглянулся. Итог тот же — никого. Но пер я дальше с лютым ощущением, что кто-то все равно сверлил меня меж лопаток. А потом впереди показался бар, мелькающие в окнах лица, шум музыки, просачивающийся на улицу, теплый свет, и все лишнее улетучилось из головы. Дрейк дернул дверь первым, и нас сразу обдало жаром, алкоголем, сладким дымом и дешевым парфюмом, смешавшимся с праздничным настроем. Братан двинулся к столику, за которым обычно зависал в свои редкие выходные, а теперь, чет мне подсказывало, что последний раз он тут был, ну, хм, вчера?.. Я же задержался у входа, оглядывая зал. Свет резал глаза, музыка била в грудь, заставляя внутренности отдаваться в такт тяжелым басам, люди смеялись, кричали, переговаривались через столы, и от всей этой атмосферки повеяло чем-то знакомым, но… более ненадежным. Я понимал, что на разогретый параноей мозг не стоило делать выводы — он любую информацию перекрутит в чпшку и заебет своим «вали нах», но от этого знания неприятные ощущения никуда не девались.       — Ты че завис? — Дрейк обернулся через плечо.       — Иду, — буркнул я.       За столом он даже в меню не посмотрел, так сходу сделал заказ:       — Мне че покрепче. Самое горячительное.       Официантка кивнула и посмотрела на меня:       — А вам?       — Воду.       Дрейк откинулся на спинку стула и заложил руки за голову, щурясь оранжевому прожектору. Пока несли заказ, мы, конечно же, молчали. Я пялил на сцену, на челиков в костюмах, на мигающий свет над барной стойкой, на мгновение даже показалось, что не так уж все и плохо. Главное, тихо сидеть, не высовываться, пялить в толпу и иногда для профилактики травить всех кругом мазями — гляди и ночь пережду. А там уж… сьебусь нахуй. Далеко-далеко. Один хер тут ничего не осталось.       — Музыка все такая же отстойная, — поделился Дрейк, когда официантка ушла.       — Тебе норм было. Нравилась даже.       Он взял стакан, постучал по нему пальцами и только потом ответил:       — Мне много чего раньше нравилось.       Я понуро уставился на свою воду. Разговоры ни о чем — уже хоть что-то. Получше сраной натянутой молчанки.       — Народу дохуя, — бросил я невзначай.       — Праздник же, — он снова отпил.       — Точно.       Музыка сильнее грохотала по ушам, чужие тела становились ближе, оттесняли свободное пространство и забивали воздух. Не получалось слиться с ними, перестать крутить в башке свои загоны, отвлечься на настоящую жизнь, а не на сраные призраки. Я же сюда за этим всем и бежал — пьяницами, шумными компашками, своими пацанами, тупыми шуточками и ощущением, «пох, живем до утра». Сраной независимостью. Ток, эта независимость начинала становиться слишком уж капитальной. По всем сферам жизни. Дрейк уже принялся за второй стакан и кивнул куда-то в сторону:       — Эти уебки либо попиздиться со мной хотят, либо поебаться. Пойду уточню.       Я проследил за его взглядом — за соседним столиком сидели трое. Один из них на самом деле долговато косился в нашу сторону с подвыпившим интересом, который обычно заканчивался… Ну, Дрейк озвучил уже оба варика.       — Да забей, — махнул я рукой.       Он сухо усмехнулся.       — Пытался уже весь этот месяц. Не особо помогало.       Опустил стакан и поднялся.       — Ща приду. А то заебали реально, — потом покосился на меня, его качнуло не шибко заметно, когда он ухватился за спинку стула. — Пойдешь?       — Не, — вообще не было интереса для всех этих пьяных стычек и мордобоев. Сил уже ни на что не осталось за весь день.       — Тогда сам передам от тебя привет.       И ушел.       Я проследил за ним, пока он не растворился в чужом кругу смеха и бутылок. Музыка сразу стала еще громче. Будто бы Дрейк, когда был рядом, хоть немного остужал порыв дерьмеца, струящегося в моей голове, а теперь вот… остался только я, свет, гул и пьяная, чужая жизнь вокруг. Я снова уставился на свой стакан. На дне бултыхался лед, стекло снаружи запотело, и теперь по нему медленно стекала капля влаги, собираясь в глянцевую лужицу на столешнице. Я провел по ней пальцем, сам не зная нахера, и вдруг довольно ясно осознал, насколько уебищно-ущербно выглядел посреди довольных челиков. Раньше вряд ли бы заметил, как кто-то орет справа, как проливают пиво на пол, как та парочка в зале лобзается во все щели. Типа, таким же был. Делал все тоже самое. Не нужно было думать, как сидеть, куда смотреть и че с руками делать. Я просто был. Со всеми. Ага. Этого вполне хватало. А щас… как-то все не так. Музычка ебливая, чужой раздражающий смех и тупой, все движения кругом — лишние. То, что раньше было фоном, теперь лезло в глаза, тарабанило перепонки и бесило своим существованием.        Я медленно поднял голову и оглядел зал. Тот же полумрак, как раньше. Тот же дешманский свет ламп над стойкой. Та же липкая поверхность столиков. Все как раньше. И все нихуя не так. Это гадостное чувство расползалось внутри подобно воде за шиворотом. Меня так заебывало, что мир продолжил жить без меня. Что не дождался, что все перестроилось, что… я теперь влезал в него обратно. Я так долго валялся калачом в чужих ебенях, так долго позволял себе жить на сраном поводке, хоть и пытался отрицать до последнего. «Успею. Примут. Простят. Все вернется на круги своя. Потерпи маленько. Вот щас. Вот завтра. Вот когда-нибудь» — а на деле, мой мир не простил мне ни единой минуты ожидания в клетке. Пока я собирался с духом красиво вырваться к себе в родные края, они уже тихонько сплюнули меня, как горечь.       Я уставился в сторону стойки, где какой-то парень смеялся, запрокинув голову назад, а его друг хлопал по поверхности столика в такт музыке. Когда-то, может, подошел бы, перекинулся словечками, может, вьебал кому-то за косой взгляд или просто влился в их суету, а сейчас хотелось, чтоб завалились. Я стиснул стакан покрепче. Пальцы неприятно обжег холод льда. Блять, дерьмо какое. Перевел взгляд в уголок, где взрослые мужики, смеясь, играли в бильярд. Почему-то в тот момент меня перекосило от ситуации с Седриком. Обидно. Прям пиздец как. И больно. Странное, давно забытое ощущение ненужности. Взял деньги, закрыл ситуацию, выпер из своего трухлявого крыла. Я отвернулся. Обида расползалась все сильнее, больше похожая на злость, да только выплеснуть было не на ком. Если тебя оставляют один раз — ну, ладно, они просто уебки. Если второй — бля, совпадение. Если третий…       Я снова оказался у себя в комнате. Упорно делал вид, что занимался домашкой. На столе лежала тетрадь, наполовину исписанная, наполовину изрисованная хуйней. Мы с соседом по парте соревновались, кто успеет нарисовать больше мужских писек, пока математичка отвернулась к доске. Теперь между дробями, какими-то задачками и недописанным «дано», торчали хуи. Телефон лежал рядом экраном вверх и зазывал к себе очередной игрухой. Решил передохнуть, а там как пойдет. Мож, не доделаю домашку, мож, да. Может, вообще не попрусь завтра в школу. Учителя все равно скажут, что я еблан и толку ноль. За стенкой вдруг раздался голос матери, поначалу тихий и слабый.       — Чарли, пожалуйста, сходи за лекарствами. Мне нехорошо. Я не смогу даже с кровати встать.       Я сразу перестал стрелять в мобилке.       Блински. Мама утром выглядела нормально. Бледная, конечно, как и всегда, но на ногах держалась, даже завтрак сделала. А сейчас голос сквозил странным и непонятным… чем-то. Из зала сразу донеслось недовольное, уже поддатое бормотание батька, черт бы его побрал, клекаться даже в воскресенье.       — Схуяли я должен? Пусть твой спиногрыз топает.       Я уставился в тетрадь. Ни дня без подобной херни. Я уже вообще не удивлялся никаким выкидоном этого уебка. Он вечно был всем недоволен. Вот прям принципиально.       — Завтра в школу, — ответила мама, ее голос надорвался где-то посередине, словно она удерживала кашель. — Он должен сделать уроки.       — Да нахуя они ему, — весело протянул еблан. — Он, блять, мне ноут починить не может. Неудивительно, что в шараге его вечно дрочат. Тупой ж совсем.       Я мрачно скосил взгляд на дверь. Ноут я мог починить. Этот долбоящер просто удалил значки с рабочего стола и решил, что все сломалось. Но нахуя мне было чинить его? Чтобы он дальше созванивался со своими шлюхами, пока мать на работе торчит? Пусть идет в пизду.       Мама снова закашляла. Я отложил телефон. Если сейчас выйду — батя взбесится. Если полезу во взрослый разговор — тем более. Он терпеть не мог, когда я самовольничал, особенно если защищал маму.       — Пожалуйста, — взмолилась она вновь. — Больше не побеспокою тебя. Аптека недалеко.       — Да заебала ты со своей аптекой, — огрызнулся он. — Сука, я целыми днями работаю, прихожу домой, а ты мне мозги пилишь? Трахаться не хочешь, вечно крутишься вокруг недоноска своего, потом ноешь, что устала. Готовишь хуйню. Ты мне вообще не это обещала, когда замуж просилась.       Я вцепился в край стола. Батя, походу, хапанул не первую бутыль. Все по базе — очередной вечер в семье дегенератов. Мама молчала. Скорее всего, она даже отвернулась, пытаясь дышать тише, чтоб не разозлить его еще сильнее. Я от нее эту фишку перенял. Прокатывало иногда. Потом батя снова заговорил, но нагло-лениво на сей раз:       — Ладно, схожу. Денег дай только. Пивко кончилось, возьму заодно. А то с вами не спиться невозможно.       Я затаил дыхание, когда он проходил мимо моей комнаты. Входная дверь хлопнула. Тишина в квартире приобрела более приятную атмосферу. Холодос на кухне. Часы в коридоре. Машины за окном. Я снова уставился в тетрадь, на ручку, которая была уже погрызана на верхушке. Неужели маму и правда так внезапно скрутило? Месячные? Терпела до последнего, как всегда? Или просто продуло? Если бы я знал, что ей надо, сам бы давно сбегал. Хоть в аптеку, хоть к черту. Я уже собирался подняться и тихонько заглянуть к ней, когда услышал шаги в коридоре. Не. Не батины. Осторожные и торопливые. Что-то опустилось на пол. Гандон не мог так быстро вернуться. Я вышел из комнаты и застал маму в прихожей, одевающую пальто. Рядом с ее ногами стояла большая дорожная сумка.       О… Даже так… Я схватился за дверную ручку своей комнаты, чтоб не пиздануться, и тихо спросил:       — Мам?       Она резко обернулась. Взгляд у нее был такой… Я его до сих пор помнил, мне казалось, что видел бы его, даже если б ослеп. В горле вдруг стало сухо и тесно.       — Я пыталась. Правда пыталась, — начала она и замолчала. Тяжело вздохнула, оглядела коридор, облупленные стены, старый коврик у двери и меня. Потом опустила глаза на сумку и взялась за нее крепче, словно сама пыталась удержаться на ногах.       — А как же я, мам? — голос у меня совсем надломился на последнем слове. Я сглотнул, сделал шаг к ней, не совсем понимая, что она имела ввиду. Она дернула сумку повыше и вновь посмотрела на меня, но на это раз так, словно хотела запомнить. Или проститься. Или и то, и другое.       — Я люблю тебя, лисенок, — произнесла совсем тихо. — Прости меня…       Опять не договорила. А я все ждал. Не дышал почти. Все надеялся, что она добавит что-то еще, что-то важное, что-то большее. Что скажет: «Побудь тут, я скоро, соседка отвезет меня в больницу». Что угодно, правда. Но она уже открыла дверь, повернулась вполоборота и шепотом попросила:       — Ты только… не пропади, ладно?       И вышла.       А я остался. Стоял и начинал мазать воду по щекам. Раз. Два. Смахнул ладонью. Большой же уже. Она пожелала мне не пропасть и оставила с ним одного. С выродком. Я рванул к окну, когда из приоткрытого окна донесся звук мотора. Едва не влетел в подоконник, отдернул занавеску и глянул вниз. Мама садилась в чужую машину. Я узнал ее сразу, темненькая, ухоженная — машина пастора из церкви. Я вцепился в подоконник так сильно, что пальцы болезненно заныли, и уже не держась, не пытаясь быть взрослым, разревелся в голос.       — Ма… — слово обожгло горло, и вышло на истошном хрипе, как у очень маленького. Я ж совсем не смогу без нее. Он меня доконает. Я пропаду. Я…       Позади хлопнула входная дверь.       Шум бара врезался в виски и выпер в реальность.       «Если оставляют третий раз», — я усмехнулся беззвучно, — «значит, дело, наверное, во мне».       Внезапно атаковал вязкий, животный ужас, давно похороненный другими проблемами и болями — когда кто-то важный начинал отдаляться, замолкать, смотреть мимо, убирать руки, захлопывать двери и выбирать жизнь, в которой меня уже не было — начинало колотить изнутри одной и той же мыслью: «Бля. Не надо». Вода в стакане внезапно отразила потухшие глаза Дрейка, сгорбленную спину, грубые ответы, и меня накрыло так сильно, что я чуть не дернулся к нему через полбара.       «Надо что-то делать».       «Сейчас».       «Прям щас, пока между нами все не сдохло окончательно».       «Извиниться нормально. Нет, не жалкой, сбивчивой поеботой, которую я мямлил на кухне, а по-человечески. Сказать, что виноват. Что понимаю. Что такого больше не повторится. Что я… что я не хотел. Что не забил на него. Что…» — мысли наслаивались друг на друга, путались, трескались на полуслове. Я даже не успевал за ними. Я даже не ощущал взрослой решимости все исправить — только судорожное, израненное желание удержать. Хоть как-то. Хоть чем-то. Все, что есть. Всем, что осталось. — «Если… Если и Дрейк отвернется окончательно, если он не даст мне места в своей жизни, то, кажется, тогда у меня вообще ничего не останется».       «Настоящее раскаяние или старый, детский ужас быть брошенным?» — быть может, и то, и другое. Может, так и бывает, когда любишь кого-то достаточно сильно, чтобы вина и страх сплелись вместе в тандеме?       Я поднял голову, чтобы отыскать Дрейка. Видать, слился в толпе, нужно поискать… нужно… Гул в зале вдруг стал другим — не, не музычка, сменившая стилек. Люди. Типа, человеческий шум. Что-то начало происходить, и, судя по тону, что-то интересное — драка, позор или развлечение. Наконец, мне довелось разглядеть знакомую макушку, напротив которой стоял мужик. Прям чет совсем близко. К. Моему. Дрейку. С еблетом, не обремененным интеллектом, но зато с убойным желанием попиздиться. Вокруг них уже столпились раскрепощенные зрители. Кто-то даже привстал, чтоб лучше видеть. Я тут же сорвался с места, стул нахуй отлетел и пизданулся на спинку. Стакан воды покачнулся, но не упал. Со всех сторон доносилось: «Да ебни ему!», «Эй, хорош, мужики!», «Ща мясо будет!». Уже вообще не взвешивал, есть ли силы, стоит ли лезть, вывезу ли, если все же начнется кипишь. Поебать. Тело уже давно решило раньше головы, как и всегда, когда дело касалось Дрейка. Я влетел к ним на остатках злости, страха и тупой, инстинктивной верности. Плечом встал между, рукой отпихивая друга назад.       — Он в хлам. Я за него. Че у вас?       Мужик напротив был лет на двадцать старше, широкий в плечах, с тяжелой челюстью и красной, опьяневшей мордой. Ну, типа, я иллюзий особо не строил, понимал, что если он решит втащить мне, то отлечу далеко и красиво. Но отступать уже было поздно, да и некуда. Я вновь нащупал Дрейка за спиной, удерживая и давая понять:«Стой за мной, не рыпайся». Или же я просто хотел убедиться, что он все еще здесь, за спиной, а не растворился опять где-то в шумной толпе.       — Ты ваще кто еще такой? — пробасил мужик с хмельным презрением, которое особенно хотелось вышибить вместе с зубами. — Защитничек?       — Драка никому нахуй не уперлась. Так что расход, мужик, — голос вышел суше и грубее, может, даже слегка угрожающий.       Мужик переключился полностью на меня, будто только сейчас заметил, что тут действительно появился еще один тип. Дрейк за спиной шевельнулся, собираясь влезть, и я сильнее отвел локоть назад, прижимая друга к себе и не позволяя вылезти вперед.       — Бухать сюда притопал, вот и бухай. Нехуй разводить зверинец.       Когда мужик напротив криво усмехнулся и шагнул ближе, я понял, что этому еблану не нужна особо веская причина, чтоб свалить кого-то. Просто, такой тип людей, которые, когда нажрутся, отлетают кукухой и ищут, в кого бы вцепиться. Просто потому что хотят. И все.       — И че будет, если разведу? — спросил он, явно ожидая, что я ринусь в бой от мелкой провокации. Ринулся бы, блять, если б знал, что хоть как-то покалечу ублюдка, если б были возможности. В грязную лезть тож не особо хотелось, потом с ментами придется в обнимку в участке сидеть. Мож, в обезьяннике закрыли бы на парочку суток.       — Тогда выйдем и вместе воздухом подышим, — я опять отпихнул Дрейка. — И там уж решим твои проблемы.       Шум вокруг стал активнее, людям, видать, хотелось какой-то жести, и я их понимал. Прикольно — припер отдохнуть, а тут еще и шоу халявное с долбоебами в главных ролях.       — Господа, — внезапно рядом материализовался охранник. Прям ебать высоченный мужик, сраный шкаф. Мне даже бошку пришлось задрать, чтоб осмотреть его нормально. Тон был максимально вежливый, физиономия — непробиваемая ни словом, ни кулаком, но ощущения исходили, что только дай повод — следующий шаг уже будет не твой. — Если хотите продолжать разборки, прошу выйти за пределы бара. В противном случае мне придется вас всех послать на выход.       Пьяный еблан еще с минуту пялился на нас, и у меня челюсть ныть начала от того, как сильно я ее стискивал. «Лишь бы Дрейк сейчас молчал. Лишь бы не лез. Лишь бы не провоцировал». Наконец, мужик сплюнул в сторону и с отвращением дернул плечом.       — Да ну вас нахуй, — процедил злобно. — Я пришел отдыхать, а не с малолетками собачиться.       Он развернулся и пошел прочь, все еще бормоча что-то себе под нос. Толпа кругом досадно загудела, а я повернулся к Дрейку. Он стоял достаточно ровно для чела, которого уже знатно вштырило. Смотрел на меня жестким, упрямым взглядом, который всегда вспыхивал в зрачках, когда он висел на грани меж трезвой злостью и алкогольным:       — Я бы с… ам разруль… ил.       — Ты, сука, еле говоришь, — голос уже совсем поплыл от перенапряжения.       — И чёй… я все р…авно прав.       Я подхватил его под локоть, чтоб он понял, что разговор окончен, и потащил обратно к нашему столику. По дороге с разных сторон долетали чужие возгласы:       — Че, все?       — Без настроения?       — Ты бы раньше втащил, Кай!       Раньше. Раньше. Раньше. Заебали со своим раньше. Я усадил Дрейка на стул и опустился рядом, ощущая, как в глотяре конкретно пересохло, словно наждачкой провели. Плечи были довольно напряжены. Я потянулся к своей воде и осушил ее залпом, дабы перевести дух.       — Фу, блять.       — Ч’е? — вяло отозвался Дрейк.       — Вода как из батареи, — я поморщился и отставил стакан. На вкус ржавчиной отдавала и чем-то горьким, сука, будто она стояла целые сутки в грязном ведре под палящим солнцем. И льда накидали из канализационной воды. Я б не удивился с нынешним то рейтингом заведения. В барах и не такую поеботу наливают, да и пить хотелось так, что я бы, наверное, и из лужи выхлебал. Дрейк прикрыл глаза и шумно выдохнул через нос, будто его разом покинула вся злость и остались лишь усталость и алкоголь. Он поморщился, сжал челюсть отвел взгляд куда-то мимо столика, и я бы, наверное, не сразу допер, что с ним что-то не так, если бы не его затянувшееся молчание. Он перестал огрызаться, перестал вообще смотреть на меня хоть как-то, блять. Сидел, уставившись в одну точку и медленно дышал.       — Ты чего? — позвал я тише.       Он не ответил. Передернул плечом, будто я его заебал самим фактом своего существования, а потом резко подался вперед, уперевшись ладонью в стол.       — Бля, — шикнул я, поднимаясь. — Дрейк?       Он отмахнулся второй рукой, уже злой и бессмысленно упрямый.       — Поря... док, — голос хриплый. Точно не все норм, но он скорее сдохнет, чем признает это.       — Вижу, — процедил я. — Мобилку давай.       Он поднял на меня тяжелый взгляд.       — На... хуя.       — Тебя ща или вывернет прямо на стол, или ты грохнешься с него бошкой на пол. Я твоих ребят наберу.       — Не… никого, — промямлил он, снова сгибаясь. — Сам до’йду.       — Куда ты, блять, дойдешь? — я чуть не заскрипел зубами от раздражения.       Он попытался встать, явно в попытке мне чет доказать, но его качнуло так, что пришлось снова схватиться за край стола.       — Телефон давай, — я шагнул ближе.       — От… отъебись, Кай.       — Телефон, — повторил жестче и быстро наклонился к его карману, пока он не успел сообразить толком, что происходит. Сунул руку в куртку и выдернул мобилу.       — Э… блять, — вяло прошипел он, пытаясь оттолкнуть меня локтем. — Ты ох’уел?       Еще что-то хотел сказать, но его снова затошнило, и он ругнулся сквозь зубы, закрыв глаза. Я уже листал контакты, пароль и так знал, как и он мой, так что проблем особых не возникло. Нашел нужное имя не сразу — в глазах рябило от света, музыки и усталости этого ебучего дня, который все никак не хотел заканчиваться. Пошли гудки, а я глядел на друга и понимал, что веселье кончилось окончательно. Чел наклекался, чтоб на пару часиков заглушить рой внутри. В трубке ответили быстро, я коротко объяснил, где мы, что с ним и почему один он вряд ли допрет до хаты. Не в первой, чесслово, только предыдущие разы были не такими отстойными. Ждать пришлось не долго.       — Ну ахуеть, — протянул Гаммчик. — Опять?       Герт уставился на меня, недовольно сморщившись.       — А ты где шлялся?       — Дела.       — Пиздец, конечно. Эт он из-за тебя так поплыл, вообще-то.       — Заберите его просто, лады? — сухо ответил я.       — «Просто», блять, — осуждающе протянул Гаммчик. — Мог бы и объявиться, Кай.       — Ага.       — Агакает он, — мелкий прям совсем обозлился, видать. — Я в ахуе.       На улице ночь успела уже все поглотить. Свежатина после бара хорошенько надавала по щам и заставила вдохнуть полной грудью. Дрейк чет бубнел, чтоб все отьебались от него, но язык нехило заплетался, как и ноги, поэтому мы дружно сделали вид, что тупо не понимаем его. Я накинул капюшон, на автомате втянул голову в плечи и пошел следом до машины, которую они бросили у обочины.       — Тебя подкинуть? — Герт обернулся ко мне.       Я мотнул головой.       — Не. Мне рядом, — лезть в тачку с ними не хотелось. Тесно, близко, много вопросов, на которые у меня не было ответов, и которые они точно захотят задать, окажись мы в тесном пространстве. Плюсом, меньше лишних маршрутов, меньше свидетелей, меньше следа. Заброшка реально была недалеко.       — Как знаешь.       Они почти усадили Дрейка, как я шагнул ближе.       — Подожди.       Друг остановился у открытой двери, держась за крышу машины одной рукой. Он поднял на меня свои глаза. Пьяные, тяжелые, но все еще не пустые. В них плескалось что-то странное, какое-то выжидание, может, почти детская, беспомощная надежда и параллельно с этим — острое осуждение, будто бы он все еще ждал, что я наконец-то скажу ему что-то правильное. Настоящее. Не про сраные деле и хвосты. Я тоже этого хотел. Хотел извиниться, хотел сказать, что понимаю, почему его так размотало этим месяцем, что… Слова встали, как назло в горле колючим катышком.       Гаммчик, державший дверь, хмыкнул:       — Если ты душу излить, то не думаю, что он втыкнет в суть.       Герт добавил тише:       — Давай уж завтра, Кай.       Я смотрел в лицо Дрейка и хорошо понимал, что, нет, надо сейчас. В эту секунду. Но сил так и не нашел. Совсем, блять. Вместо всех слов, я просто неуверенно поднял руку, нелепо как-то, по-пацански, и выдавил еще более уебищное:       — Связь?       Убогая попытка зацепиться хоть за что-то. Я шагнул ближе, наверное, собираясь обнять, в конце концов его. Коротко, по-братски, просто чтоб не расходиться совсем как чужие, но Дрейк неуклюже развернулся, словно не захотел понимать намека и молча сел в машину. Ни единого слова. Никакого жеста. Лишь захлопнувшаяся дверь, ударившая прям по сердцу. Вскоре обочина полностью опустела. А я остался. Один. Глядел на красные огни задних фар, пока они не скрылись за поворотом. Внутри расползлось ощущение полной пустоты. Уже не той, что была в баре или между нами на кухне. А… окончательная?..        Я сплюнул на бордюр, на языке горчило, будто триган-Д рассосал. Гадость. Пора бы возвращаться туда, где дворы темнее, тише и беднее. Шел быстро, паника немного утихала внутри — скорее всего, я уже все выжал из себя. Под ногами хлюпала грязь, в лужах дрожали кривые отражения фонарей, а в голове все еще тянулось недосказанное Дрейку «прости». Я опять сплюнул и поморщился, оттянув ворот куртки. Блять. Так заебался, что стало жарковато во всех этих свитерах. Плюсом духота сраного бара. Я расстегнул немного куртку, но тепло не проходило. Наоборот даже. Стало подниматься изнутри, липнуть к шее, к спине и груди. Виски покрылись испариной, а в голове окончательно все отупело. Мир постепенно стал плыть по краям, как спросонья, когда глаза еще утопают в ночной пелене. Я остановился на секунду, моргнул, потер висок.       «Че за хуйня».       «Нервы, небось».       «Тело просто истерику устроило. Заебал я его окончательно».       «Плохо спал. И ел».       Я свернул на пустырь, срезая путь. Трава была высокой, местами полегшей от сырости. Под ботинками хрустел мусор и ветки. Где-то там, если память не изменяла, в очередных ебенях, была остановка. Если… Если еще успею на ночной рейс в городок, о котором я подумывал еще утром, то сьебусь прям ща. Нахуй это утро. Нахуй еще одну ночь в ебучей заброшке. Нахуй вообще все. Мне здесь больше нечего ловить. Совсем. Ни дома. Никакого «как раньше». Ни людей, которые могли бы его вернуть. И даже дворы, к которым я скакал, как к убежищу, теперь встречали страхом, а не братством. Я все это время бежал за контролем, за его ощущением, а не за городом. Прост иллюзия знания бродячей жизни — убежденность, что среди помоек, я точно знаю как жить, как выживать, как читать людей и как быть своим.       А выходит, уже не знаю, не чувствую и не умею. Единственное, что я ощущал, проходя мимо своих мест — это страх. Никакой свободы, никакой злости и никакого азарта. Только страх. Какое это вообще, блять, возвращение, если каждый шорох теперь казался угрозой, а каждый район — местом, где поджидает нечисть? Я уставился себе под ноги. Пиздец ебаный. Отстой, нахуй. Просто, блять, конченный день. Я засунул руки в карманы. Кругом была кучка недостроев, которое были обречены гнить под дождем. Нужно было побыстрее их проскочить, а то доверия не внушали, но с каждым шагом мне становилось все хуже. В глазах плыло сильнее, висок бился в такт сердцу, а воздух становился плотнее и тяжелее — не вдохнуть, иначе быстрее разгонит жар под кожей.       — Блять… — шепнул себе под нос. Нога, которую я весь день таскал на чистой злости, вдруг начала становиться ватной. Я свернул за очередную развалину, нырнул в темный проход между двумя разрушенными домами, спотыкаясь о битый кирпич под ногами. Обогнул лужу и железный мусорный контейнер, скорее всего когда-то использовавшийся строителями.       «Оборотни…» — я попытался уйти от странных неприятных ощущений, уводя мозг в самую триггерную тему. — «Не должны меня чувствовать. Я ж… Я ведь бухлом пропах, мужиками, чужим потом и сигаретами. Бар постарался на славу…»       «Стена. Боже. Блять», — вжал ладонь в холодный кирпич. Жар накатывал волной. Я дернул молнию куртки вниз, поспешил избавиться от тяжелой накидки, но воздуха все равно не хватало. Волосы прилипли ко лбу, перед глазами вновь задвоилось, подобно удару колокола. На что я вообще смотрел… На стену? На собственные руки? Или…       «Тень?..»       — Что за… — голос застрял в сухом горле. Я потянулся к вороту свитера, растянул его. Не помогло. — Хуйня…       «Небо?»       «Или?..»       «Не…»       «Блять…»       «Сыростью пахнет…»       «Кирпичи…»       «Жарко…»       Все путалось. Тупое. Ничего непонятное. Как через грязь.       «Что происходит?..»       «Пизда…»       «Где я вообще…»       «Кто…»       «Ха-а…»       — Тебе помочь?       «Темнота. Спереди. Была. Да. И голос. Тоже… темный. Мужик».       Я с трудом поднял голову, шумно вдохнул, подавившись собственной слюной. Прищурился, попытался собрать расползающийся мир в единое целое. Тень двинулась ко мне. Я увидел чужие плечи, потом лицо, серое, мутное, смазанное и расплывающееся во все стороны. Я пытался… понять, кто это, что это и зачем это, но мозг тупил даже заторможенно, складывая все в отдельные детали: темные глаза, скулы, рот, который… Улыбался?       — К… кто? — судорожно выдохнул я. — Че?..       Тень впереди злобно, но весело хмыкнула.       — Не утруждайся, рыжий, — сказала она. — Не надо, сука, делать вид, что не хотел этой встречи.       Нечто приблизилось. Так близко, что мое тело будто своровало еще и чужой жар, обжигая меня изнутри. Лицо наконец собралось.       «Бля…»       «Ты?..»       Нездоровые скулы, черные глаза, лохматые волосы, запах сиг и чет еще… знакомое, далекое и нехорошее. Химия, злость, жажда…       «Батя…»       «Он… он так же всегда вонял».       «Наркота. Бешенство. Активное…»       «Нет».       «Не сейчас».       «Э…»       «Эд».       «Эльдар».       Он склонился ко мне, почти нос к носу, и я с трудом заглянул к нему в глаза — зрачки ходили быстро-быстро, рвано, что ли. Улыбка тоже. Веселая и больная.       — Как же я, нахуй, ненавижу тебя, — процедил он мне в лицо. — Мразь ебаная. Пальцы веером.       Меня снова повело, кровь закипела в венах, обливая лицо новой волной пота. Но его ненависть все равно пробивалась сквозь толщу острыми иглами.       «Блядота… Как оно вообще…. Сука…. Бля… Как нашло меня…. Схуяли сейчас».       — Заставил же ты меня побегать за тобой сегодня. Туда-сюда, туда-сюда. Хах, — он впечатал меня в стену одним грубым толчком. — Я вот пыл твой утихомирить решил. Да и себя подстраховать. Ну, знаешь, — его локоть уперся в центр моей груди, надавливая, когда он сорвался на быстрый, ласковый шепот. — Ты ж у нас выебистый, и вмазать можешь. А я не хочу так.       «А…»       «Ну… Да…»       «Ссыкло ебливое…»       «Жаль мамка твоя не зассала рожать уебка такого…»       Он резко всадил кулак рядом с моей головой. Я дернулся и зажмурился на миг.       — Я все помню. Все. С того дня, как ты начал смотреть на меня как на мусор, — вновь затараторил он. — Ненавижу-ненавижу-ненавижу.       «Блять…»       «Нахуя… это выпустили… с тюряжки».       — Я готов был весь мир к твоим ногам бросить. На все готов был. Я сразу понял, что ты единственный, кто мог бы меня понять из нашего окружения.       «Понять… это, типа… какую дозу с утреца он захочет?.. Или че…»       — С твоим то отцом. С твоей сраной жизнью. С тем, как все здесь устроено. Я думал, вот, наконец-то, человек, который примет таким, какой есть.       «Не опиум точно пизданул…»       «Чет бодрящее… прям… от чего крышак едет… ага… обида в агрессию…»       «Батька… тож вечно без остановки несло от такого…»       «И хуй разберешься… то ли бить… то ли замереть».       «Итог всегда разный был».       Эд снова впился в меня нездоровым взглядом.       — Я бегал за тобой как последняя блядь, — продолжил, вновь срываясь. — Верил, что мы, сука, идеально подходим друг другу. Другие все нахуй лесом шли. Мне никто не нужен был. Ты был нужен. Ты был таким… таким… Сука, пиздатым. Я хотел быть рядом. С таким как ты. А ты…       Меня затошнило.       «Че».       «Будто все… что было у меня дома… было сраным подарком жизни по его мнению. Связующее звено между нами».       Он ткнул пальцем мне в грудь.       — Ты всегда был помешан на Дрейке! Всегда. Все внимание ему. Всё — ему. А мне что? — приблизился еще теснее. — Презрение — вот что. Твое постоянное лицо, будто я грязь под ногтями.       «Бля… да завали ебало, нахуй…»       «Торч ебаный».       Вслух все говорить тупо не успевал. Или не мог. Языка не чувствовал. А Эд не затыкался:       — Не принял меня. Мои способы жить и выживать. Хотя сам, блять, знаешь, как все это работает! Знаешь! Одно слово бы мне сказал — и я бы все ради тебя бросил!       «Ничего бы не бросил…»       «Так никто не бросает…»       Мысли скакали в башке, как лампочка — включил-выключил. Даже улавливал с трудом. Урывками.       — Ты растоптал меня! — выплюнул он. — В землю вбил. Потом, когда меня закрыли за эту хуйню, я сидел и думал только о том, чтоб заставить тебя наконец заметить меня. Размазать, выблядка такого. Чтоб помнил и чувствовал, каково это, когда тебя ни во что не ставят.       Я моргнул, попытался удержать его лицо в фокусе, но оно все время расплывалось и собиралось заново.       — Годами план крутил, сечешь, блядота? — вновь затараторил спешно. — А потом вышел и понял: да пошел ты нахуй. Не достоин. Плевать. Переживу. А… а… Потом ты… Мы увиделись и ничего… Ты даже не заметил меня. Даже ненависти не поддал. Мимо прошел. Я пустое место. Не человек.       Он вжал лоб мне в грудь, задышал часто-часто, всем телом дергаясь от своей же разогнанной поеботы в крови.       «Ля».       «Въебать бы».       «Куда».       «Как».       «Все плывет».       «Горячо».       — Я пытался забыть тебя, — приглушенно заныл он. — Искал других. Правда искал. Но никто, сука… Никто не стоял рядом с тобой в моей голове. С твоим голосом. С тем, как ты смотришь. Я почти тебя вытравил. Притупил. А сам ждал, когда мы вновь пересечемся, чтоб показать, кого ты проебал. «Проебал разве что… возможность жить с торчком…»       — Да-а-а…. — нытье усилилось. — Думал, что все закончилось у нас.       Он вдруг оторвался от меня и завопил, брызжа больным презрением:       — А потом я понял, какая же ты сучка хитрожопая. Какая же блядь, ищущая внимания. Моего внимания, — он схватил меня за грудки и притянул к себе. — Когда вчера ты вильнул своей задницей у меня во дворе и намеренно задел плечом. Ох. Да… Я сразу все понял. Ты хотел внимания. Хотел, чтобы я снова начал гореть. Снова начал бегать за тобой, страдать, ломаться. Потому что больше тебя никто так не любил. И не полюбит.       «Щас блевану».       «Че ты несешь, еблан?»       Вчера я думал лишь о том, чтоб не сдохнуть где-нибудь на помойке, не нарваться на лапы Вейла и запутать ебучий след.       «Как все запущенно».       Я дернулся, пытаясь оттолкнуть его от себя.       — Отъебись…       Он мгновенно вжал меня обратно в стену.       — Э-э-э, — протянул слащаво. — Не так быстро. Я не договорил.       — Съеби, — прошипел я. — Иначе прибью.       — Как же это тупо, — он скривил губы в довольной лыбе. — Угрожать в твоем положении. Хотя ты всегда был отбитым.       Я дернулся еще раз. Эд резко схватил меня за челюсть, его пальцы больно впились в скулы и он, наклонившись совсем близко, процедил:       — Всё думал, куда тебя первым делом трахнуть. В твой языкастый рот или в задницу.       Я дернулся и двинул ему лбом по лицу. Удар вышел кривой, но весьма вменяемый. Эд охнул, матюкнулся, хватка на секунду ослабла и я сорвался с места. Ну, как. Рванул — да, бесспорно, но со скоростью, наверное, далеко не подходящей для подобного случая. Дрянь в крови тормозила движения, но я все еще мог бежать, мозг продолжал работать — значит, пока не поглотило целиком. Нужно воспользоваться моментом. Валить. Я обогнул какие-то ящики, чавкая по лужам и грязи, врезался плечом в какие-то сраные стены. В глазах все мешалось, легкие с трудом принимали воздух, мир качался в разные стороны, но тело, на каком-то базовом, защитно-инстинктивном уровне помнило главное: вперед. Быстрее. Не останавливаться. По ушам резанул внезапный свист, совсем рядом. Секунда — и я ощутил, как на шее сомкнулось нечто жесткое, тонкое и грубое.       «Веревка».       Вцепился в нее обеими руками на чистом рефлексе, еще до того, как мысль сформировалась во что-то опознавательное. Дернул, попытался просунуть пальцы под петлю, впустить хоть каплю воздуха, сорвать. Сзади рванули, а после пришел ощутимый удар в сгиб коленей, выбив все равновесие. Я рухнул вниз, в самую грязь, на мокрые колени, захлебываясь остатками воздуха.       — Значит, в задницу, Кай, — чужая рука вцепилась мне в волосы и с силой дернула назад, а потом вниз. Лицо встретилось с холодной землей, грязь ударила в рот, нос и щеку. Камень нашел глаз, со всей силы врезаясь в него. Я зашипел, снова вцепился в петлю на шее, уже не думая ни о чем кроме воздуха.       «Кроме воздуха…»       Веревка глубже врезалась под челюстью, каждый вдох — лишь жалкое скобление по горлу.       — Ну-ну-ну, — прошелестел Эд где-то у меня над ухом. — Не торопись. Я ж только начал.       Я попытался дернуть ногой назад, ударить, зацепить, да что угодно, но получалось слабо. Тело почти не слушалось. Препарат расползался все глубже, ватой, тупой ломотой в мышцах. Мир стал плыть сильнее. Но боли было недостаточно, чтоб отключиться. Пока. Эд сильнее потянул меня за волосы, заставил оторвать лицо от влажной земли ровно настолько, чтоб я вдохнул еще порцию холодного воздуха вперемешку с грязью и тут же подавился, потому что удавка на шее затянулась вновь.       «Кай…» — взмолился самому себе.       «Каек».       «Отцепись. Убери руки с удавки. Нужно к карману».       Все тело вопило ни при каких обстоятельствах не убирать пальцы. Растереть, рассечь в кровь, но разорвать ебучую веревку. Я дернул одной рукой — не поддалась. Не опустилась. Я боялся убрать их. Боялся лишиться последних потоков воздуха.       «Быстрее».       «Иначе сдохнешь».       Досчитал до трех, зажмурился сильнее и опустил одну к брюкам, барахтаясь сильнее, чтоб сбить Эда. Обхватил рукоять ножа, дернул его вверх, вызволяя из кармана. Крошечная защелка под большим пальцем. Щелчок. Лезвие распахнулось, рука изогнулась под углом, а после ударила назад и вбок.       — Блять!       Эд дернулся, удавка ослабла и я сразу же вцепился себе в шею, чтоб оттянуть веревку и снять ее, отчаянно елозя по земле, в попытке отползти подальше. Чужая хватка сомкнулась на лодыжке, с силой дернула назад. Свитер задрался от резкого движения и грязь обмазала обнаженный торс холодом. Я задергался, пытаясь стряхнуть чужие руки, но поздно было — он уже навис сверху. Вцепился в плечи и жестко перекинул на спину, вдавливая в выпирающие камни. Не медля ни секунды, я воспользовался положением и попытался зарядить ему куда-то в лицо с кулака, но он среагировал быстрее, уворачиваясь от жалкого удара разгоряченного тела.       — Сучка, заебала дергаться, — Эд опустил колени на мои плечи и зафиксировал весом, не позволяя рыпнуться в сторону. Стиснул до самых костей, до жжения мышц. — Успокоился, я сказал.       Я ощутил сильный удар по лицу, но так и не понял, чем прилетело — кулаком или с локтя. В глазах заплясали мушки, из носа брызнула кровь, она сразу же залила приоткрытый в жадном глотке рот.       — Кха… ха… — я завертел головой, чтоб разбрызгать горячую жижу и не захлебнуться. Задергал руками — самыми подвижными частями — кистями, пальцами и ладонями. Попытался поцарапать чужие колени, разорвать ткань чужих брюк, разодрать кожу в мясо, чтоб сбить ублюдка.       Эд на долю секунды привстал, позволил циркуляции крови возобновить потоки по телу, но лишь для того, чтоб перехватить мои запястья, отчаянно пытающиеся причинить ему боль. Он стиснул их в руке и завел над моей головой, вжимая в землю.       — Мешаются тебе, я смотрю, — его вторая ладонь внезапно вынырнула из темноты, сверкнув на блеклом лунном свету острием моего ножа. — Давай помогу.       Он замахнулся, секунда — мои округлившиеся глаза и его — обезумевшие, искаженные чистой ненавистью. Лезвие стремительно рассекло темноту. Первый удар я даже не осознал. Не понял, скорее. Только руки дернуло с каким-то странным, внутренним хрустом, словно нож прошел меж костей. Воздух забился в глотке. Я слишком поздно задрал голову. Ладони, прижатые друг к другу, уже не слушались нормально. В них теперь торчал нож, настолько нереальный в те мгновения, что мозг отказывался понимать, какого хуя он вообще был внутри меня.       — Давай попробуем еще раз, — прошептал Эд мне на ухо, с садисткам шипением. — На счастье.       И выдернул лезвие из рук. Быстрый замах, настолько резкий в движениях, что я вновь не успел отреагировать. Второй удар пришелся глубже. Руки вспыхнули изнутри, даже не болью, а испепеляющим жаром, мгновенно ослабевшим все пальцы. Я дернулся вниз, попытался вырваться, и тут до мозга и тела, наконец-то, дошло все по-настоящему. Внутри ладоней нечто разорвалось, раскрошилось и мир покачнулся, подернувшись алой пеленой. Из горла вырвался истошный, надрывный крик, который тут же оборвался затянутой удавкой.       — Завались, — он дернул веревку на себя, полностью перекрывая кислород.       — А… кхах!..       Тело забилось в мучительных конвульсиях, ударяясь о бедра Эда, по-прежнему сидящего сверху и прижимающего своим весом мою грудь. Рукоять ножа задрожала в ладонях, которые стали внезапно скользкими от выступившей крови. Руки превратились в бесполезные, совершенно никчемные, ни к чему не пригодные отростки. Тупое мясо.       — Как же я давно мечтал увидеть тебя сломанным. Подо мной. Чтоб ты, сука, умолял.       Я сипло втянул воздух, не отвечая. Животное желание не дать себе задохнуться окончательно и не помереть под ним от болевого шока было сильнее дурацких слов. Кровь заструилась по запястью в рукав, другая — по носогубке на язык. Я видел Эда смутно, как через воду. Отдельными пятнами. Глаза, разбитая мной переносица, блеск зубов в кривой улыбке, быстрое движение языка в наркоманском бреду. Его руки внезапно нашли мою шею, протиснули пальцы под веревку, расслабляя ее. В легкие болезненным рывком ворвался воздух. Всего на секунду, потому что в следующую Эд накрыл влажными губами мои — обветренные и соленые от крови. Его язык неприятно толкнулся внутрь и заставил дернуться в испуге.       — Мхпф!       Он удержал мое лицо, не позволяя отвернуться и сомкнуть челюсти. Навалился сильнее всем телом, устраиваясь поудобнее, уже во всю лобзая рот. Его слюна, толстый язык и напористые извивающие повороты последнего, скручивали желудок в тонкий узел.       «Гнилостный».       «Гадость».       «Меня сейчас блеванет».       «Хватит».       Он прижался еще ближе и стал мять губы, терзая и покусывая их. Руки полыхали агонией от каждой попытки вырваться, принося еще большую нестерпимую боль.       «Хватит…»       Эд внезапно оторвался, чтоб сделать вдох, и я, освобожденный от его насильственного напора, попытался заглотнуть воздуха и сплюнуть чужую слюну, дегтем осевшую во рту. Но он не позволил — затянул веревку одним рывком, прежде, чем я успел хотя бы вдохнуть. Воздух забился в гортани, тело дернулось в очередном приступе.       «Воздух».       «Бля…»       «Вообще нет…»       «Нет…»       «КАЙ!»       «ВОЗДУХА НЕТ!»       — Попроси, сучка, — он довольно улыбнулся, облизав свои губы. — Попроси меня. Скажи, что ты все это время любил. Что просто игрался. И я позволю тебе дышать. Давай.       «Плевать. Боже. Плевать на сраную гордость».       «Я умираю!»       — Я… кха…. я…. — не мог нихера высрать из чистой физиологии. И он, осознав это, чуть ослабил веревку. Мир на мгновение перестал плыть, голова больше не намеревалась расплющиться и взорваться от давления. — Убью…. тебя!..       Я жадно принялся глотать мерзлый кислород, уже почти не соображая что к чему. Где-то на задворках донесся скрипучий звук ширинки, озлобленное пыхтение, рваные движения, и в следующую секунду мне в щеку уперлось нечто горячее и пульсирующее.       — Докажи, — член Эда настойчиво толкнулся в скулу. Я сомкнул челюсть, стиснул зубы и сжал губы. — Возьми его, Кай. Докажи, что правда любишь.       «Блять, уебище, я тебе его откушу нахуй».       Он плюнул мне на лицо, заставил поморщиться от брезгливости, и принялся размазывать вязкую нить головкой. Провел по губам — холодный плевок и ощущение его члена вперемешку с моей кровью подталкивали горькую тошноту к горлу. Он толкнулся, упираясь в зубы.       — Сколько отсосов ты делал Дрейку? А? — влажный звук, похлопывающей плоти о вспенившуюся влагу на коже. — По-любому, вообще не вставал с колен, чтоб попасть к нему в компашку.       Я пытался сохранить хоть что-то достойное в себе. Хоть взгляд. Хоть, блять, попытки отбиваться до последнего, несмотря на заторможенные движения. Поднял ногу, согнул в колене и двинул ею по его спине. Хуй решительнее уперся в десна.       «Блять».       — Ты прав, еще успеем, — Эд вдруг поднялся, не прикрывая ничего. — Податливей будешь.       Перехватил в руках веревку, чтоб затянуть удавку в любой момент.       — Закричишь — придушу.       Я неуклюже извернулся тазом, ахнул, когда руки зазвенели оглушающей болью, и напряг ногу на чистом остатке злобы, без особого расчета, просто чтоб вьебать ему прям по елде. Удар вышел кривым, скорее всего попал тыльной стороной стопы, а оттого не слишком болезненно. Он тут же согнулся пополам, хватаясь за пах и рыча сквозь зубы:       — Сучара!       Я подобрался весь, попытался отыскать связь со своими руками, чтоб попробовать освободить себя, как ублюдок дернулся в мою сторону и мгновенно ударил ногой по лицу. Голова дернулась назад, перед глазами вспыхнуло белым, и кровь новым потоком хлынула из носа, смешиваясь с новой из разбитых губ.       — Все еще строишь из себя что-то, недоносок, — он присел предо мной на корточки, запустил руку в волосы и обмотал ими кулак, резко дернув назад. Заставил запрокинуть голову и зашипеть.       Я закашлялся, сплевывая черную кровь. Много крови. Один глаз заплыл, перестал нормально видеть. Эд сжал ладонь в кулак и еще раз проехался им по моему лицу, целясь в нос, скулу и рот. С каждым новым замахом, он сильнее скручивал волосы, жестче ставил удар, больнее проходился по одним и тем же местам. Я слышал его проклятия, его бурлящую ненависть, его желание растерзать тело, но постепенно будто бы издалека. Слова доходили рваными кусками, а мир то сужался, то расплывался в месиво из крови, боли и ночи.  В нос вдруг ворвался едкий запах сигарет.        — Помнишь, как ты мне давно-давно сижку давал? — Эд навис надо мной, лениво потягивая  курево.  Я попытался сфокусировать зрение и допереть заторможенным мозгом, о чем он говорил. — Конечно, нет.        Очередной унизительный плевок в лицо, что сразу же утонул в красной жиже на переносице. Вязкая нить его слюны протянулась ниже и размазалась по подбородку, отдавая никотином.        — Я ее так и не скурил.        Он стряхнул пепел над моими руками, осыпая его в разодранную дыру. Я зажмурился от нарастающих неприятных ощущений и отвернулся в сторону, сжимая зубы.       — Возвращаю должок, — подался вперед, протянул руку над мой головой и прижал горячий окурок к открытой ране в ладонях, рядом с лезвием. Меня дернуло изнутри, так резко, так сильно, когда он надавил глубже, упиваясь моими метаниями и туша сигу о выступающую кровь. Горячая боль прокатилась по венам, колом вонзилась  в сердце и вырвала из глотки сорванный искрами, хриплый стон.        — Агх… Сука…. Сдохни!        — Сраная дырка, — он надавил на скулы, щеки тут же вспыхнули жжением, как от кислятины, мышцы напряглись до предела, сопротивляясь чужому напору. Он вцепился в мои губы, истязая зубами, сдавливал, распаривал открытые раны и толкался в них горячим языком, доставляя мучительную, нескончаемую пытку.       «Отъебись!»       «Бля… ать…»       Я поплыл окончательно, на мгновение умудряясь потерять связь с действительностью, но реальность, сквозь липкую пелену, обрушилась на всего сразу, в тот момент, когда тело тряхнуло вниз, резко, сильно, так, что нож в ладонях вошел глубже, серьезно разрывая сквозную дыру. Эд содрал с меня штаны одним нервным, ненасытным движением. Я задергался, голая кожа на ногах болезненно врезалась в острые камни и колкую от холода грязь, мешаясь с жаром тела.       — Как много раз я это прокручивал у себя в голове, — усмехнулся он. — Чтоб ты перестал задирать свой еблет и посмотрел наконец снизу верх. Как и подобает такой подстилке.       Я завозился сильнее, извиваясь под грубыми прикосновениями его шершавых рук. Эд стягивал, сминал и царапал бедра, впиваясь ногтями до едких полос.       — Убери… — прохрипел я. — Мразь…       Он дернул веревку, та затянулась и я закашлялся, сильнее корчась под ним.       — Еще слово, — потянулся к моему лицу, навалившись животом на ребра. Дернул за волосы, шея болезненно заныла, выгибаясь ему навстречу. — И я вставлю тебе по самые гланды.       Вторая его ладонь протиснулась под ткань трусов, обхватила член, сжала в кулаке, грубо играясь, а после противно двинулась вверх по основанию на сухую.       — Нгх!.. — я вздрогнул. Несмотря на огонь, пылающий в венах, внутри все похолодело. Хотелось содрать его прикосновение ножом.       «Омерзительно».       «Руки убрал».       «Бля… ть».       — Неужели не встает на меня, Кай? Какой привередливый, — он сдавил большим пальцем головку, вызывая очередной приток неприятных ощущений, от которых тянулось проблеваться. Эд с похотливой жадностью смотрел на меня, ловя каждую эмоцию на залитым кровью лице. — А-а, — протянул он мягко, когда меня вновь перекосило. — Вот где больно. Да?       Наклонился еще ближе и снова толкнулся в рот языком, лишив возможности сделать крохотный вдох. Удавка давила, терла нежную шею до багряных пятен, а его рука водила по члену и яичкам, силясь вызвать хоть какой-то отклик тела. Мои губы приоткрылись, и кожа, успевшая стянуться от слоя присохшей крови, лопнула, выливаясь в сорванный, болезненный стон, заглушенный чужим ртом. Петля вдруг дернулась назад, чужая рука сжала яйца, и я широко распахнул глаза, пытаясь вжаться в мокрую грязь, чтоб не сдохнуть от чудовищного унижения.       — Я тебе, блять, ноги сейчас переломаю, чтоб дрыгать ими перестал, — Эд оторвался от меня, оставляя на губах влажный, тошнотворный засос.       Удавка затянулась на самый максимум — до полного перекрытия дыхательных путей.       «Сука…»       — Расслабься. Опусти ноги и получишь свой вдох.       В глазах выступили горячие слезы, от удушья, от мерзкой физиологии, которая всегда все скатывала в сопли.       «Просто… делай, че говорят».       «Еблан».       На остатках здравого смысла я разогнул колени и стал медленно опускать ноги, вытягивая их вдоль луж и камней. Холод укусил ягодицы, обвил щиколотки — обувь, похоже, слетела, пока я бился в конвульсиях. Носки насквозь промокли студеной водой.       — Раздвинь их теперь в стороны. Пошире.       «Воздух».       «Блять…»       «Не могу дышать…»       «Голова плывет…»       — Да, вот так, шлюха, молодец.       Натяжение ослабло, этого хватило всего лишь на полвдоха. Жалкого. Быстрого. И нихуя не облегчающего.       — Развлекайся, — он привязал удавку к рядом стоящему сгнившему ящику. Оставил слегка ослабленной, так, чтоб за каждым крохотным глотком, тело инстинктивно выгибалось за новым, а на деле даже и десятерых вдохов не хватило, чтоб наполнить легкие. Его уебищное рыло вдруг исчезло с глаз долой. Теперь я смотрел на черный небосвод, разбитый миллиардами крошечных звезд, во главе которых равнодушно сверкала луна.       Чужие, холодные руки смяли ягодицы.       — Неужели Дрейк плохо тебя разрабатывает? — Эд раздвинул плоть и слегка приподнял мой таз себе навстречу. Только тогда я заметил, что он опустился на колени, во всю разглядывая мой зад.       — Съеби! — я захлебнулся в собственном кровавом скулеже. Сделал очередной маленький глоток, чтоб в следующее мгновение, голова болезненно сжалась, от натиска давления. Кислород проталкивался с трудом. Меня кидало на сраной грани между явью и тьмой. Я пытался не рубануться, пытался сжать очко, свести колени, отползти, убраться из-под его омерзительных рук. — Бля, грохни меня, нахуй… — зашипел я, со всей силы жмурясь. Правый глаз болезненно запульсировал. Переносица разверзлась огнем. — Или я прикончу тебя. Сука, найду…       — А так? — он вдруг злобно усмехнулся, и я ощутил, как дырочка сжалась от холода и слюны, которой он успел смазать ее. — Темно, сука. Проверю свою меткость.       «Отврат».       «Уебок».       — Если честно, я реально поначалу хотел просто убить тебя, — Эд пристроился ближе. — Ну, там, растащить по частям в разные уголки города. А потом подумал, — его член уперся в проход, головка коснулась тугого кольца, расширяя его. — Лучше сделать так, чтобы ты меня никогда не забыл, и… — он резко качнул бедрами, вбиваясь сразу на всю длину. С трудом, с ощутимым сопротивлением, с громкими проклятиями, но протолкнулся внутрь.       — Сука! Больн… — в глазах резко потемнело от сильного растяжения.       — И жил всю жизнь с этим позором, — вонзил ногти в мои бедра, разогнал амплитуду побольше и вдолбился с новой силой, вгоняя по самые яйца теперь уже без ярого сопротивления.       — Агх… стой!       — Ощущал себя ничтожеством.       — Убью!.. Хвати… Кха… — внутри вспыхнуло пеклом, сотнями раскаленных игл.       — Потасканной блядью, у которой лишь одна цель — подставляться под всех, кто нагнет.       Он вдалбливался с громкими, блевотными шлепками — даже в такой момент желал причинить еще больше мучений, разрывая тугое, неподготовленное кольцо. С каждым новым заходом выбивал сорванные, охрипшие вдохи чистой агонии. Капли крови из трещин смешались с слюной, осели на его члене, вызывая сильное трение и жуткую боль. Я стиснул зубы, зажмурился, выгибаясь, когда он сменил такт, проникая и насилуя под другим углом. Пальцы на ногах сжались, их тут же охватила мелкая судорога от тягостного напряжения.       — Не скули, блядота, — он ударил по ягодицам, кожа откликнулась жжением. — Сам хотел моего внимания, а теперь дергаешь и корчишься весь в слезах и соплях.       Я чувствовал каждое его движение, он давил на чувствительные стенки и заставлял тело содрогаться от мученических ощущений.       — Блять, это так возбуждает.       «Я должен вдохнуть».       «Как только он погрузится опять…»       «Втянуть живот».       «Станет легче принимать».       «Всегда становилось».       «Вдох».       «Хаа…»       «Удавка».       — О, да, сучка, — Эд обхватил мою щиколотку и запрокинул ногу себе на плечо. Вильнул бедрами. Я ощутил, как плотно сжался вокруг его члена — то ли от уничижения и спазмов, то ли от плохой попытки вытолкнуть. Тело безвольно билось, дергалось в такт его движений, глубже вколачивало лезвие в сцепленные над головой ладони, и еще раз напоминало, как сильно я желал ему смерти. Размер Эда был не велик, и это умаляло процентов двадцать боли — не было хотя бы страха, что он вот-вот нахуй проткнет кишку. Но ширина, каждый раз напоминала о себе с новым погружением и нарастающим темпом.       «Мне, блять… Мне нужно расслабиться».       «Пара минут».       «И все закончится».       — Потом опробуем твой рот. Что скажешь? Может, меня даже хватит на два раза. Спущу на твое выебистое лицо, — он сжал мой член в кулак и принялся растирать основание. Не сбавлял темп, во всю трахая уже наверняка распухший анус.       «Больно».       «Мне больно».       «Плохо».       «Тошнит».       Затрясло от обиды, холода, от того, что тело начало по-настоящему сдавать, утопая в стыду и каком-то предобморочном бреду. Во рту застыл вкус железа — старый, новый — не разберешь. Я уже не понимал, откуда лилась кровь, какие участки кожи были разорваны, где сломано, а что пробито насквозь. Больно было везде. И дико, и страшно, и беспомощно, и…       Кап.       С неба сорвались крупные капли дождя. Я перевел взгляд наверх, щурясь одним глазом. В ушах завыл ветер. Тучи закрыли луну, лишь изредка пробивая ее бледные лучи сквозь темную толщу. Я смотрел на ее блики и осознавал, что конец — в сыром пустыре, у ног торчка, который годами базарил с придуманной версией меня — не самый приятный. Можно было и постараться. Я ж не совсем плохим был… наверное. Любил. Был любимым. Все. Эд прижался теснее, ухватился за талию и стиснул до мнимого треска в ребрах. Его тяжелое дыхание сверху. Мое сипение в веревку. Далекий шум города. Тело передернуло, когда внутрь прыснуло горячее и густое. Он затрясся истомой, вонзился в мою кожу тупыми ногтями, раздирая ее на боках.       — О-о-ох, заебись, — протянул с придыханием и с хлюпающим, влажным звуком вытащил член, позволяя каплям спермы выплеснуться следом. Перевел дух, шумно втянул воздух и медленно поднялся, растирая хуй руками, чтоб вновь поднять.       Дождь нещадно бил в лицо, как наказание. Вода стекала по лбу, лезла в глаза, по губам, смешиваясь с соленым, вязким, чужим, что осталось от его поцелуев и плевков, что тянулось по подбородку и шее. Воздуха попрежнему не хватало, может быть, удавку и вовсе затянули потуже, просто я не заметил. Может быть, Эд решил больше не играть, и, правда, дотянуть все до предела, где я перестану дышать. Холод жрал ноги, мокрая земля прилипала к голеням, колени измазюкались в грязи, низ, оставленный голым, кусало так, что я путался, где был мороз, а где отпечатки его насилия. Эд что-то шипел сверху, брызгая слюной, но я едва слышал. Слова более не держались в голове. Я давно понял, что проще не дергаться, не тратить остатки сил на то, что изменить уже не в силах.       — Теперь скажи «А-а», рыжий.        Горло жгло. Воздух вошел узкой, рваной струей. Я зажмурился. Попытался абстрагироваться от нового витка унижений и мучений. Секунда. Вторая. Ничего. Прикосновения не дошли. Дождь остался. Веревка — тоже. Я дернулся. Разлепил глаза, намереваясь найти его силуэт, понять дальнейшие действия и задохнуться от его омерзительных рук, как в темноте полыхнули глаза.       «Чт…»       «Блять…»       «Нет».       «Не сейчас».       «Нет!»       Золотые. Яркие и невообразимо яростные.       «Твою мать».       «Не надо».       «Только не так…»       «Не в таком, блять, положении».        Внутри все заледенело. Я даже на секунду позабыл о боли в разорванном заднем проходе. Вместо нее вспыхнуло молниеносное решение — оборвать все на месте. Я рванул вниз. Со всей дури, резко, быстро, с невыразимым ужасом, окончательно разрывая дыру в ладони и затягивая губительную петлю на шее. Веревка впилась глубже, стянула горло и полностью перекрыла кислород.       «Мгх».       В глазах начало стремительно темнеть.       «Всё».       Отсчет пошел на секунды.       Тело забилось в предсмертных судорогах, выдергивая остатки хриплого дыхания, искаженного муками агонии. Кровь хлынула в глотку и безжалостно забила дыхательные пути.       «Конец».       Луна, освобожденная от туч, ярким светом врезалась в закатившиеся глаза. Следом за ней на лицо упала тень, мелькаявшая тусклыми обрывками на остатках воспаленного сознания: мокрые волосы, светлая, почти мертвая кожа и подернутые легким свечением зеленые глаза.       «Сука».       «Умри».       «Сдохни».       «Ты должен был…»       «Агх…»       «Бля… ть»       Мне вдруг почудилось, что я все же кокнулся, только вот невезуха — оказался с ебучим грызуном в одном котле в аду. Он поднял руку, в темноте сверкнули острые когти, и я вжался в землю, готовясь к новой боли, как у горла что-то резко лопнуло. Воздух грубо, против воли ворвался в легкие, отдаляя меня от того света, и я закашлялся, давясь первым, нормальным вдохом. Повернул бошку, сплевывая остатки крови. Глотка горела. Пиздец адски. Элвин навис, подаваясь ближе, его ладонь, холодная и жесткая, обхватила мое лицо, фиксируя подбородок.       — На меня смотри.       Голос был грубый и предельно собранный. Он даже не пытался взбодрить, а тупо приказывал. Я моргнул, попробовал сфокусироваться. Мир дергался, расплывался, но его лицо удерживало от полного провала в темноту.       — Зрачки расширены, — услышал уже не себе, а кому-то сверху. — Что-то дали ему.       Я с усилием поднял голову выше, где были задраны руки, и увидел еще одну пару глаз. Точнее… нет… Глаза, что сверкнули тогда во тьме.       «Вейл».       «Конечно».       «Конечно, нахуй».       «Как же я всех вас ненавижу».       Он склонился над моими запястьями, пальцы работали быстро, но осторожно, с его сраным, ублюдским контролем и спокойствием, которые я знал, блять, слишком хорошо. Он не дергал, не рвал и не причинял лишней боли.       «Блять».       «Сука».       «После всего…»       «Теперь здесь».       Меня ударило изнутри тяжелым отвращением, смешанным со стыдом.       «Только не они».       «Только не так».       «Не в таком виде».       — На меня, — повторил Элвин, сильнее фиксируя мой подбородок.       Я вновь попытался перевести взгляд вверх, на Вейла, на его руки, на то, как он освобождал меня, чтоб удохнуть от ненависти и сраного унижения. Но Элвин снова не позволил.       — Сюда смотри.       «Мразь».       «Блять…»       Запястья горели, пальцы не слушались, одна ладонь пульсировала особенно остро — где первым вошло лезвие, где уже все распухло и раздробилось. Лицо Вейла оказалось в поле зрения всего на миг — напряженное и белое от внутренней сдержанности. Он осторожно перехватил мой нож, торчащий из моего же мяса. Я дернулся. Элвин сильнее удержал мою голову.       — Смотри на меня.       — Не… — я хрипло заскулил, уже не понимая, для кого конкретно — Элвина, Вейла, или всего происходящего.       Хрясь.       Меня извернуло наизнанку, содрогнуло тысячами игл. Нож вышел быстро, а вот боль — с запозданием, с растянутой пульсацией и колющим сокращением того, что осталось еще целым. Я выгнулся, дергаясь в каком-то лихорадочном припадке.       — Сколько до ближайшей больницы? — до моего полубредового состояния донесся низкий голос, скрывающий под собой настоящее, загнанное исступление.       — Десять минут.       — Доедешь за пять.       Элвин не отрывал от меня глаз. А так хотелось, чтоб он съебался, перестал меня трогать, исчез, сдох под той сраной люстрой, утаскивая своего Альфу за собой. Он вдруг поднял свободную руку и одним коротким движением стер с моей щеки то, что намешалось — слюну, кровь и воду. Я дернулся, пытаясь избежать отвратного прикосновения, не несущего в себе ничего, кроме желания контроля и очередного уничижения.       «Тошно».       «Ненавижу».       Я не успел схватится за одну мысль, как наотмашь вдарила другая:       «Голый».       «Я….»       «Блять…»       «Под дождем».       «В грязи».       «Перед ними».       «Перед Элвином».       «Перед Вейлом».       Я резко сжался, свел колени, попытался прикрыться, отвернуться, свернуться в комок, сделать что угодно, чтоб избавить себя от всепоглощающего, чудовищного позора.       «Они видели».       «Я паскудно опустился ниже плинтуса».       «Ненавижу…»       Теплая, тяжелая ткань легла сверху обнаженных бедер и паха, не принося никакого облегчения и ощущения защиты. Не спасла. Не стерла.       «Не надо прикрывать».       «Не надо, блять, делать вид, что еще осталось что-то…»       «Что стоит спасать».       — Машину, — тихо потребовал Вейл и убрал ладонь с пальто, свисавшего с моих ног.       Элвин мгновенно поднялся и, уходя, еще раз осмотрел, наверное, запоминая: зрачки, дыхание, цвет кожи и степень сознания. По-любому, прикидывал, насколько велики шансы, что я откинусь.       «Уебок».       Я перевел расплывающийся взор на Вейла, который начал опасно наклоняться ко мне. Его руки потянулись к моему тельцу, я задергался и попытался отползти, несмотря на то, что с трудом осознавал, где было лево, а где право.       — Пошел нахуй, — зашипел ему в лицо.       Когда его ладони скользнули под спину и колени, я забился с удвоенной силой, отчаянно пытаясь оттолкнуть плечом, локтем, головой, чем угодно, но только не руками — просто не чувствовал их.       «Не хочу».       «Я не хочу обратно!»       — Мгх!.. Отъебись! — сил не осталось вообще, но я пытался, блять, не убить последний, судорожный остаток целого себя. — Не трог…       В ту же секунду меня вырвало. Сходу, без всякого предупреждения, горько и еще более унизительно — прямо на его торс, на темные брюки и туфли. Скрутило так, что в глазах вспыхнули пятна. И без того раздраженное горло превратилось в чистую мясорубку, заливая царапины желчью. Я свесился с больших, горячих рук Вейла, тяжело дыша. Горькая слюна стекла с губ и тонкой нитью устремилась к земле.       «Пиздец…»       «Холодно».       «Больно».       Он перехватил меня покрепче без каких-либо комментариев к рвоте, и в тот же миг темнота вокруг дотянулась до сознания, забирая с концами.