По закону зверя

      Осенний порыв ветра в который раз безжалостно уебал по изнеможенному тельцу, залез за ворот, похолодил слегка влажные виски и заставил поежиться. Прям задрожать, клацая зубами. Я обнял себя за плечи и стал быстро-быстро растирать их, чтоб хотя б кровь не заледенела в жилах.       «Избавиться от запаха?» — в голове молнией сверкнули слова Бонда. На удивление, был даже благодарен за подобную подсказку, потому что, к сожалению, от природы я был тупым кретином, который на серьезных щах понадеялся, что, нажравшись в лесу земли, перекроет запашок Вейла. Это уже после Бонда доперло, сколько всяких меток на мне сидело, за которые клыкастые могли бы зацепиться: и порошок, или чем Вейл там стирал одежку, и сам по себе запах дома, и следы прикосновений, особенно бурундука. Это всё, сука, запечатлелось на сраной одежде. — «Значит, избавимся».       Я поднял башку и скользнул глазенками в сторону темных ворот, за которыми несколько минут назад скрылся мой косвенный спаситель. Я сам толком не мог понять, че конкретно ощущал к нему, в плане — охереть, Бонд был оборотнем, ага, ебать неожиданность. Но, справедливости ради, хотел бы отметить, что он, нахуй, единственный, кто отнесся ко мне более-менее нормально, в отличие от всех повстречавшихся волчьих мужланоидов. Особо не лез, не давил, не угрожал и не пытался урвать себе кусок какой бы там ни было выгоды. Приперся, объяснился, раскидал по понятиям, ткнул носом в то, какой я недальновидный еблан, и испарился. Во планка, конечно, знатно снизилась у меня — не прибили, не обслюнявили — от души благодарен уже. Вообще, по-хорошему, мне бы мозгами пораскидать, че конкретно делать со всем этим пиздецом, а не стоять столбом посреди темени.       Я потоптался еще немного на месте, втянул голову в плечи и стиснул зубы. Ясен пень, одежду под замену, да и себя сполоснуть тоже не помешало бы. Со вторым пунктом я мог бы разбежаться еще хоть как-то, варики разные были — вон автомойка неподалеку имелась, старенькая, без всяких современных наворотов, где половина штук, небось, уже держалась на ржавчине и молитвах хозяина. По-любому и протекало где-нибудь, и система временами сбоила, и камер тоже, скорее всего, давно не было — либо спиздили вместе с проводкой, либо выбили. Но вот, сука, с одеждой затык конкретный был. На заброшке, может, и нашлось бы чего более-менее, но если я попрусь к нычке прям сейчас, то рискую оставить след к тому месту, где планировал тусоваться до утра. Так что не. Не варик. Нельзя расставлять метки по всему городу — там уж не только Вейл подтянется, я уверен. Значит, рыскать нужно здесь, поблизости, где уже наследил. Я еще раз осмотрел парк и шуганулся, когда с дерева сорвалась ворона. Она с истошным криком пролетела над луной и сбросила парочку черных перьев, которые стали медленно оседать во тьму.       «Твою мать».       Меня перекосило. Как же… не круто всё, блять. Как в дешевых фильмах ужасов.       «Стоп», — я вдруг встрепенулся, подобно той птице. — «Ужасы».       И крутанулся всем телом на сто восемьдесят. Уставился на покосившийся готический забор с шпилями. Далеко он кривился, правда. Черный острый — словно колышки — торчал за деревьями и выглядел весьма… Весьма зловеще. Прекрасно. Туда-то мне и надо — на кладбище.       «Ля…» — я сглотнул и сделал шаг. — «А надо ли вообще…»       Хоть кладбище и было богом забыто, это, сука, не означало, что о нем ни слуху ни духу какие-то торчки и прочая нечисть — причем буквальная. Я, типа, и так всю эту загробную поеботу терпеть не мог… В плане, я не верил во всё подряд, конечно, просто… Ну, блять. Тупо не по себе было и всё. Кресты, чужие даты на ледяных плитах и тишина, которая обычно была мертвее всех мертвецов — так себе наборчик. Ко всему прочему предстояло чапать в кромешной тьме по всем надгробиям и рыскать бомжарские нычки. Заебись, господи. По спине аж мурашки поползли, и на этот раз вовсе не от холода. Башкой понимал, что испытываемый ужасающий страх — просто нелепый, пиздец какой детский и несерьезный, да и выбирать было не из чего. Если я хотел сохранить свою шкурку хотя бы до утра, то надо было пездохать, надо было хоть что-то предпринимать уже. Я вдохнул поглубже, выждал парочку жалких секунд и поплелся к воротам уже на чистом инстинкте выживания — каком-то извращенном, нахуй. Когда калитка заскрипела похлеще старой двери на хатке, я аж поморщился и втянул голову в плечи. Сука. Если тут кто-то и бродил поблизости, то вариантов, чтоб пропустить этот душераздирающий скрежет, у него не было. Так что, с вероятностью в дохуллион процентов, я дал о себе знать. Кому — пока не ясно.       Луна, вылезшая из проносящейся мимо черной тучи, щедро полила светом готический склеп, из-за чего создалось ощущение, что на его ледяные камни натянули тонкую кожу мертвецов — бледную, местами темнеющую от гнили и испещренную множеством порезов — вековые сколы. Каменная дорога, кое-где разрушенная от пробившихся сквозь плитку колючих кустов, всё дальше уходила в глубь погоста, прямиком к металлическим крестам и кривым оградам, обросших вокруг могильных плит.       «Жуть. Базару нет».       «Но зато спокойно».       Я обогнул очередной терновый куст, который умудрился задеть край штанины, к счастью, не разорвав ткань, и искоса поглядел на обросшее мхом надгробие. Именно в этот момент в дрянную голову стало ползти всякое дерьмище: байки, страшилки, ебучие видосы блогеров, что зависали в подобных местах в надежде словить какую-то подзалупную чертовщину на камеру. Проблема, блять, в том, что у них вечно что-то происходило. Какой-то пиздецовый пиздец — то шорохи, то тени с силуэтами, иногда вообще потусторонние голоса на записях диктофонов. Так что попадалово будет улётное, если чет прискочит.       Склеп, как и ожидалось, был заперт. Походу, даже особо борзые туда не лазили — следов взлома не было. Ну и хуй с ним. Навряд ли бы там отыскалось что-то стоящее. А вот на другом конце кладбища удалось высмотреть сторожевую будку, очевидно, тоже заброшенную и максимально угнетенную временем, как и души покойников, судя по их запущенным могилам — забытые и оставленные на произвол судьбы. Но стоило отдать камням должное: они неплохо укрывали от колючего ветра. Будка была чуть перекошена в сторону, окна выбиты, а дверь ходила ходуном от малейшего дуновения. Темная краска хлопьями осыпалась на провалившуюся ступеньку у входа, рядом с которой тлел едва уловимый во тьме дымок затхлого костра. Я прошел пару шагов вперед и заглянул за пристройку. В кучке серого пепла торчали обугленные палки с легким огненным румянцем, а чуть дальше, на особо растоптанной и прелой земле, виднелись пустые бутылки, пластиковые упаковки и окурки. О. Ну заебись, повезло. Бомжики. Я сразу опять осмотрелся, чтоб не дай боже встретиться с одним из «хозяев». Скорее всего, товарищи, что ютились тут, свалили на ночную разведку ближайших помоек или хер знает куда еще, но их отсутствие меня вполне устраивало.       Я залез в будку и стал глазеть на прогнившие внутренности — глаза заебись уже привыкли ко тьме, так что без особого труда удалось выцепить осколки разбитого зеркала, отражающие пыль и луну, кучки пожухлых листьев, добротно присыпанных грязью, серым налетом и паутиной, шмотье, больше напоминающее небрежные коконы теплых одеял, разбросанные по углам, и дохера пачек сиг с пивными стаканчиками. Воняло вполне себе терпимо и даже привычно, к сожалению — перегаром, чужими потниками, обоссаными тряпками, на которые, судя по всему, опорожнялись не только люди, и трухлявой древесиной — обычно подобными высокими сочетаниями шманило в подъездах максимально тухлых райончиков. На одном из погрызенных кресел обнаружилась куртка. Тяжеленькая такая, впитавшая в себя все прелести ебеней, да так мощно, что невольно затошнило. Хрен знает, от чего именно: от пустоты в животе или от перспективы, что мне придется ее напялить на себя. Я с трудом сглотнул и отвел взгляд в сторону, поддел носком ботинка горсть шмотья и отбросил ее в сторону. В глаза тут же бросился короткий блик — похоже, я наткнулся на какую-то светоотражающую одежку, а точнее — я присмотрелся получше — на штаны с полосками. Интересно, бомжики ее тоже у кого-то спиздили, или случилось типичное стечение обстоятельств — потеря работы и вынужденное отшельничество из-за прогрессивного алкоголизма? Не знал наверняка. Но штанцы громадные, конечно, оказались — в таких утонуть запросто просто. Теперь бы еще кофту отыскать или нечто похожее, чтоб напялить под куртку. Но походу типы растащили уже всё, чтоб не подохнуть от холода на ночном дозоре. А может, одежды в принципе больше не было.       Короче, ловить было нечего, так что я по-бырому выглянул наружу, подхватил с земельки парочку кленовых листков и нехилую палку, на которую поспешно нацепил штаны. Куртку подобрал с помощью листьев, чтоб пальцами лишний раз не мазюкать. Ага. Наверное, выглядело это всё весьма странно и дико, но я-то еще не мылся, блять. Если оставлю на этом обоссаном тряпье свой след — всё полетит псу под хвост. Ну, на крайняк, поиски ускорятся. Нахуй надо. Дорога до выхода заняла гораздо меньше времени — впрочем, как всегда. Хрен знает, откуда подобные трипы ловил мозг, но сейчас сей баг даже обрадовал. Маленько, правда. Куртка с легким шуршанием волочилась по земле, стряхивая с левых могилок листья, а штанцы совсем неуверенно свисали с палки, наровясь шмякнуться в какую-нибудь вязкую от грязи лужу. Когда кладбищенские врата оказались позади, я остановился в тени ивы, дабы оглядеть местность на наличие каких-то живых существ, а заодно перевести дух и унять начинающуюся пульсацию в сраной ноге. Я игнорил ее как мог, но, походу, вот-вот лимит настанет.       «Срань».       Мне еще бегать и бегать сегодня. Вдохнул поглубже, чтоб настроиться на предстоящие приключения, и осмотрелся: тени не плавали, в серебряных просветах никто не сверкал — значит, чисто, значит, можно продолжать свой тернистый путь. Я быстренько занырнул в очередной двор, затем в закоулки — в сторону помоек, чтоб сильнее подбить запах. Мыслю такую в моменте словил: мол, а что, если по дороге к парку меня не сожрали лишь потому, что Бонд уцепился хвостом? Бред, конечно, но а вдруг? Плелся где-то на параллели и следил до самой лавки. Не, я б не утверждал, но… блять. Когда он вывалил что-то по типу «снимаю с себя ответственность», то как-то даже не по себе стало. Что, если реально отгонял? И теперь, когда я его спровадил нахуй, то… типа, лишился временного покровительства в мире животных? Я передернул плечами, насколько позволила ноша, и устало поморщился. В любом случае, через полчасика буду хоть немного, но защищен. Хотя бы от ебучего Альфы.       Меня вдруг тормознул внезапный шлепок где-то у ног. Глянул — блять — листики клена порвались, а сам я настолько грузанулся, что не обратил вовремя внимания, отчего куртка и пизданулась. Я медленно опустился на корты, колени стремно захрустели от натисков, а в икрах появилась робкая дрожь — всё уж. Набегался. Отложил палку в сторону, к ней же бросил куртку и стал ковыряться в углу подворотни, где заприметил горсти листьев — их, видать, ветром загнало в мелкие небрежные кучки. Сойдет. Тут совсем близко осталось до мойки.       — Приветики.       Как только незнакомый голос выстрелил в мигом напрягшуюся спину — так сразу же жизнь пронеслась перед глазами, выдвинув весьма неутешительный вердикт: мне буквально нечем было обороняться. Мой мирок и без Вейла не прочь был лишний раз нож в печенку воткнуть, а с клыкастыми приставаками, думается, эти мыльные эпизоды должны были увеличиться в геометрической прогрессии.       «И че делать?» — я попытался сглотнуть и унять предсмертный холодок, ползущий по пальцам. — «Обернуться, наверное, для начала. Как вариант».       Вышло довольно резко. Рука по обосраной привычке уже норовила залезть в карманы брюк, чтоб вытащить какую-никакую заточку, но я остановил ее по нескольким причинам: первая — там нихера не было. Вторая — блять, я, сука, ожидал встретить какое-нибудь чумазое нечто с клыками, когтями и горой мышц на крайняк. Некое озлобленное существо, жаждущее разорвать меня по частям. Был готов абсолютно ко всему, кроме того, что наткнусь на девчонок. Я аж подобрался весь, стоило завидеть три изящных темных силуэта. Позволил себе немного залипнуть на них, щурясь от бьющих по глазам фонарей. Красивые. Нарядные даже. Несмотря на пробирающий до самой души холод, они все равно разоделись в сверкающие вечерние наряды. Судя по количеству блесток на лице, немного размазанным помадам и когда-то наверняка хорошо сделанным прическам, которые уже растрепались на ветру, думается, шли они прямиком из клуба — либо собирались продолжать веселье в другом, либо закруглялись и по домам.       — Э… салют? — я кривовато улыбнулся, ощущая, как с плеч вроде бы стал сползать тяжелый ком тревоги. Поспешил обтереть грязные ладони о штаны, чтоб не выглядеть совсем уж ебланом, правда движения вышли какими-то дерганными, жалкими, че ли. Я просто реально не ожидал, что так повезет. Перенервничал.       Девчонки тут же переглянулись. Одна была в короткой шубке, другая в кожаном приталенном плаще — я заметил у нее на голове кошачьи ушки, а третья — в серебристом платье, она еще обнимала себя за плечи, ежась от холода. Каблуки, ботинки, голые колени, длинные ресницы и смех, запечатлённый на изгибе ярких губ. Кому-то весело, а кому-то не очень.       — Случилось чего? — буркнул я уже тише, заглянув им за спины. Место тут такое дрянное, что просто беспричинно шляться не потянет. Они либо от кого-то бежали, либо искали приключений на задницу. В любом случае, мне было вообще не до знакомств.       — Девочки, — мурлыкнула шатенка в шубке, обводя взглядом подружек. — Вы чувствуете?       Когда одна из них небрежным движением поправила волосы, до меня донесся сладковатый аромат духов, чем-то напоминающий мультифрукт.       — О Луна, да, — тут же воскликнула светленькая с ушками, прижав руку к груди, словно ее проняло.       Силясь не удариться в нарастающую панику от знакомых «волчьих словечек», я сделал шаг назад — в ебучий тупик.       — Я так и знала, — улыбнулась в серебряном. Она шумно втянула носом воздух, чем подбила меня окончательно.       Заебись, че. Классно, блять. Реально оборотни.       — Это же…       — Альфа, — договорила светлая.       — Нет, не Альфа, — поправила первая и шагнула ближе, внимательно пожирая меня взглядом. — Но от него пахнет им.       «И че делать в такой ситуации?» — я умудрился наступить на куртку, пока пятился. Так и замер на ней. — «Не буду же я с девчонками махаться».       Хотелось высрать че-нить резкое, такое, что заставило бы их отвалить, но я не был уверен, среагируют ли они на грубость как надо, или все опять выльется в очередную поеботу.       — Почему один гуляешь? — хлопая ресницами, спросила светленькая.       Я нахмурился и невнятно отрезал:       — А не поеба…       — Каково это вообще? — влезла в серебряном.       Я опешил, уставившись уже на нее.       — Чё?       — Он ревнивый?       Открыл рот. Закрыл.       — Че, бля…       — Или он глазами всех убивает, если к тебе подойдут? — послышался ехидный смешок.       Пиздец. Я покосился на штанцы и куртку. Можно быстро подхватить и дать деру. Что-то мне подсказывало, что на каблах не особо удобно бегать. Хотя волчицы же? Хрен их знает? Может и на каблах догонят.       Шатенка в шубке весело фыркнула и прикусила длинный ноготок:       — Он тебя только запахом метит или прям совсем? Глубоко?       Я скривился.       — Вы че ебну…       — Нет, правда, ты почему один? — снова спросила светлая.       Я опять моргнул.       — Потерялся, что ли? — улыбнулась третья и тоже сделала шаг ко мне.       — Не уверена, — покачала головой блонда. Осанка у нее была такая ровная, что мне почему-то вспомнились фильмы про всякую знать. — С него, по идее, должны пылинки сдувать. Потерять. Это как нужно постараться, — она окинула меня взглядом и нахмурилась. — Хотя выглядит он как замарашка.       — Ох, так вы поссорились? — спросила темненькая, причем с такой искренностью, что меня перекосило.       — Вы нормальные вообще? — процедил я, наклоняясь к шмоткам. Заколебали со своим бредом.       — Я бы тоже злилась, — шубка недовольно надула губки. — Если бы меня бросили в таком виде одну.       — Да не могли его бросить, — вздохнула ее статусная подра. — С таким-то запахом. Сам, значит.       — Ах, — воскликнула. — Сбежал?       — Отвалите, лады? — я подцепил палкой сраную куртку, потом штаны. Как тащить сей груз одной рукой — хрен знает. Пох. Вообще насрать. Главное съебаться.       — Неужели он так плох? — все не унималась темная. Вот же заладила.       — Без понятия, — огрызнулся я. — Ваш Альфа волнует только вас.       — Какая разница, есть ли любовь, если он богат и уважаем?       — Ее интересуют только деньги, — покачала головой вторая, поправляя ушки. — Я бы не смогла жить с тем, кто мне неприятен.       — Нет, ну, — я мрачно закатил глаза к небу и выпрямился. Сыграю в их бредни, авось отъебутся быстрее. — Может, при других обстоятельствах задумался бы.       Девчонка в серебряном прикрыла рот ладошкой и хихикнула, на мгновение коснувшись рядом стоящую подругу локтем. Я стиснул палку покрепче, ощутил, как заскрежетали зубы.       — Прости, — она заметила, наверное, что я чутка напрягся и спешно отвела глаза в сторону, обняв себя за плечи. — Просто странно все. Вроде эмоции бурлят, а вроде так спокойно. Алкоголь не мог так утопить их, поэтому мне показалось это странным… а потом мы наткнулись на тебя.       — Я, когда Альфу почувствовала, тоже не смогла сдержать любопытства, — другая стряхнула с меха капли дождя и обнажила клыки.       Судя по тому, как часто она пищала про Вейла — коготки точила знатно на него. Пиздец. И насколько, спрашивается, этот мужик был популярен среди… своих? Интересовался, чтоб шансы взвесить, подохнет ли он в ближайшие месяцы от одиночества или прибьется к очередному несчастному существу. Ни первое, ни второе меня не затронет, так что перспективы весьма нехилые.       — Короче, я пошел, — оборвал их ночные откровения и стал обходить по дуге.       Они молча следили за мной, синхронно поворачивая головы вслед, как кошки, прикидывающие, стоит ли еще поиздеваться чуток или можно так жрать — на живую. По спине пробежал мерзотный холодок.       — Мы не хотели тебя задеть, — потупила взор в серебряном.       — Любопытно просто, — согласилась светлая.       Я ничего не ответил, решил приберечь слова, чтоб, не дай бог, они не решили напасть сзади. Каждый шаг — тупой удар сердца — и мысль: «Ща разорвут и поржут». Нет уж. Ускорился, быстро наметив в башке чуть иной маршрут, чтоб не загонять себя в пустыри у них на глазах.       — Пока-пока, — весело пролепетала шубка.       Я все-таки обернулся. Сам не понял почему. Может, реально заебал себя настолько, что вдруг почудилось, будто она оказалась у меня за спиной? Но нет — осталась на месте, как и ее подружани. Элегантно подняла руку и помахала тонкими пальчиками, добавив с улыбкой:       — Если он правда ревнивый, то я завидую.       Одна захихикала, другая только тяжело вздохнула, а меня заворотило пуще прежнего. Хуевый стеб. Но девчонки реально отстали, хотя ощущения после них остались весьма склизкие: походу, прибить хотят не все, но от волчьего внимания не отделаться никак. Мне было как-то неловко и стремно одновременно — типа, подобный интерес стоял на одном уровне с агрессией. Вернее, воспринимался как очередная угроза — от охоты реально проще было отбиться, чем от подобного.       «Бля, ебать неловко. И ведь никакой конфиденциальности в их сраном мире. Все всё чувствуют, видят и хотят знать. Не, мы, люди, тоже, понятное дело, плетем интрижки, но хотя бы не можем вычленить по запаху объект сплетен».       «Хуйня отстойная».       Единственное, за что был благодарен, — это за возможность дать своей ноге передохнуть, пока трепался с ними. Видит бог, недолго мне плясать осталось — икры забивались, а значит, от ночных судорог покоя не будет.       Я добрался до сраной мойки, город к этому времени утопился в глухой ночи, а может, уже и сам рассвет был не за горами. Холод прижал всех: даже подростки, которым обычно поебать на подобные мелочи, рассосались по домам. Улицы стояли пустые. Устрашающе пустые, подсвеченные безжизненным светом фонарей. Ряды пластиковых боксов, на которых краска поползла где только можно и нельзя, были оснащены старыми металлическими стойками со шлангами. Последние, кстати, напоминали дохлых, в ноль иссохших змей. Разбитый щит с инструкцией и буквами, сожранными ржавчиной.       Я швырнул одежду в сторону, куртка плюхнулась на грязный асфальт, а край штанины уебал прям в лужу, что переливалась бензином и мазутой. Масляное пятно нехотя вспыхнуло радужной пленкой, на что я только шумно вздохнул. Поправлять не стал — пох, пусть впитывает и благоухает. Наверное, подобные вонючки заебись перекрывали все другие запахи. Под навесом висели старенькие пестики. Тяжеленькие и облупленные, с оборванной резиной на ручках. Шланги вообще оказались жесткими, еще и перемотанными изолентой, будто их когда-то пытались перегрызть. Я углядел возле каждого бокса металлические колонки с кассой. Их мутные экраны то загорались, то гасли, сливаясь с ночью. Монетоприемник выглядел весьма задроченно, и, по моему не особо экспертному мнению, я мог сделать вывод, что товарищ не всегда соглашался признавать бабки, если в него и падала хоть какая-то копейка.       По-чесноку, мне разницы от этого никакой — мелочи все равно не было, — но я на всякий случай ткнул в одну из кнопок — авось да повезет. Та с тупым звуком провалилась внутрь и выползла обратно, причем так резко, будто ее вытолкнули. Экран мигнул, чет прокрутил: нихера непонятные обрывки цифр и слов, а потом снова сдох. Ожидаемо, блять. Я поджал губы и еще раз осмотрел боксы. В одном из них на полу белела полоса пены, сдувшейся и заветренной, правда, но зато понятно было, что кто-то недавно мылился. Я быстренько подскочил к пистолету, сжал ручку и надавил. Шланг тут же дернулся, харкнул в сторону рваной струей, а потом сдулся с концами, не одарив чем-то большим. Не, я-то успел руку подставить под сие мощнейшее извержение, что уместилось на одной ладони, но, думается, этого не хватит даже глаза протереть от усталости. Еще ледяная такая. Сука.       Короче, от пистолета больше ничего выжать не удалось, поэтому пришлось топать на разведку по другим боксам, обходя мойку кругом. Сзади все выглядело еще более уебищно — лужи, мокрый мусор, ржавые трубы и какая-то сетка, за которой чернела техзона. Один плюс — отыскал на полу у пластиковой огородки старую канистру с остатками шампуня для мойки или пены, хрен ее разберет. Подумал, чего добру пропадать, и прикарманил, волоча за собой. Возле стены высмотрел мокрый след, еле заметный во тьме, похожий скорее на чью-то справленную нужду. Я б не обратил на него внимания, честное слово, если б не зависал на старой мойке, где все было похерено, а неисправностей насчитывалось выше крыши.       Проследил за полоской, задрал башку и увидел за колонкой старый сервисный узел — ржавую трубу, вентиль и шланг, уходящий под железный короб. Прикол в том, что все это добро тоже было замотано обычной изолентой, поверх которой наслоилась грязь.       «Так, а откуда прет мокрый след?» — и полез во всю эту хренотень, наткнувшись в итоге на вентиль, который ни в какую не хотел поддаваться. Вцепился одной рукой — мимо. Двумя — просвет был, а сил нет.       «Дерьмо».       Отыскал какую-то плоскую железяку, подсунул ее под рычаг и стал давить. Металл заскрипел — я посчитал это за знак упереться сильнее. Железяка в руках соскочила, едва не раздербанив пальцы, на что я тихо выругался. Потом стиснул ее покрепче и снова хуякнул в щель, навалившись уже всем телом.       Хрясь.       Труба дернулась, из соединения первым делом вырвался воздух, словно мойка в отместку за мои фокусы решила возмущенно кашлянуть в самое ебло, потом потекла ржавая вода тонкой неприметной струйкой. Напор не шибко увеличился даже спустя пару минут — вода продолжала течь криво и вбок. Я аж невольно вспомнил, как из носа так хлестало, когда всекли с колена. Короче, быстро перетащил шланг в самый темный угол, после чего стянул с себя свитера и штаны. Сразу же был атакован сраными мурашками, рассекшими кожу осенним холодом. Морозный воздух вдарил по плечам, груди, обвил стопы и стал медленно подниматься к бубенцам — благо этих ребят хоть как-то спасали труселя. Тело рефлекторно передернуло. Я стиснул зубы, посчитал до трех, а после мужественно подставил башку, шею и грудак под струю, тщетно жмурясь от адской температуры.       Дрожащей рукой схватил канистру с жижей, потряс ее, выдавливая часть на ладонь, а затем добротно стал натираться с головы до пят. Химическая параша. Прям заебись. Уши, лицо, локти, запястья, подмыхи — все, сука, чтоб не осталось запаха Вейла, к которому я, судя по всему, уже привык. Хотя, блять, че за хуйня — мы ж, люди, крайне редко опирались на подобные вещи. Единственное, за что вполне мог ответить, — это за феромоны во время секса. Вот там да, даже мне порой мерещилось всякое прекрасное. Но так, как блохастым, — нигде и никогда. Трудно, наверное, концентрироваться на чем-то, когда тебя вечно имеют в нос. Я растер кожу до болезненной красноты, царапая ногтями, чтоб наверняка содрать прожитый в аду месяц и хоть как-то разогреть.       Очередной поток мерзляка окончательно свел мышцы, вспарив раздраженные участки тела. Зубы, если не раскрошились от трясучки, то наверняка уже точно приморозились друг к другу. В какой-то момент к мозгу перестал доходить сигнал о температуре кругом — я тупо перестал понимать, холодно мне или уже нет. Тело окаменело, стало каким-то чужим. Замороженный кусок мяса. Вслед за мной сдох и шланг. Всё. Большего было не выжать. Я с трудом обхватил себя за плечи и с еще большим трудом доковылял до вещей. Вытираться, конечно же, было нечем. Хотя в углу валялась пыльная тряпка, обмазанная в непонятной херне… Но рисковать я не стал. Натянул на голое, заветренное тельце рабочие штанцы, спизженные у бомжиков. Влажные по краю, ебать тяжелые и вонючие — после экстремального душа я вовсю ощущал исходящий от них запашок. Держались на мне только потому, что затянул я их чуть ли не до удушья.       Напяливать куртку на голое тело не особо хотелось — было на удивление брезгливо, да и не особо практично. Так что я был вынужден последний раз прибегнуть к помощи Вейла. Порылся в своих свитерах и отыскал самый верхний среди них — тот, что дальше всех был от тела и наверняка напитал в себя кучу всякого дерьма с улиц. Остальное добро решил растащить по дороге, чтоб возобновить старый, теперь уже ложный след. Ботинки натянулись с вселенским трудом — пальцы вообще не слушались, — носки еле сели на мокрые стопы, и меня в который раз перекосило от склизкости и мерзости ко всему происходящему. Я накинул капюшон на башку, чтоб не продуло мокрые волосы, напоследок протоптался по радужным лужицам для галочки и самоуспокоения и подхватил ту грязную тряпку из угла. С ее помощью собрал вещички и скрылся во тьме.       Только когда съебался на приличное расстояние от мойки, чтоб не дай бог упыри не сложили два плюс два, когда наткнутся на пропахшую мною вещь, швырнул свитерок в угол у помойки. Через еще парочку дворов оставил брюки у черного входа какого-то магаза. Потом полностью изнеможенный заставил себя пройти еще небольшой круг, и уже ближе к центру, где запашки мешались со всем подряд, скинул последний свитер в подворотне, под ржавой лестницей. У каждой «закладки» прислушивался, не словил ли где хвост, пока в голове набатом трещало:       «Мало. Этого мало. Всё хуйня. Тебя найдут».       Может и так. Я вообще был не особо уверен в удачливости всей клоунады, но успокаивал себя тем, что реально сделал всё, что мог. Теперь единственной целью было не свалиться пластом от обморожения и усталости где-то посреди улицы.       Впереди наконец-то замаячила заброшка, и мне показалось, что прошли не часы, а годы, пока я шлялся по всему городу. Нескончаемая ночь. Отвратительная. Блять. Огромное серое здание утопало в безжизненной тишине: ни нариков, ни бомжей, ни алкашни. Тут на самом деле редко кто ошивался — уж мы с Дрейком постарались: поначалу разжигали интерес к этому месту, потом закидывали его городскими байками и легендами. Со временем люди быстренько допилили сырые рассказы до уровня «общеизвестных страшилок» и решили: ну нахер. Короче, местечко стали считать проклятым. Заебись. Нам это было только на руку.       Я спустился в полузаваленный подвал, освещенный тусклым лунным светом, почти на ощупь обошел несколько бетонных плит и юркнул в еще одно углубление в стене. Там, где со стороны все выглядело обычной кучей мусора и осыпавшейся стены, на деле таился проходик, который я спешно отодвинул в сторону, и вуаля — я оказался на месте. Подобно слепому кроту, стал рыскать стопки барахла, которые во тьме ощущались еще большей грудой мусора. Пальцы вдруг наткнулись на увесистый пластик, я понял — он. Щелчок, и перед глазами предстали потрепанные временем и нашими драками матрасы, подушка, без которой браток не мог когда-то улечься, как старый дед, пыльное одеяло и парочка спальных мешков, скомканных в углу. Затхлый, а главное, сухой полумрак.       Фонарик одарил все убожество мягким спасительным светом, отчего я проникся к родному дерьму сильнее, чем когда-либо. Меня стало немного отпускать. Я шлепнулся на свой матрас и прикрыл глаза. Было по-прежнему холодно, но хотя бы больше не дул ветер. Натянул одеяло повыше и сжался в комок, подперев голову рукой. Утро вечера мудренее — в сон клонило так сильно, что даже не было желания на проверку нычек и составления плана дальнейших действий. Но и иллюзий не питал — я не был в безопасности. Однако осмыслить в полном масштабе эту ясность не сумел, потому что уже через секунду провалился в дерганый сон.       Подскочил также внезапно, как и рубанулся, — когда в глаза перестала биться чернота. Серый утренний свет просочился в щели и проломы, разлился на бетоне и рваных краях матрасов. Теперь клоповник, который ночью без фонаря был подобен черной дыре, казался, ну… весьма сносным, если нет вкуса и выбора. Я подорвался с места так резко, что загудело в голове, мешая сосредоточиться на звуках кругом, — вроде тишина, а вроде заебало пиликать в ушах. Дерьмище ебаное. Шагов так и не услышал ни сверху, ни тем более где-то рядом. Никаких намеков на наряд, который мог бы окружить сию залупу.       «Не нашли. Пока».       Я провел ладонью по лицу, сгоняя остатки подобия сна, и сразу поморщился. Поясницу тянуло, все внутренности будто перевернулись, поменялись местами и затянулись тугими узлами. Ног вообще не чувствовал. А вот спину чересчур хорошо. Тело, падла такая, уже успело пристраститься к халявному комфорту у Вейла, и теперь всячески воротилось от родной романтики грязных подвалов. Я протащился парочку метров и нашарил углубление в полу, заваленное плитой. Отодвинул ее и уставился на небольшой металлический ящичек, обгаженный ржавчиной по кривым, вбитым углам. Открылся он с трудом и довольно громким скрежетом — крышка, видать, приелась или деформировалась, когда кто-то из нас уронил его. Внутри валялась куча всякого барахла, но в основном — ключи. С бывалым образом жизни не обзавестись подобной херней было довольно глупо — во время любого махача имелись риски посеять свою связку или затерять ее в лужах, пока скакал от ментов. Короче, да, перестраховались. Не зря, как оказалось.       Я стал рыться в кучке, от которой шманило железом. Перебирал первые, вторые и третьи. Некоторые были похожи до одури, но какие конкретно были мои — я понятия не имел. А если Дрейк заваливался в мою хатку за время, что я нежился в лапах ублюдков, то нужных могло вообще не быть. Блять. Хули делать. Вытащил сразу три: один с белой пластиковой штукой у кольца, второй потемнее и короче, третий со сточенным зубцом. Хотелось бы верить, что среди этих уродцев окажется мой. Сунул связку в карман и пополз к второй нычке, находившейся уже в стене. Пара купюр. Бля, буду, зацелую Дрейка. Спаситель. Сам-то я, уебок, не особо часто сюда лазил, как только решил свинтить из банды. Думал, а нахуя, если теперь риски остаться ни с чем минимальны.       Короче, на мелочевку хватит с лихвой. Ща главное — до дома добраться, собрать доки, сбережения, обойти еще парочку мест и пуститься в дальнее плаванье. Еще я прихватил небольшой раскладной нож, припрятанный под моим матрасом. Как в воду глядел, чесслово, еще пятьсот лет назад. Лезвие не панацея, конечно, но лучше, чем голышом. Ножей мне хватило с головой. Я выбрался из своего укрытия, задвинув все обратно. Что-то мне подсказывало, что сюда еще вернусь. Поглядим. На улице сразу же накинул капюшон, который удачно закрывал своими размерами пол ебала. Он, конечно, не дарил стопроцентной маскировки, но иллюзию хоть какой-то защиты — сполна.       После разговора с Бондом я отчетливо осознал, что, похоже, мне действительно придется валить по-настоящему. Типа не ныкаться где-то в ебенях своего города, а прям реально уебывать бог знает куда. Как можно дальше. Свои теперь уже не совсем свои. Кто-то прижмет, кто-то сдаст. Может из злобы, может из страха или выгоды. Люди, хули. Я тоже спасаю свою шкуру первой. Меня ж многие на райончиках в лицо знали — вот это уже было плохо. Прям очень. Подставлять никого не хотелось, но и с родных краев валить тоже. Нахуя рвался тогда сюда, если опять кочевать по неизвестности придется? Бля, я-то понимал, что мера вынужденная, деваться реально некуда, но внутри что-то болезненно крошилось. Что-то, чему было откровенно поебать на факт, что могут прихлопнуть.       «Прихлопнуть», — я нервно облизал губы. — «Перебить бы еще чем-то запах. Вонючим, блевотным и стойким. Так, на всякий».       Помнится, в началке типок притащил чесотку и пересадил ее полклассу, потом мама мазала меня чем-то странным и прям ядреным. Блять, название вообще не помнил, да и не вникал тогда, кажись. Благоухала эта штука прям очень хорошо. Можно ли этой поеботой пользоваться, не болея ничем? Хрен знает. Сгодится ли для моего случая? Ответ тот же. Но раз вонючая — попробовать стоило бы. Я заскочил в мелкую аптеку, второй этаж которой уже нехило осыпался от сырости и времени. Внутри пахло старым линолеумом и больничкой. Ну, как обычно в таких местах шманит — хлорка и лекарства, вперемешку с травами и духами фармацевта. Первым делом глаза зацепились за настенные часы. Почти девять утра. Понятия не имел, во сколько вырубился ночью, но раз ходил не трупняком, значит поспал хоть немного. Потом я осмотрел все углы на наличие камер. Чисто. Кажись, аптека стояла тут со времен мезозоя и не особо приветствовала всякие технологии. Либо просто не хотели бабки вливать, зная, что еще парочка лет и место крякнет. Очереди не было, к счастью. Женщина лет сорока, наверняка повидавшая у кассы всяких нечестивых, скользнула по мне взглядом.       — Мне мазь нужна, — сказал я и потупил взор, нахмурившись. — Название не помню. Она вонючая такая. От чесотки, вроде как, помогает.       Женщина сразу кивнула.       — Возможно серная мазь?       Я закивал, как болванчик. Да, да, эта поебота. Точно. Она молча достала маленькую баночку, пикнула ее на кассе, а я обвел взглядом полки, поджав губы.       — А есть еще чет подобное? Ядреное, типа?       В этот раз взгляд ее налился небольшим вниманием.       — Раны? Акне? Псориаз? — она посмотрела на одну из полок. — Есть назначение врача?       Я мотнул башкой. Бля. Не. Нихера не было. А на ходу выдумывать всякие болячки тож не хотелось — обосрусь в терминологии или чем-то еще, и хрен че дадут вообще. Да и по бабосам мог не потянуть. Я почесал затылок.       — Э… — сделал вид, что переволновался, схватившись за ворот куртки, оттягивая его. — Ну это… Типа… Днюха у другана. Надо бы… Типа, ну… Запоминающееся. — А че, выглядел я достаточно ущербно, чтоб зайти за молодого еблана с тупорылыми идеями.       Фармацевт осталась, к счастью, равнодушной, не одарив комментариями.       — Ихтиоловая мазь пойдет? — впилась в меня строгими глазищами. — Недорогая. Пахнет резко. Специфично.       — Агась, — тут же выпалил я, пока она не передумала и не решила, что мне вообще ничего продавать не стоит.       Вышло не шибко дорого, даже несколько купюр еще осталось — хватит, чтоб закинуться чем-то, дабы не помереть с голодухи. Вообще, я-то понимал, что вся эта темка с мазями больше походила на больную карусель вокруг собственного параноидального страха, но чет как-то не шибко воде доверялось. Хотелось еще одной глупой подстраховки. Любой, нахуй. В магазе рядом прикупил бомж-пакет и сразу же свернул в узкие дворы, натягивая капюшон пониже. Ночью старался скакать там, где не было камер. Мне еще везло, что районы сами по себе тухлые были, камеры либо не работали, либо были выбиты, либо я обходил их по старым привычкам. Наверное поэтому вчера ещё в центр соваться не хотелось: спалят табло, и пизда. С хатой та же темка. Крутиться возле нее, а уж тем более намеренно ползти к ней, не то чтобы рискованно, а, наверное, сродни самоубийству. Вейл-то знал, где я жил. Очевидно, что хоть какой-то патруль местности должен быть? А мне че делать, блять? Без доков — никто. Свалить далеко не смогу, хотя светить ими во всяких местах тоже тот еще квест.       Ладно уж, наверное, стоило поступить так: сначала разведка, если во дворе тихо — залезу домой. Если что-то покажется подозрительным — съебусь нахуй. Но при втором варике я был уверен, что прийти сюда еще раз больше не решусь. Это сейчас я геройствовал, потому что был уже на подходе, да и шанс стоило опробовать. Я перекинул пакет в другую руку и только тогда заметил, что недалеко от меня плелся какой-то тип. Пацан скорее. Мож одногодки вообще. Я заметил его еще у магазинчиков, но особо значения не придал — утро же, людей навалом. А тут вон. Все еще шоркался следом. И, походу, уже второй двор держал одно и то же расстояние. Я ускорился, проклиная его заранее, а пацан, видать, допер, что его спалили, и тоже зашагал быстрее.       — Эй, — окликнул он меня.       Я не обернулся.       — Отъебись, — предупредил, прекрасно понимая, что чел явно не «наш».       Он коротко усмехнулся и каким-то чересчур ловким движением оказался впереди, заставив меня резко тормознуть.       — Свой? С районов? — протянул он, медленно рассматривая меня.       Я поморщился. На удивление, тип не выглядел карикатурным отморозком, что обычно ошивались по таким местам и пиздили всех направо и налево. Этот чистым был, опрятным даже, без следов алкашки или дури на лице. Глаза ясные, жевал жвачку, а челюха не ходила нервно ходуном.       — Че надо? — буркнул я, напрягаясь всем телом. Ноги расставил пошире и вперил в разъебанный асфальт, чтоб равновесие в случае чего удержать.       — Да вижу тебя впервые, а запашок такой чудной. Не человек ведь.       Я, кстати, нихера не понимал прикола этих волосатых уебков. Почему, как только они чувствовали, что я был «не человечиной», то сразу палили себя, особо не парясь о… Что там Вейл говорил? Они же скрывали свое существование от простых смертных? Так какого хуя, блять, убогие в открытую демонстрировали свою болезнь? За кореша принимали с первого взгляда? Ну это максимально всрато, нахуй. И тупо. И необдуманно. И рискованно.       — Че ты несешь. Проспись, — я попытался обойти его, но он вильнул в сторону и опять загородил мне дорогу.       — Аж зубы от тебя сводит, — пробормотал он, базаря, скорее, сам с собой. — Въебать охота со всей дури, — снова втянул воздух, наклоняясь ближе. — Или к стене прижать. Что ты за хуйня такая?       Я толкнул его плечом, освобождая себе путь. Вопрос проигнорил бы в любом случае, потому что ответ сам не знал. Его пальцы внезапно сомкнулись на моем запястье и дернули назад одним сильным рывком.       — Стоять, блять, — процедил он. — Всех так переебываешь, или только мне повезло?       «А вот и первый представитель бешеных пошел».       От прикосновения хорошенько торкнуло. Место личное, явно не для подобного наглого упыря. Адреналин зарядил в глотку, отбиваясь ударами ускорившегося сердца. Я скинул пакет на землю и мигом выдернул руку из его хватки.       — Грабли, — процедил я, толкая его в грудь, — прибрал.       Нож быстренько оказался в нужном месте — в ладони. Я вскинул его, оголяя лезвие, а тип, похоже, решил, что я взял его на понт. Он опять скривился в самодовольной лыбе и дернулся ко мне, намереваясь вновь облапать. Я отшатнулся в сторону, перехватил крепче рукоять и взмахнул острием, уебав ублюдку по запястью с внешней стороны. Хлынула кровь, а сам он шикнул и отпрянул в сторону.       — Зарежу, нахуй, — процедил я и сделал шаг, тыча окровавленным ножом в сторону его ребер. — Отъебался.       На его еблете мелькнуло короткое, но довольно злобное удивление. Чел надеялся увидеть испуганную жертву и до конца не верил, что реально прилетит ножом.       — Псих, хули дерганый такой, — негромко бросил он, зажав рану. Потом добавил очередную волчью гадость: — Но все равно тянет, сука.       Меня передернуло, хотел уже нависнуть над ним, чтоб ткнуть лезвием куда-нибудь в лицо, но чел стал пятиться уже без прежней самоуверенности. Видно было, что метался, что, скорее всего, волосатая гадость внутри него пыталась рыпаться — хотела напасть, укусить или въебать. Но пацану, либо в силу возраста, либо из-за наличия хоть какого-то интеллекта, одного пореза хватило. Он спешно скрылся за поворотом, напоследок пристально меня осмотрев. Я поёжился от мнимой пульсации, замеревшей на обожжённой чужими пальцами коже. Затхлый страх стал медленно окутывать сознание. Тупой и тошнотворный от понимания, во что превратится моя никчёмная жизнь. На каждом ебаном повороте кто-то поджидал, вынюхивал и лез. Вейл предупреждал, хули ныть теперь. Просто, блять, оттого, что ты предупреждён, легче не переживается подобная поебота. Плюс исполнение кретина означало, что мойка нихуя не смыла. Или не перекрыла как следует. Или всё уже выветрилось. Сука. Теперь находиться где угодно стало ещё опаснее.       Я выполз на свою улицу и бегом притаился за большим мусорным баком. Стал наблюдать за двориком перед подъездом. Никаких тонировок, никаких оборотней в чёрном. Да и в принципе людей-то не особо много было. Малышня с рюкзаками, взрослые с колясками, да сонные типы с пакетами. Обычное утро.       «Дети же кругом», — скрипя зубами повторил я себе. — «При них ведь не нападут?»       Да ведь?       «Хотя Вейл моралист тот ещё, кто его знает. Может и четвертует при них, чтоб всем запомнилось».       Развернуться сейчас было бы, наверное, гораздо умнее. Ага. Точно. Но доки, сука, ебать нужны были. Как и бабки. Пропаду без них совсем.       «Стрем».       «Сука».       «Либо пру на счёт «три», либо уебываю, не опробовав шанс. Решение за мной».       «Бля».       «Я еблан».       Досчитал до трёх, накинул капюшон пониже и поплелся к подъезду. Старался не выглядеть слишком дерганым, пусть на торчка посмахиваю лучше, только не на беглеца. Руки сунул в карманы, глядел под ноги и пездохать старался ровно, хотя ногу тянуло тупой болью. Пакет то и дело шелестел, отбиваясь о колени. Я ввёл код от домофона и юркнул в подъезд. Поднимался к себе долго, мучительно и тяжело, а перед самой дверью вообще замер.       «Засада?»       «Притаились в хате?»       «Вполне возможно».       «Ждали, пока сам припрусь?»       «Ща замок щёлкнет, и всё закончится».       Накрутить себя сильнее не успел — снизу хлопнула дверь подъезда, после чего послышались шаги. Я сразу же вытащил ключи. Первый — хуй. Второй тоже не подошёл. Третий, с белой херовиной, наконец провернулся, и я наспех ввалился в квартиру, сразу же захлопывая дверь и закрывая её на все замки.       Всё. Приплыли. Блять.       Я не дышал, не двигался, держался за ручку и пытался услышать, был ли кто-то в доме помимо меня, хотя смысла в этом уже не было — сам загнал себя в клетку из-за воспалённых нервов и усталости под кожей. Единственный звук, который мне довелось расслышать, — собственный пульс в ушах. Сама квартира встретила холодом, сырым таким, застойным, въевшимся в стены и линолеум. Он с размаху въебал мне по разгорячённому лицу, отключая последние капли рациональности:       «Бля».       «Да».       «Вот то самое — моё».       «Всё моё».       Никаких мраморных полов, мёртвых коридоров, охраны, белых простыней и тёплой воды по первому щелчку. Никакого голоса за дверьми, спрашивающего, поел ли я. Не-е-ет. Это — облупленный косяк, сырая вонь из ванной и тёмная прихожая, где свет зажигался через раз.       В коридоре не было окон, я нащупал выключатель, и через секунду лампочка на потолке тускло загорелась, обнажая знакомый мелкий быт. Кофта на крючке, старые сланцы у стены. Какой-то, блять, пакет в углу, о котором я забыл. Пыль на всяких вещах и… У меня кровь застыла в жилах, когда заметил, что тумба, которую я задел, уползая в прошлый раз от Вейла, всё ещё находилась в том же развороте. Блять. Ощущение подлянки лишь усилилось. Меня ж отсюда и спиздили. Как бы ни было это прискорбно, но дом — ни тогда, ни сейчас — не был безопасным местом. И никогда им уже не станет.       «Суки уебищные».       Я бросил пакет с хавкой в сторону и ещё раз проверил замки. Прислушался. Где-то наверху бурчал телевизор, за стеной кто-то кашлянул, а трубы в ванной отозвались металлическим вздохом. Норм. Ага. Всё обыденно. Как и хотел. Куда и рвался, отсчитывая дни до побега. Заебись жизнь. Моя. Я скинул чужое тряпье, откидывая его в угол уже босой ногой. Прошёл дальше в комнату — там всё осталось таким, как я запомнил: диванчик, столик, покоцаный шкаф, ободранные обои, которые давно надо было переклеить, но руки всё не доходили. Я приблизился к батарее и приложил ладонь. Еле тёплая. А может вообще показалось. Вдохнул сквозь зубы и посмотрел на окно. Из щели у рамы ощутимо тянуло мерзляком. Ну да, точно. Как и всегда.       — Норм, — пробормотал я вслух, не пойми кому. — Всё нормально.       Голос в пустой комнате прозвучал хрипло и фальшиво. Я тут же заткнулся, прошёл на кухню. Холодос встретил слабым белым светом, выхватившим полупустые полки. Сиротливая банка с непонятной консистенцией, давно потерявшей свою форму жизни, бутылка с водой на донышке и… всё? Я ещё некоторое время тупил в ледяную пустоту, будто бы сейчас каким-то чудом там могла материализоваться еда. Нет. Не появилась.       «Не в первой же», — я захлопнул дверцу сильнее, чем стоило. — «Ну да, я ж частенько забывал закупиться продуктами. Так что… нормально. База».       Голод скребанул по желудку с особым остервенением, заставляя поморщиться. Блять. Если бы я заранее не позаботился о хавке, пришлось бы ебашить на улицу — на свет, мимо людей, мимо пристальных глаз. Где гарантия, что шавки Вейла не торчали где-нить за поворотом? Запах я не перебил нихуя. Да, сука, даже если одежду поменял бы и опять вымылся, я прекрасно помнил, что мне пиздели. Свободный Носитель, считай, беззащитный, постоянно заебанный чужими натисками, пока не цапанет кто посильнее.       «Вечно жить в грязи, мазях и чужих запахах?» — я сдавил пальцами переносицу и прикрыл глаза. — «Или взаперти, без выбора и с ебучим предназначением?»       Открыл шкафчик. Полпачки соли. Обдристанный кофе. Чудесно. Взял чайник и подставил под ржавую струю, что урчала с перебоями. Включил. Пока он мерно гудел, снова прошелся по квартире, цепляясь глазами за мелочи. Разобраная мобила, к которой прикасаться не было никакого желания, кружка с отбитыми краями, старая раковина, подтекающий кран и отсыревший угол у окна. Жалко. Некрасиво. Наверное, в мире Вейла всё это было олицетворением стыда и дна, но…       «Бля».       «Так и живут».       «Я всегда жил».       «Не в клетке же».       «Не в чужих лапах».       Я насильно ухватился за эту мысль, иначе подозревал, что мир опасно накренится.       «Если не это всё — тогда что?»       «Что, блять, тогда я выбил своим побегом?»       Снова протер лицо, глаза адски болели от нервов, стресса и ощущения лютого тупика по всем фронтам. Только тогда заметил на столе белые конверты.       «Дрейк заходил. Точно он», — в груди на удивление прыснуло что-то тёплое и благодарное. — «Принёс чего? Оставил записку? Проверял, живой ли?»       Я подошел ближе, вглядываясь в… квитанции? Одну, вторую, третью. Взял верхнюю, вскрывая конверт на ходу, уже с заранее возникшим раздражением. Коротко беззвучно вдохнул. Бля. Просрочка. Вода. Свет. Что еще. На одной бумаге виднелось жирным шрифтом «напоминание», на другой — срок, который… А что сегодня за число? Пробежался еще раз по всем письмам. На третьем виднелась «аренда» и «отсрочка».       «Хозяйка, видать, отчаялась на связь выловить», — я сглотнул набухший комок в горле. — «Вот… попыталась связаться, а могла бы просто нахуй выгнать. Хорошая женщина, понимающая. Раз замки не сменены, то, наверное, пару дней еще есть на оплату?»       Взглянул на второй — те же сроки, обозначенные в первых числах ноября. Пару дней, а может, уже давно нет, и этот клоповник тоже вылетит из моей жизни. Я швырнул бумаги обратно на стол, но ровно через секунду поднял вновь. Опять перебрал и вычитал каждую строчку, силясь уцепиться хоть за что-то, дарующее шанс на светлое будущее. Не нашел. Медленно осел на табурет, игнорируя резкую боль в ноге, и уставился на стол.       «Да».       «Во».       «Вот она, блять, настоящая жизнь».       «Моя».       «Всё сам».       Пустой холодос, ледяная батарея, счета, которые начинали душить, и мысль, что даже в магаз стремно вылезти.       «Всё своё».       Я попытался злорадно, даже с вызовом, ухватиться за те же мысли, гоняя их по кругу в черепке:       «Зато не чужая подачка, не чужой дом и не чужие правила».       Насиловал себя подобным дерьмом для душевного успокоения, а на деле ни одна из этих мыслишек больше не даровала и малейшего спокойствия. Сам же ощущал, что буквально заставляю себя любить пиздец только потому, что в противном случае придется признать: побег не дал мне пока ничего, кроме возможности мерзнуть в собственной хате. Я уставился на бумаги и с пугающей ясностью понял, в каком ебаном дерьме оказался. Денег нет. Времени тем более. Без хаты сдохну. Без доков тоже, но позднее, когда не отыщу работу.       Блять. Блять. Блять.       Чайник засвистел, а мне даже шевелиться не хотелось. В башке не возникло красивых выводов и решений, лишь злобные, короткие и очень неприятные факты, разжеванные уже вдоль и поперек: не протяну здесь долго. Не сумею всю жизнь прятать запах. Не смогу бесконечно шарахаться от каждого шага за спиной. Бегать кругами по родному городу тоже не выйдет. Но и валить сейчас не могу. Сначала нужно проверить работу, наведаться к Седрику. Понять, че там. Потом Дрейк. Я не мог бросить их. Точнее, уже сделал это, поэтому теперь просто обязан был расхлебать собственные проебы.       «Я не зря сюда рвался».       «Не зря».       «Есть еще ради кого».       «Что-то да осталось».       «Еще не всё потеряно».       Потом уж буду думать, че дальше делать. Другой город? Наверняка. Где проще раствориться, где меньше шансов наткнуться на знакомые лица и чужих людей Вейла за углом. Но это всё потом. Сейчас я унизительно хватался за остатки старого себя, пытаясь отыскать их в серой пыли на батареях, в разорванных дротиками обоях, в кривом зеркале в ванной и накипе на дне чайника. Вода неуклюже плеснулась в пластиковый контейнер, заливая лапшу и мешаясь с резким запахом специй. Я вдруг поймал себя на самой жалкой мысли за последние года: менты. Любая бумажка, форма, приказ, хоть кто-то, блять, кто скажет: «Так нельзя». Кто сможет остановить это безумие.       «Что я им скажу?»       «Что меня держал в особняке богатый мужик с охраной?»       «Что я своими руками пытался кокнуть начальника безопасности?»       «Что там оборотни? Альфы? Связь?»       Нет. Конечно нет. Вейл не тот тип, на которого стоит переть с участковым. Вообще не варик.       «Пиздец».       Сидеть и жрать себя за собственную никчемность — дело такое, так что решил нормально ополоснуться, пока заваривалась еда. Вода пошла не сразу, сначала трубы затрещали каким-то хлипким звуком, потом уж потекло нечто достойное, холодными потоками ударяя по лицу, плечам и шее. Опять драть кожу от отвратительной ночи, грязи, заброшки и мойки — так, чтоб боль на секунду перекрыла гул тревоги в голове. До жжения натер грудь, запястья и волосы — все места, которые могли бы сдать на милость второму миру. Я выдавил гель на ладонь, бутылка плюнула нехотя, меньше, чем хотелось бы. Пришлось хорошенько встряхнуть ебланку — блеванула еще одним жалким склизким куском. Знакомый запах болезненно коснулся тоненьких струн внутри, отскакивая от души отголоском болезненной горечи. Потом пустота. Я опустил флакон и заглянул в маленькую дырочку. На дне ничего не было. Всё. Закончил. Швырнул его в угол ванной, тот громко отскочил от стены и покатился по кафелю. Вода продолжала хлестать уже откровенно холодная, батареи в ванной не грели нихуя, пар не поднимался, а ведь раньше иначе вообще с трудом мылся. Выключил воду.       Полотенце, висевшее на крючке, давно пропиталось квартирной прелестью, но я всё равно вытерся им, потому что выбора не было. Потом выполз в коридор и вытащил из пакета баночки. Открыл первую — нихуя себе смрад. Вторая пахла не лучше. Густая такая, темная, с больнично-гнилым, трупным запашком, от которого реально тянуло проблеваться.       — Заебись, — пробормотал себе под нос и полез в банку, набирая на палец немного мази. Обмазал гадостью шею, за ушами, растер по ключицам и запястьям. Решил еще по сгибу локтей провести, для большего спокойствия. Потом хуякнул сверху вторую, мешая на себе убийственное хрючево, особо не церемонясь. Воняло пиздец. Так, что аж в глазах защипало. На мгновение я стал противен сам себе сильнее обычного. Чтоб замкнуть круг паранойи, решил провести мазью еще по пробору на башке — и то понимал, что это уже был край, блять.       Залез в шкаф, где на самом дне, под старым хламом и какими-то сваленными в кучу вещами, лежал черный пакет с зимней одеждой. Я вытащил его и развязал. Ткань пахла пылью, временем и стиральным порошком. Точно не мной. Или не мной сегодняшним. Так что зайдет идеально. Натянул старый свитер, потом штанцы и теплую толстовку. Сидело всё это добро не так, как раньше, конечно, — то ли схуднул, то ли хрен знает что, но сгодится. Рюкзак тоже вытащил из недр шкафа — потрепанный весь, с торчащими нитками, зато надежный. Не разорвется. Документы. Филки. Зарядка. Любименький нож с красной рукоятью, за который душу был готов продать, мелочь, раскиданная по карманам, да и всё в принципе. Больше нихуя-то и не было. А, не. Подскочил к шкафчику и снял с полки серебристую машинку, которую прикупил на первую зпшку. Сколько себя помнил, постоянно у матери выпрашивал ее на Рождество, но каждый раз получал совершенно иные вещички. Не жаловался ни в коем случае, любому подарку был рад. С возрастом, конечно, удалось закрыть детский гештальт, от чего кайфовал по сей день, так что оставлять ее здесь на произвол судьбы душонка не позволяла. Завернул тачку в свитер и сунул в рюкзак. Теперь всё. Несколько лет жизни в одном рюкзаке. Смех и грех.       Наспех закинулся уже остывшей и размокшей лапшой, особо не ощущая вкуса от собственной вони и, наверное, страха, вставшего поперек горла. На столе по-прежнему лежали квитанции. Может, они еще аппетит подбили, хуй знает. Вот глядел на них и почти физически ощущал, как всё кругом менялось: хата, которую я еще минут пятнадцать назад выбеливал в своей поехавшей голове, внезапно стала превращаться в чуждую сердцу коробку. Уродливую, измокшую по краям и оттого разваливающуюся на части. Временное пристанище, из которого меня выдавят. Или выкрадут. Или убьют. Или всё разом. Чем дольше я в ней находился, тем сильнее бил страх под дых.       «Валить надо», — залез в разорванные карманы куртки, которую таскал лет пять назад, нащупал пачку сиг, найденную в ебенях хатки, и жигу. — «Через подъезд не варик. Спалят. Точнее шлейф новый засвечу. Нах надо. Маршрут очевидный, если всё же есть хвост. Соседи могут встретиться…» В башку тут же потекли воспоминания мелкой потасовки, устроенной в хате. Его сильная хватка на лодыжке и сраный голос: «Не сопротивляйся».       «Сука».       Любая идея, чтоб еще раз сделать что-то по-человечески нормально — съебаться адекватно по лестнице вниз — вызывала теперь внутри едва ли не животное сопротивление. Ну не было гарантий, что не прихлопнут. Плюс в подъезде сложнее было бы отследить засаду — там же вечно кто-то лазил. Приходили-уходили. А быстро прошмыгнуть тоже не шибко умно. Короче, блять, кругом пизда, куда ни глянь.       Я отпер дверь с внутренних замков и закрыл только на ключ — чтоб хозяйка смогла войти и разочароваться в недобросовестном арендаторе, а потом выкинуть оставшиеся шмотки и заселить новых людей. Затем стал медленно пятиться к окну, не сводя глаз с двери. Да. Пиздец. Совсем уже ебанулся. Я обернулся и глянул вниз — пятый этаж, лететь долговато и больно. Потом опять к двери. Надо бы след оборвать. Тупо страховка, не более. Просто так казалось, что не словят. Просто… сука, я, походу, уже на серьезных щах стал трогаться от собственной паранойи. За окном виднелся задний двор, выходивший на пустырь, заросли и цепочку старых гаражей. Один плюс — не придется позориться на глазах у половины двора.       Закинул лямку рюкзака на второе плечо и, как только открыл окно, в ебло сразу же ударил холодный воздух, пропахший мокрой землей и гнилой листвой. Под ворот не залез, благо свитер и куртка хорошо спасали тельце, а вот щеки налились неприятным теплом, как после удара. Я глянул еще раз вниз. Ржавая лестница тянулась вдоль стены — в одной части есть, в другой, пониже, без соединившего куска — только прыгать. Видать, всем жильцам пох было, что в случае ЧП они помрут скорее от неудачного приземления, а не самой катастрофы. Часть перекладин выглядела так, будто их в последний раз меняли сто лет назад, что могло бы быть чистой правдой. Ниже шли трубы. Еще ниже — козырек, потом уже двор. Сорвусь — пизда. Если повезет — сдохну сразу, но вряд ли. Еще помучаемся. Я сжал лямки рюкзака и тяжело вздохнул.       «Поебота какая-то».       Может, сама жизнь не изменилась так радикально. Может, я сам себя загонял призраками, запахами, обещаниями и страхами. Может, да. Но я стремался его. Его зверя. Его гнева. Он же пообещал, что убьет меня.       «Бля».       «Не».       «Нах».       «Надо лезть».       «Валить, пока цел».       Если все-таки настигнут, будет хотя бы не так обидно — ну, типа, я пытался, что поделаешь. Дергался. Бегал. Придумывал бред. Вон, в окно собирался лезть, чтоб не сдаваться совсем уж без борьбы. А так… Просто не свезет, просто не получится, просто окажусь слабее. Просто ебучая жизнь наконец-то решит вышвырнуть меня из игры. Ага. Красота. Но если все-таки удастся свалить — может, где-то там, за горизонтом, дальше, выше, хрен знает где, найдется что-то пощадливее к моей шкурке, и у меня появится шанс собрать себе новую жизнь. Без лишнего внимания, без участия сверхъестественной хуеты.       Я перелез через подоконник и ловко свесил ноги наружу. Ухватился ладонями за сырой кирпич, отыскал под ногами опору, которая вдруг задрожала так интенсивно, что сердце на мгновение сделало кульбит. Я замер, вцепился крепче в стены, стиснул челюху и перенес вес. Ебучий рюкзак тянул назад и подламывал центр тяжести, отчего спускаться с ним было еще той сраной акробатикой. Каждый шаг приходилось просчитывать по десять раз, каждую трубу щупать сначала рукой, и потом только ставить ноги. Наверное, единственная вещь в мире, которую я никогда не перестану бояться — это высота. Еще там, когда сидел на подоконнике, мне хотелось зажмуриться и вкатится обратно в квартиру, потому что тело уже начало трясти. Оно, блять, решило, что я падал. Поэтому я стартовал довольно быстро, чтоб не передумать и не обосраться от страха. На одной перекладине под пальцами заскрипела ржавчина, на другой ботинок соскользнул, и я едва не впечатался ребрами в лестницу. Блять. Сука. Пиздец ебанный. Обратно уже хуй полезу — не дотянусь до ржавой пиздюлины.       «Вниз, Кай. Только вниз».       Когда до земли обетованной осталось совсем ничего — этаж, плюс-минус — я понял, что прыгать придется в любом случае. Выдохнул, прижался к трубе, придвинулся ниже, нащупал подошвой последний выступ и, больше не давая себе времени подумать, оттолкнулся. Приземление вышло хуевым. Колени прострелило так, что из горла вырвался сдавленный стон. Я сгруппировался, крутанулся по земле, смягчая удар, и вляпался ладонями в холодную грязь. Ну, живой. Грудак, правда, ходуном ходил, из горла то и дело вырывались рваные, хриплые вдохи — кажись, за ночь все-таки продуло. Поднялся я, конечно, не сразу, сначала отсиделся на кортах, подождал, пока заткнется горящая лодыжка, и потом уже дернулся в сторону колючих кустов. Пер к гаражам, чтоб обойти двор по самому тупому, но безопасному пути. Перепрыгнул небольшой канал, едва не навернувшись, и похромал дальше. Высокая желтая трава путалась в ногах. Развалины какой-то старой халупы, о которые я чуть не размозжил себе колени, когда споткнулся о кривую железяку, торчащую из земли. Наконец вышел к обдристаной осенью дороге, злой оттого, что до сих пор не сдох и продолжал маяться всей этой хуитой. Путь держал к Седрику, но тащиться туда с целым багажом было тупо. Если кто-то опять приклеится, терять рюкзак с доками, одеждой и всем остальным совершенно не хотелось. Решил спрятать его на той же заброшке. Как только сделаю обход по делам — вернусь и заберу.       Доковылял я до пристанища довольно быстро. Вроде как время не шибко тянулось, потому что было светло, и все кругом не утопало в чернильной поеботе. А может, мне просто показалось. Порадовало еще и то, что никто не доебывался по дороге. Вот вообще никто. Не тормозили, не лапали и даже не оборачивались. Либо люди попадались, либо вонючки реально были годные. Воняло, ясен пень, от меня так, что сам время от времени морщился. К этим благоуханиям невозможно было привыкнуть за часик-два. Я скинул рюкзак, взял часть денег и нож, который был в стократ лучше той зубочистки, которую я и подобрал здесь. Добираться до кофейни решил не своим ходом, а на бусике, чтоб не добивать ногу окончательно. Межрайонка была почти пустая — пара подростков на задних сидениях, да бабка одна. Уместился ближе к окну, накинул капюшон и стал залипать на серый город. На остановке сверился с расписанием — автобус в другой город шел либо слишком рано, либо поздно ночью. Последний я сразу отмел. Нет уж. Из соображений безопасности попрусь с утреца. Значит, сегодня переконтуюсь опять на заброшке. Норм. Пока мази работали, было чуть спокойнее.       Солнце вылезло из-за облаков и заиграло бликами на лужах, температура поползла вверх. Охуенно. Очень вовремя — заебался мерзнуть. Мысли вернулись к старику, как только я вышел на знакомую улицу. Он злился. Понятное дело, я б тоже не оч радовался, если бы меня кинул свой, на которого я рассчитывал. Мне-то реально стыдно было, если честно. Неплохой мужик. Со своими замашками и приколами, с манерой базарить так, будто делает тебе одолжение, но не плохой.       «И че говорить ему?»       «Как объясняться?»       Перед дверьми в кофейню еще раз осмотрелся, не подцепил ли хвост: чела или машинку, и только потом вошел. Пережитки недавнего вскружили голову — запах молотого кофе и сиропов. Столики. Потертые обои. Лампа над кассой. Шум кофемашины. Все такое бесящее и дорогое одновременно. Мне даже захотелось еще немного постоять посреди зала, да повдыхать витающий аромат и сделать вид, что все стало как раньше — скучно, однообразно, но стабильно. Понятно, более-менее спокойно. Бля, ща бы самую большую проблему — рваные кроссы, задержка зпшки и лысого в плохом настроении, а не это всё. Мелкую, человечную ерунду. Посетителей было не много, я даже удивился сначала. Обычно по утрам битком все, тем более распогодилось же. За стойкой стоял молодой парнишка в форме, как у меня когда-то.       — Что для вас? — спросил он, неуверенно улыбнувшись.       Я завис. Повело даже немного. Видеть кого-то другого на месте, где я простоял столько лет… Жизнь не пожелала меня ждать. Да и не обязана была. Я стиснул ладони в кулаки в карманах и спросил:       — Главный на месте?       Паренек стушевался, глянул в сторону. Я прищурился — на оборотня не тянул. Худощав больно. А эти прям громадины в большинстве своем. Да и глаза были больно уж добрые, черты мягкие, внушающие доверие.       — Уехал примерно полчаса назад.       Ля. Почти застал. Вот как чувствовал. Я поджал губы и машинально окинул взглядом меню. Не поменялось. Ассортимент — тот же. Все как раньше. Это немного успокоило, хотя с чего бы рассчитывать на глобальные перемены с сроком в один месяц?       — А можете звякнуть ему? — спросил я. — Сказать, что пришли?       Парень кивнул, достал мобилку и приложил к уху. Несколько гудков.       — Здр… Нет, нет, никаких проблем. Все в поряд… — он поморщился, облизал губы. — Просто тут к вам…       — Линн, — подсказал я негромко.       — Э… пришел Линн, — повторил он и после короткой паузы опять поморщился, взглянув на меня, будто сверяясь с чем-то. — Ну… да, похож вроде бы.       Я нахмурился. «Похож?» На кого, блять, похож. Я, сука, не удивился бы, если старикан спросил что-то вроде: «Там стоит недоразвитая шелупонь с видом, будто жизнь хорошенько отымела во все щели?» Ну, в целом, тогда да. Ориентировка была бы безошибочной, нахуй.       — Передам. Да, до свидания, — паренек сбросил вызов, а у меня, кажется, ладони вспотели. Он попытался улыбнуться опять, но было видно, что нервничает. — Начальник попросил пройти вас в подсобное помещение. Он скоро подойдет.       Я медленно выдохнул. Сходу не послал — уже хорошо.       — А че по настроению у лысого?       Он опустил большие глазища, будто проклинал себя за сказанное, но от волнения все же не сдержался и выпалил:       — Мне кажется, меня уволят сегодня, — видать, совсем зеленый еще, недавно устроился.       Я не выдержал и хмыкнул.       — Раз говорит так, значит в хорошем настроении. Не парься.       Седрик-то скверный сам по себе, мог и затрещину дать, но это обычно значило, что ему не похуй. Я часто ловил, зато быстрее доходило, чем на словах. Так что ответу парня не шибко удивился, понимал, что не уволят. Подсобка встретила полумраком. Я позволил себе чуть расслабить плечи и осмотреться. За месяц успели многое поменять. Сиропы теперь стояли в другом углу — такая мелочь, а ковырнула нехило. Сам не знал почему. У стены появился холодос. Охуеть. Новый прям. Серый, гладкий, еще не успевший насобирать рабочей прелести — пыли, отпечатков пальцев и прочей дряни. Рядом приколотили какие-то полки, шкаф и даже диванчик, на который я сперва не обратил внимания. Ебать просто. Видать, дела и правда шли неплохо, раз такие обновки подвезли. Я зыркнул на стену, где обычно вешал форму. Моей не было. Фартука тоже. Вообще ничего моего не было, никакой мелочевки, подтверждающий работу здесь.       «Ну, а как еще. Незаменимых нет. Хоть и неприятно. Ага. Очень прям».       Хотел было подойти к шкафчику и заглянуть внутрь, потому что любопытство взяло вверх, как вдруг открылась дверь. Седрик предстал во всей красе, с недовольным лицом, лысой башкой и тяжелой, грузной поступью. Он испепелил меня глазами и бросил сухо:       — Явился.       Я невольно потупил взгляд. Лучше бы наорал или послал. Неловко аж стало. Ага. Стыд-то я жрал еще у двери, а тут чет как-то смешалось все. Дерн небрежно стянул шарф, бросил его на край коробки, скользнул по мне взглядом еще раз и произнес, скривив губы:       — Пахнет от тебя, конечно, будь здоров. По больничкам шарахался, небось?       Он снял кожаный козырек, прошел к диванчику и вальяжно на него уселся. Лицо строгое было — точно объяснений выжидал. Я шагнул ближе, ощущая, как под ребрами все слиплось в один комок. Врать хотелось уже меньше, чем пять минут назад. Но иначе никак.       — Короче, я это, — начал тихо довольно, но старался, чтоб голос имел хоть какую-то твердость. — После того махача в такую херню влетел, что пришлось залечь на дно. Прижали, в общем. Мобилку рубанул, чтоб не доебались. Сюда не совался, потому что свой мусор тащить не хотелось.       Жалковато звучало. Я не спорил. С таким трудом извергал из себя это дерьмо и кривился от того, что нес полную хуйню. Полуправда, склеенная на коленке и обмазанная страхом. Одно дело — пиздеть левым типам, которым на тебя плевать. Другое — ему. Начальнику. Пускай и бывшему, наверное. Школотой себя ощущал, который без домашки завалился. Только вот тому максимум двойку уебут, а мне могли и по ебалу, если посчитают нужным. Даже в глаза смотреть не хотелось.       Седрик молчал. Затянулся сигаретой, выпустил дым в сторону, не сводя с меня взгляда, и после короткой паузы вдруг спросил:       — А я тебе на кой хер, если не на подобные случаи?       Я снова вылупился в пол. Блять. Ну. Этого вопроса я вообще не ждал. Рассчитывал на «пошел нахуй», «ну и хуета», «свободен», к ругани, к чистой злости, к презрению в конце концов. Простой вопрос, а на деле так переебал изнутри, что на секунду даже вдохнуть не смог. Раньше бы пришел. Когда помладше был, когда еще не строил из себя дохуя самостоятельного, тогда бы точно пришел. Прискакал. С долгами, с дракой, с разбитым ебалом, любой проблемой, которую сам не вытяну. Седрик не отказал бы. Пизданул — да, отчитал — бесспорно, обозвал бы чем-нибудь оригинальным, но не бросил на произвол судьбы. Я знал это очень хорошо. Теперь стоял напротив и откровенно пиздел, а он одним вопросом ткнул меня в самое нутро. Напомнил, кем я являлся на самом деле — еблан, который всю свою жалкую жизнь ищет хоть какую-то опору. У любого, кто хоть как-то проявит толику участия. Параша ебаная. Ненавидел ее в себе, презирал всеми фибрами души, и каждый раз позорно сдавался этой слабости.       — Я типа… это… не хотел подставлять. Сам же должен уметь разгребать.       Седрик усмехнулся и стряхнул пепел в пепельницу.       — Благородный какой.       Я глотнул воздуха, силясь выдержать тяжелый взгляд напротив. Меня начинало мутить от себя, от этой комнаты, от всей ситуации. От того, что я не сбежал от Вейла раньше. Даже если не мог.       — И кто ж тебя так прижал?       Я промямлил что-то нечленораздельное:       — Да разные всякие. Мутные типы. Не лезьте. Чем меньше знаете, тем…       — Тем лучше, — закончил он за меня.       Я тупо кивнул, язык присох к небу, а Седрик вдруг медленно поднялся и скривился так, что я невольно отметил — поясница опять тянула. Старик частенько злился на собственное тело, которое называл уже неликвидом. Он прошел к шкафу у стены и, чет копошась, ненароком бросил:       — Дружок твой белобрысый тоже тебя искал. Даже его кинуть умудрился?       Да. Даже его. Живот болезненно скрутило, то ли от вспыхнувших нервов, то ли от того, с каким тоном это было сказано. Очередная, нахуй, строчка в послужном списке: пропал, соврал, подставил, а теперь еще и кореша кинул. Седрик положил на стол предо мной толстый конверт. Я моргнул и уставился на него. Ебучие конверты. Но этот был точно не с квитанциями.       — Это че? — спросил я, изо всех сил стараясь держать на лице хоть какую-то маску.       — Загляни.       Я не шелохнулся.       — Давай-давай.       Потянулся к бумаге. Он был уже вскрыт, осталось только нервно раздвинуть белые края и вытаращиться на жирную стопку купюр. Нихуево жирную. Может, моя зпшка за последние годы, если не больше.       — Интересно, во что же ты вляпался, Линн?       Я сглотнул.       — Это че, блять…       Пальцы похолодели, сердце замерло и перестало гонять кровь. Седрик оперся бедром о край стола и сцепил руки на груди, по-прежнему таращась на меня.       — Приходил мужчина, — начал он. — Нет, не мент, не браток районный и даже не коллекторы дешевые. Другой калибр. Немногословный. Положил это чудо на стол и сказал: «За пацана компенсация».       Я вскинул бошку. Компенсация? Как в лицо харкнули.       — Че? — переспросил я, хотя прекрасно всё услышал.       — Сказал, что темка закрыта. Рабочие моменты урегулированы. И чтоб не задавал лишних вопросов.       «Бля».       «Не».       Не могли же они на серьезке вломиться и сюда? Испоганить и продавить под себя даже эту часть моей жизни? Не могли же, уебки?       — И вы взяли? — в голосе зазвучали детские, обиженные нотки.       Седрик прошел к диванчику, но садиться не спешил.       — А че, не надо было?       Меня так перекосило, что я опустил ладони на стол с громким звуком, навис над ним и процедил тише:       — Не надо было меня продавать.       Седрик вообще не отреагировал на мой выкидон, даже бровью не повел.       — Я тебя не продавал, — он замолчал на мгновение и задумчиво пригладил усы. — Просто допер, что ты отныне не моя проблема.       Че, нахуй. Какая, блять… что. Даже не «свой»? Не «пацан»? Не чел, за которого в этот раз имело смысл вписываться? Нет? Проблема — вот что. Мне вдруг захотелось выдрать из себя мерзкое, склизкое нечто, что ныло от отвращения ко всему происходящему.       — Заебись.       Не, я когда пер сюда, не рассчитывал, что меня восстановят или вообще хоть как-то отметят существование. Сам бы не смог остаться работать — палево и опасно. Но я просто хотел показать, что мне не похуй. Что помню всё, что старик сделал. Что… благодарен, что ли. По итогу ощущал, будто об меня тупо вытерли руки. А потом и ноги.       — Ты столько времени где-то шлялся, — произнес Седрик. — Съебался без предупреждения и звонка. Теперь приперся и затираешь про какой-то хвост, в то время как ко мне заваливаются подобные типы и говорят, что закрывают по тебе вопросы. Что я, по-твоему, должен был делать, а?       Я не ответил. Ответ был только один: послать того ублюдка нахуй. Но уверенности в том, что я сам бы так сделал, окажись на его месте, не было.       — Каждый крутится, как может, — сухо констатировал Седрик. — У меня мозгов и опыта хватает, чтоб понять, что подобным людям не отказывают.       Я стиснул пальцами край стола.       — Вы могли…       — Мог, — согласился он холодно. — И оказался бы потом где-нибудь закатанным в асфальт или расчлененным в канаве за городом.       Я отпрянул от стола, как ужаленный. Блять. Как же я ненавидел его в ту секунду, и как же, сука, понимал. Он не преувеличивал. Такова была реальность — суровая, взрослая, уебская реальность, в которой никто не обязан подыхать за левого пацана.       — Как выглядел тот тип?       Седрик пожал плечами.       — Не припомню уж. Темные волосы. Костюм тоже черный, — он опять коснулся усов. — Глаза с каким-то нездоровым блеском. Зеленые, что ли.       «Элвин».       «Сука».       «Ебливый грызун».       Выходит, деньги сюда занесли еще до моего побега. До всей этой… херни. Вейлу мало было плевать на слова не лезть в мою жизнь, он еще и шавку свою бешеную решил спустить. И этот конченный припер сюда, уничтожая очередную опору под ногами. Мрази. Уебки. Я ощущал всепоглощающую ненависть к этим двум выродкам. Озлобленный Альфа и его ебнутый Подсосник. Когда ж они вымрут, нахуй.       А потом я понял, что все это время пятился. Шаг. Еще. Еще. Седрик маячил впереди, он не толкал, не давил, но мне почему-то казалось, что он медленно куда-то ведёт. Куда? Я обернулся. Черный ход. Дверь, которая уже уперлась мне в спину. Я машинально вцепился в косяк, потому что тело стало подводить, искореженное злостью и унижением. Седрик открыл дверь — мне в спину ударил резкий порыв ветра. Он протянул коробку, которую я также на автомате подхватил. Внутри валялась моя форма. Помятая вся — вечно забывал выгладить ее как следует, за что получал от лысого оплеухи. А теперь что? Даже выговора не будет. Ничего не будет. Я стиснул зубы и поднял на него глаза.       — Не надо на меня так смотреть, — отрезал он.       Его голос вообще не изменился, ни капли злости, ни раздражения или сожаления. Строгий, холодный и не терпящий возражений.       — Ничего личного, — продолжил он, кивнув на коробку. — Просто жизнь.       Я осознавал, что Седрик был в чем-то прав. Ну вот так бывает. Да. Всё продается и покупается. Но, блять, тупая, позорная, человеческая дрянь, сидящая где-то в недрах, хотела верить, что хотя б здесь меня не обменяют так быстро. Хотелось верить, что был ему не совсем пустым местом, не просто парой рук на смене. Хотел. Ага. Я открыл было рот, чтоб ответить хоть что-то, как ветер ударил сбоку по лицу. Что я вообще мог сказать? Что должен был?       — Пшёл вон, Линн.       Дверь захлопнулась. Попрощались, нахуй. Объяснился, называется. Я еще секунду таращился на пошкрябанное дерево — че ждал, непонятно. Казалось, что сейчас она распахнется обратно, Седрик цокнет языком, вырвет у меня из рук коробку и скажет, что я прошел его дебильную проверку. Но дверь так и не открылась. Только где-то там, за стенами, мне вдруг почудились удаляющиеся шаги начальника, подобные остаточному звону после удара по башке. С каждым фантомным шагом я все сильнее стискивал коробку в руках, пока картон не стал проминаться под пальцами. Сука. Я резко замахнулся, из горла вырвался непонятный полурык-полустон, сорванный такой, что меня самого передернуло. Коробка со всей дури влетела в мусорный бак, с грохотом ударяясь о железное дно.       — Блять.       Чертов Вейл. Уебок. Сразу возникла весьма неплохая мысль, лишенная всякой моральщины. Надо было выстрелить. Элвину повыше, где обычно у людей имелось сердце, а Вейлу — в лоб. И без всяких тупых разговоров. Без этой ебанутой судорожной беготни по городу, где я впопыхах пытался что-то собрать по кускам. Тогда бы всё закончилось. Тогда…       «Ничего, блять, не поменялось бы!»       Может, стало бы хуже, хуй знает, хотя куда уж там. Кофейня не была мне домом, но местечком какой-никакой стабильной рутины, въевшейся в полжизни — сполна. И весьма сложно соскребать с душонки факт, что мужик, который когда-то ебать вписался за меня, теперь… тупо продал, плюя на какое-никакое соглашение. Так быстро закрыть глаза на всё, что было. Это... уебищно. Для меня в первую очередь — я всё еще не рассчитался, даже если старик считал иначе. Пиздец. Всё разваливалось, куда ни глянь.       «Нет».       «Не всё».       «Дрейк».       Меня так переебало за секунду, будто кол вонзили в ребра и провернули несколько раз, раздрабливая их в ледяную от ужаса труху.       «Если Вейл добрался до Седрика… Что мешало ему доебаться и до него?»       Перед глазами замелькал Элвин со звериным оскалом, с его извечной, мерзкой сытостью в глазах от очередной поломанной жизни.       «Что если он уже добрался до него? Еще когда я торчал у них. Что, если я жил все это время, не подозревая ни о чем. Что, если бурундук прижал, сломал, черт знает, что еще сделал?…»       «Нет».       «Нет, нахуй».       Я сорвался с места, едва не запутавшись в собственных ногах на первом же шаге. Выскочил из подворотни на открытую улицу, уже вообще не парясь ни о камерах, ни о запахе, ни о сраных оборотнях. Похуй вообще на все. Нужно к нему, нужно успеть проверить. Увидеть, нахуй. Коснуться. Убедиться, что жив. Я несся со всей дури, на которую только хватало сил, игнорируя боль в легких, ногах и боку. Воздух нещадно резал глотяру, вспаривал легкие холодом и заставлял давиться, когда все кругом начинало расплываться по краям. Прохожие мелькали серыми силуэтами, несколько раз я умудрился задеть кого-то плечом, кто-то кричал мне вслед, но я не замедлился, не обернулся. Нельзя. Каждая секунда на счету, подобно последней спичке в промокшем коробе — если промедлю — тепла мне не видать.       Я же, еблана кусок, откуда-то взял, что Вейл человек слова. Он вообще не человек, сука. Зверье. Отвратительное, опасное и пиздец какое страшное. С чего я вообще решил, что моя просьба будет услышана? А? С чего? Он всегда срать хотел на меня — должен был догадаться об этом еще тогда, в кофейне, когда он типа спокойно схавал мой отказ. Потом, когда завалился в квартиру и бесцеремонно утащил. Потом, когда запер в своем ебучем доме и придумывал этому всякие нелепые оправдания.       «Он точно не упустит шанса воздействовать на меня через Дрейка. Не упустит возможность найти управу, блядский рычаг, чтоб прижать, заткнуть и сделать так, чтоб я больше не смел рыпаться».       Я с трудом вписался в очередной поворот, подошва заскользила по сырому камню и меня дернуло в сторону. Под лопатками закололо сотнями игл, отдаваясь в челюху. Я стал дышать рвано, сквозь зубы, едва не рыча, но не остановился. Дрейк жил в райончике с одноэтажными домами, тихом и достаточном культурном, если судить по моим ебеням. Перебрался он туда с Лиз, когда поступил в шарагу. Блять. Наверное, на бусе было бы быстрее. Наверное, сука. Но мне так стремно было тратить время на ебливые остановки и прочую муть, что я втопил газу на двоих, как в бреду. Яркие улицы наконец стали меняться, многоэтажки редели и растворились, уступая место частным домикам. Ухоженные лужайки, аккуратные дорожки и белые заборчики. Не виллы, конечно, как у проклятого Вейла, но и не засранные коробки. В конце улички я высмотрел нужный домик, неприметный весь, обделанный белым виниловым сайдингом, окруженный невысоким забором и калиткой. Свет не горел ни в одном окне. Ля.       «Может ушел. Может на работе…» — попытался унять нервяк. — «Да кто вообще днем свет врубает, еблан».       Но чем ближе я подходил, тем тревожнее становилось. Улица утопала в тишине, которую изредка прерывали срывающиеся с могучих кленов пестрые листья, медленно и равнодушно сбивающиеся в добротную кучку под стволами. Где-то под кустами собирался туман, он окутывал яркие осенние украшения на крыльцах соседних домов — злобные тыквы, трухлявые скелеты и глянцевые летучие мыши. Я опустил руку на калитку, дернул вниз — не поддалась. Еще. Закрыта. Бля. Не. Нет же. Страх опять решил напомнить о себе, ток в этот раз я ссался не за свою сраку. Вот вообще не за себя. Дрейк мог не продаться. Мог послать. Мог и вьебать, че греха таить. Он мог, сука, сделать все что угодно. Если к нему лезет какая-то мразь, то уже глубоко плевать на дальнейшие последствия.       Я обошел дом, попытался заглянуть в окна — нихуя не было видно, лишь темнота, отражение уже пасмурного неба и мои больные, дерганые движения. Дорожка к дому выглядела так, будто по ней действительно давно не ходили, по крайней мере с тех пор, как стали сыпаться листья. Я схватился за собственное запястье и стал высчитывать пульс.       Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.       Где Дрейк?!       Я еще раз дернул калитку, прям сильно — не, только тихо лязгнула. Реально заперта, не заела.       «Если упыри с ним что-то сделали, я своими руками прикончу Вейла. Вернусь в этот пиздапротивный особняк и четвертую каждого блохастого недоноска, нахуй».       Я начал нервно наворачивать круг у забора. Шаг. Один. Второй. Обратно. Мысли в стрессе не давали нормальных решений — только бились друг о друга, рассыпаясь на мелкие осколки панических эпизодов. Мотало конкретно так, похлеще летнего урагана.       «Где он мог быть?»       «Где зависал?»       Я дернулся в одну сторону. В другую. Вцепился руками в голову и сжал челюсти так сильно, что заскрипело в висках.       «Хата».       «Квартира».       «Бля. Рял. Та, что от мамки-алкашки досталась».       Я не знал наверняка, он давно там не зависал, но стоило проверить. Уж в моем-то случае — просто необходимо. Так что рванул к ближайшей остановке. Та, естественно, оказалась пустой, кругом и людей толком не было. Ноги еле держали — еще парочка таких забегов, и вообще откинусь к хуям собачьим. Пиздец. Все труды Дороти насмарку. От мыслей о ней я отчего-то сильнее вцепился в рукав куртки. Сука. И так засрал себя уже с ног до головы, нечего новые причины самобичевания искать. Пошарился по карманам, достал сигу и жигу, наспех затягиваясь, чтоб унять немного тремор. Подержал дымок и выпустил себе под свитер, дабы ткань насквозь провоняла никотином.       Через какое-то время подтянулся автобус. Этот, правда, уже с челиками был, видать, по краям города собирал народ. Ну пох. Залез внутрь, проехался локтем по чужому плечу, кто-то недовольно буркнул, но я не особо обратил внимание. Свободных мест не было. Ну база, блять. Вцепился в поручень, пытаясь не думать ни о чем, кроме цифр. Подъезд. Этаж. Квартира. Десятая. Или?.. Не. Потом. Ща доехать надо. Побыстрее бы. Грудак все еще ходил ходуном, а пустой дом другана то и дело плясал перед глазами. Я стиснул поручень сильнее. Надо, блять, просто успеть. Автобус медленно дернулся с места, и меня повело вместе с ним.       Люди кругом были самыми обычными — безликими, сонными и неинтересными. Кто-то дрых, привалившись к окну, кто-то залипал в телефон, кто-то в наушниках, а кто-то вообще под губу закидывал — заебись денек проходил, как погляжу. Мир оставался таким обыденным и нормальным, а меня шатало, как прокаженного. И это бесило. Неимоверно прям.       «Когда-нибудь заживу спокойно, сука».       Я не сразу осознал, что кто-то коснулся моей руки. Легко довольно, невесомо даже, но коротнуло так, будто вновь схватили за запястье. Я поднял глаза и вытаращился на рядом стоящую девушку. Молодая, светлые прямые волосы, голубое платье под пальто, бледное, мягкое лицо и уставшие глаза. Опустил взгляд ниже и о, блять, живот. Заметный, круглый — не спрячешь. Она тоже держалась за поручень, чуть выше моей руки, и, заметив, как я вскинулся, виновато улыбнулась.       — Простите, — тихо произнесла она. — Я вас случайно задела.       Я моргнул, не сразу врубаясь, что мне вообще-то что-то сказали.       — А, — выпалил коротко и тупо кивнул. — Бывает.       Голос, правда, вышел довольно грубым, но она, впрочем, даже не дернулась, только крепче обхватила живот ладонью, неосознанно даже, скорее всего, но я почему-то обратил внимание. Автобус опять тряхнуло, девушка слегка качнулась, но удержалась, и я, сам не до конца понимая нахера, прочистил горло и сказал:       — Вам это… Если надо, могу место попросить.       Моргнула, слегка растерялась, а потом покачала головой.       — Нет, спасибо.       На этом, казалось бы, все должно было и закончиться — типа обычная вежливость, не более, но она не отвернулась и не прошла дальше в салон, а наоборот даже ближе придвинулась плечом. Я тут же напрягся. Чет многовато уже было в этом дне типов, которым от меня что-то приторчало, да и не было того состояния, терпящего чужое внимание. Все, чего хотел — чтоб автобус катил быстрее, а улицы стали короче. Девушка, кажись, заметила мою нервозность и быстро опустила глаза. Ее губы слегка приоткрылись, когда она тихо произнесла:       — Я не специально вас беспокою. Просто… Я просто сама сначала не поняла.       — Че? — сухо уточнил я.       — Он у меня весь день беспокойный, прям с самого утра. То затихал, то начинал так толкаться, будто ему места мало. Я уже перепугалась, может, снова к врачу надо ехать, а потом прошла мимо вас и… — замялась, наверное, сама понимала, до чего же странно это звучит. — И он вдруг успокоился.       Я нахмурился, поджав губы, на что она поспешила оправдаться:       — Не в том смысле, что… Не знаю, как объяснить. Просто рядом с вами он почему-то перестал метаться.       Внутри неприятно екнуло.       «Вот те и мази, блять. То ли опять обгадиться, то ли это изначально было бесполезно».       Автобус опять качнуло, кто-то у входа зашуршал пакетами, за окном поползли гаражи, какие-то старые пятиэтажки и серое небо с парящими на ветру оранжевыми листьями. В бошку полезли две несовместимые вещи — Дрейк и то, что она сказала: «Он успокоился рядом с вами». Какое, нахуй, спокойно. Меня самого трясло так, что будь здоров. Прям орать хотелось. Я опять глянул на ее живот, смутился своих действий и отвел взгляд.       — Мож совпадение, — буркнул невнятно.       Она покачала головой.       — Не знаю. Может быть. Но мне рядом с вами тоже… не так страшно.       А вот это уже нехило так подбило. Я был не готов. Я не знал, что ответить. Я не… По салону кто-то прошел к выходу, задел меня локтем, пробормотав что-то себе под нос.       — Вы другой, да? — осторожно спросила девушка.       Я передернул плечом.       — К сожалению.       На этот раз она не одарила меня улыбкой, а наоборот стушевалась, словно поняла, что лезет не туда.       — Простите. Я просто… Очень волнуюсь. Наверное, из-за этого и цепляюсь за всякие странности, — в ее голосе сквозило столько тихой, изношенной усталости, что как-то отреагировать негативно не получилось. Да и не хотел, если честно. Волнение… Да, я знал этот горький вкус. Когда стараешься держаться молодцом, а внутри все режется и не отпускает. Я вдруг скосил на нее более внимательный взгляд. Синяки под глазами, прилизанные волосы и неизменная поза — рука, что почти неосознанно поглаживала живот по кругу.       — Скоро?       Она кивнула.       — Прям совсем. И я… — коротко усмехнулась, опять виновато и стыдливо. — Я, наверное, уже всех достала этим страхом. То кажется, что рано, то поздно. Вдруг пойдет что-то не так. А он все чувствует и тоже нервничает.       Я помолчал, потом слегонца развернулся к ней и заговорил уже спокойнее, без привычной резкости:       — Сядьте, а? — и указал на ближайшее место, где женщина уже начинала собираться к выходу. — Вам на серьезке лучше присесть.       Хотела отказаться — по лицу видел. От сраной вежливости, если не иначе. Но я задержал взгляд, и она, колеблясь, все-таки опустилась на сиденье. Как только заняла место, водила, видать, опять решил почесать свои яйца, вместо того, чтоб нормально, сука, держать руль, и мне пришлось ухватиться второй рукой за поручень, дабы не нависнуть над девушкой. Она оглядела меня снизу вверх и уже без прежней неловкости, весьма удивленно шепнула:       — Сейчас прям тихо. Совсем.       — Ну и отлично, — ответил я. — Пусть так сидит.       На деле же мне оч хотелось отмахнуться, потому что, сука, как же это все было странно. И непонятно. Одни рядом со мной хотели схватить, вторые вломить, третьи купить или продать, а она говорит, что ей… легче?       «Что же я, блять, такое?»       «Что я делаю со всей этой херней, кроме того, что бегаю, прячусь и пытаюсь не сдохнуть?»       — Вы его успокаиваете.       — Вряд ли.       — А мне кажется, да, — возразила тихо. — Вот вы говорите со мной, и мне тоже легче становится.       Я отвернулся к окну. Не знал, куда глаза девать. И себя тоже.       «С каких пор от меня кому-то легче? Еще говорит так, будто я сделал что-то хорошее, просто не послав ее и не бросив в тревоге».       — Отец помогает? — спросил, чтоб сбить тему, и с опозданием допер, что ну… А вдруг не стоило.       Она посмотрела на свои колени и слегка стиснула ткань платья в руке.       — Не дожил, — замолчала на короткое мгновение и тяжело вздохнула. — Два месяца до родов не дотянул.       Я поморщился, пытаясь зацепиться за что-то мелькающее за стеклом.       — Заболел, — продолжила она. — Военным был. Врачи сказали, вирус какой-то тяжелый. Очень быстро все… Я даже попрощаться толком не успела. И потом, — сглотнула. — Потом мне даже не дали его увидеть. Нельзя, сказали. И похороны были… такие. Без него…       Вот те на, блин. Ни увидеть, ни похоронить.       — Вы справитесь, — произнес я куда-то в окно.       Она вновь взглянула на меня, а я продолжил:       — Раз малой уже сейчас так цепляется за жизнь, что вас изводит, — я кивнул на живот. — Значит очень хочет к нам. Это должно… обнадеживать.       Ее глаза немного заблестели, и я тут же пожалел, что вообще полез со своими словами.       — Спасибо, — ответила на грани шепота. — Глупо, конечно, но мне было нужно это услышать.       Стало прям совсем неловко. Я переставил руку на поручне ближе к лицу, чтоб прикрыть часть локтем.       «За что спасибо то? За две корявые фразы?..»       Автобус начал тормозить — моя остановка. Я мельком глянул на девушку:       — Пусть легко пройдет.       — Спасибо. С праздником, — было мне ответом, но я уже спустился по ступенькам и спрыгнул на остановку. Ветер укусил за скулы, взъерошил волосы и понесся вслед за уезжающим автобусом, а я вновь сорвался на бег в сторону старенькой многоэтажки. Она была на два этажа выше моей, и на фоне сумеречного неба постепенно превращалась в сплошную чернильную глыбу. День коварно подходил к концу, но в целом я так и представлял свое возвращение — не расслабончик, очевидно, но и забегов бы чуть поменьше. Поспокойнее. Хотя, со всеми угрозами предводителя ебланов, могло бы быть гораздо хуже. Везло, скорее всего. Ага.       Затормозил у первого подъезда и спешно огляделся — хвоста не было, но после той девушки паранойя будто бы чуть усилилась, потому что… Ну бля, она же не сказала прямо, что сама унюхала меня, как все типочки до нее. Может, ребенок реально способен был почувствовать всё сильнее, хрен знает. Дети вообще всегда казались мне какими-то не от мира сего. Частенько замечали то, что взрослые уже разучились, я их поэтому и обходил по возможности. Не знал, как контактировать, боялся ляпнуть что-то не то, да и не тот человек вовсе, с которым детям вообще стоит общаться.       «Блять, и че… Какой подъезд-то? Друг, называется», — конечно я сомневался в своих воспоминаниях, но знал, что рядом с нужным какая-то бабка развела крохотный огород, огороженный деревянным заборчиком прям у дорожки. — «Нашел».       Домофон не работал, был разбит — раньше, конечно, удивляло это, типа понятное дело — разьебать где-нибудь у меня в говнорайоне, а тут в целом норм челы ошивались. Короче, сейчас на руку сыграло. Вошел и заторможенно стал подниматься, прокручивая в голове номер квартиры. С каждым пройденным пролетом руки отчего-то начинало потряхивать сильнее.       «А если ошибся?»       «А если…»       «Двадцать три», — отчетливо переебало числом, и я тут же бросился искать именно его. Память не подвела. Наверное. Черная, тяжеленная дверь, помнится, мы эту херабору вместе устанавливали. Да уж. То ещё веселье было. Полдня матерились, полвечера хаха ловили, а потом шлифанули все это добро лапшичкой, сидя среди инструментов и пыли. Хорошее время было, аж дышать чаще начал от воспоминаний. Я стряхнул тремор, поднял руку и нажал на звонок. Тишина. Ни шагов за дверью, ни какого-то левого движения, ни шороха. Кадык беспокойно дернулся, а по ногам медленно пополз холодок. Нажал еще раз. Ничего. Я растерянно отступил на шаг.       «Бля».       «Не».       «Да ну не».       «Так не может быть».       Новая волна паники захлестнула с такой силы, что пришлось вцепиться в собственную грудь, оттянуть куртку и свитер, чтоб хоть как-то протолкнуть воздух в глотку. Сука. Неужто я так проебался. Нужно было сразу мчать к нему, не ебаться с тупой заброшкой и хатой. Сюда — к Дрейку — к единственному близкому человеку.       «Сука. Разъебать бы себе ебало о че-нить тяжелое».       «Вейл».       «Мразота ебанная».       «Где мой друг?»       Мысли внезапно оборвал тяжелый металлический скрежет замка. Я пошатнулся, вздрогнул и резко поднял голову.       Дрейк. О, господи. Мой Дрейк.       Только совсем не тот, каким я помнил его еще месяц назад. Растянутая майка, короткие шорты, небрежная темная щетина, впалые щеки и синяки под покрасневшими глазами. Спина была сгорбленна сильнее обычного, словно он за это время не только недосыпал, а таскал еще, блять, сраные монолитные плиты. Взгляд тусклый, выжженный в ноль. Даже не пустой. Я не знал, что сказать. Вообще не представлял, что стоило говорить. «Привет», «Прости», «Живой» — всё казалось абсурдным и тупым, лишенным всякого смысла. Дрейк окинул меня долгим взглядом, чересчур медленно проходясь с головы до ног, и мне вдруг показалось, что он будто бы пытался убедиться, а я ли вообще стоял у него на пороге. Потом качнул головой в сторону своего коридора и хрипло приказал:       — Зашел.       Я спорить не стал, опустил бошку и быстро протиснулся внутрь. За спиной сразу щелкнул замок — звук резанул по нервам нехорошими воспоминаниями, оглушив на мгновение, и я едва не дернулся в очередном ебучем стрессовом припадке. В прихожей пахло пылью, черным чаем и застоявшейся жизнью, в которой было давно не до генеральной уборки. Я ухватился ладонью за стену — хотел было нагнуться, снять обувь, дабы чем-то занять руки, но понял, что, наверное, для начала стоит объясниться, пока не навернулось всё в сраную бездну. Пока он не передумал вообще слушать. Я только начал поворачиваться к нему, как в лицо прилетел нехилый удар кулаком, самыми костяшками, настолько неожиданный и тяжелый, что я не успел ни уклониться, ни хотя бы нормально напрячься. Меня оттолкнуло к стене, висок больно проехался о косяк, нос сразу же рассыпался десятками острых осколков, а по щеке заструилось болезненное жгучее пламя. Ноги подломились, и я съехал на корты, инстинктивно сжимаясь в непонятный жалкий комок. Ладонью тут же прикрыл лицо — из носа хлынуло горячим и густым, кровь моментально потекла меж пальцев на губы и подбородок. Дрейк навис сверху, кажись, придавливая. Его силуэт загородил небольшую лампу на потолке, отбрасывая тень на всю тушку разом.       — Может, тебе еще раз въебать? — процедил он предельно тихо — это говорило лишь о том, что проебался я по-крупному. — Мозги на место вправить?       Я сжался сильнее и выставил вторую ладонь немного вверх — отбиваться смысла не было, получил-то всё равно за дело, а вот хотя б прикрыться, отсрочить следующий удар — вполне себе.       — Ща… Дрейк… Я… — попытался выдавить сквозь кровь и шум в голове. — Я всё объясню…       Он не услышал, кажется. Или вовсе было поздно объяснять.       — Знаешь, как мотало? — процедил он, по-прежнему сдавленным голосом. — Что я ощущал, когда завалился к тебе на хату, а вместо тебя там только ебаный телефон? И то разобранный. Что никто на районах тебя не видел? Что даже гандон Седрик не знал, где ты пропадаешь? Ты, блять, вообще осознаешь, че исполняешь?       Блять. Я-то мог представить. Ну правда мог. Именно поэтому было еще паршивее, сука. Кровь уже залила пальцы и стала капать на линолеум, а я всё ссался бошку поднять, потому что теперь вообще не был уверен, имел ли право смотреть на него как раньше.       — Прост… проблемы навалились, — глухо промямлил я уже в рукав, в который раз кривясь от несуразности слов. — Сам ахуел, типа… Боялся, что подставлю тебя. Поэтому так всё и вышло. Хотел… Хотел, типа, решить всё, как умею. Вот…       А затошнило-то как от собственного лицемерия — я и сейчас не был уверен, не притащил ли к нему чего заразного. У меня не было ебанных гарантий, что за мной не шли, что Вейл еще не знал, где я, что своей паникой не обосрался где-то в пролетах и не засветился перед его оборотнями. Я, сука, несся сюда, плюя на безопасность Дрейка, потому что тупо испугался. Испугался, что его уже сломали. А по факту сделал всё то, за что сейчас пытался пояснить.       — Проблемы? — Дрейк перестал нависать так близко, отступив на шаг. — Подстава? — и медленно провел ладонью по лицу. Я видел, как его буквально заебало всё это дерьмище, видел по тому, насколько сильно он жмурился, когда моргал, как проступали вены на шее, как, в конце концов, ходила его челюсть. — Всё это время… — начал он и осекся, будто ему ебать больно стало от перспективы, что придется озвучивать дальнейшие слова вслух. И озвучивать именно мне. — С чего вообще всё началось? С чего начался наш путь?       Я уткнулся в пол, сверля его глазами. Вкус крови осел на языке соленой пленкой. Ответ был. Конечно был. Именно поэтому я не мог его выговорить — такой простой, стандартный, но почему-то показалось, что именно сейчас я не имел права говорить такие вещи. Продолжал молчать, и это, походу, сказало ему больше, чем любые мои оправдания.       — С того, что мы всегда были друг за друга, — договорил он за меня. — С того, что если одному кранты — второй рядом. С того, что могли прийти друг к другу с любым пиздецом и не думать, что кто-то осудит. Потому что поддержка — это и есть сила, Кай. Защита. Опора — всё, на чём мы с тобой существовали все эти года, — он сделал паузу, глядя с такой горечью, что я едва не зажмурился, отвернувшись. — А ты даже не счёл нужным рассказать. Не дал мне права быть рядом. Как это, блять, понимать?       Когда меня чет выводило из себя, я мог сорваться и выкрикнуть какую-нибудь поеботу. Одну, вторую, потом обычно уходил в едкое шипение, подобно зашуганной змее, а Дрейк нет. На подобных разборках он всегда сохранял спокойствие, и это по мне хлестало сильнее криков. Бил наотмашь, изворачивал сутью и хоронил голой правдой. Я всё сидел на полу, сжавшись, как побитая шавка, и осознавал, что сам довел друга до такого состояния, до таких глаз и этого хриплого, выгоревшего голоса. Не поднялся, даже когда он просто развернулся и ушел в другую комнату, больше не говоря ничего. Шмыгнул носом и тут же поморщился от боли в переносице. Кровь всё ещё шла, уже не так сильно, конечно, но по-прежнему неприятно. Я опять прижал к лицу рукав, стиснув ткань сильнее, и продолжил пялить в пол, на темные капли у ботинок. Некоторые растеклись в кривые непонятные формы — те, что были самыми большими.       «Моего дома больше нет».       «Седрик продал».       «А теперь Дрейк…»       Хлоп.       Что-то шлепнулось о мою ногу. Я вздрогнул и уставился на упаковку сухих салфеток, которую он небрежно кинул мне, а после молча ушел обратно. Я подцепил пальцами мятую упаковку, вытащил пару штук и наспех заткнул ими ноздри, судорожно выдыхая сквозь зубы. Скула всё ещё пульсировала, но не более — пройдёт через пару минут. Подумал, что надо бы прибраться за собой — взял ещё салфетку и вытер кровь с пола. Несколько капель успело уже подсохнуть и въесться мелкими мазками. Зло сплюнул, размочил слюной один след, второй, и протер сильнее.       — Мя-я-я.       Где-то сбоку раздалось громкое мяуканье, я повернул бошку и встретился с черно-белой кошкой, стоящей в проходе и вовсю таращившейся на меня. Большущие глазенки, пятнистая морда, та же наглая, слегка кривоватая посадка головы.       — Чепуха, — протянул я с легким облегчением. — Салют.       Протянул к ней руку, на что она сразу же шагнула ближе, тыкаясь лбом в пальцы. Дала почесать себя за ушком и почти сразу заурчала, начиная тереться о моё бедро. Помнил, как Дрейк нашёл её совсем мелкой в гараже, который мы вскрыли. За шиной, в углу, всю в грязи, с глазами больше самой головы. Такая ржачно пучеглазая была, что я тогда не удержался от очередной херни, вылетевшей в шутку. Уже даже не помнил, че отчебучил. Ничего ценного мы не унесли в тот день, зато он вынес оттуда любимое чудовище. Конечно, я зависть словил, потому что сам забрать её не мог, а хотел бы. Не чёрный кот, конечно, как в моих мечтах, но хоть кто-то живой в квартирке. Тогда решили, что кошка будет у Дрейка, а я так… в гости приходить. Чепухой прозвали, потому что двинутой оказалась на всю катушку. Мелкое, злобное, вечно шипящее существо, которое, когда слышала шуршание пакета от корма, лишь тогда превращалась в нечто адекватное. Она запрыгнула мне на спину, стала тереться мордой о волосы, и вдруг как вцепилась в них. Как давай жрать и кусать.       — Бл…ять! — я попытался отодрать ее, удерживая равновесие, по-прежнему сидя на кортах, дабы не завалиться и не придавить ненароком. — Отцепись, ненормальная!       — Чай будешь? — донеслось со стороны кухни. Голос Дрейка по-прежнему был пресный, уставший, лишенный всякого тепла, но меня хотя бы не выгоняли. Пока что.       «Судя по тому, как он себя вел, мир дегенератов не успел сюда дотянуться. Значит, не приходили?» — наконец сошкрябал с себя орущую истеричку и опустил ее на пол. Она резко переключилась на мои ноги, но я тут же поднялся и прошел на кухню, слыша, как она несется следом, стараясь подцепить когтями край носка. Дрейк стоял у плиты спиной ко мне, так что было принято решение просто усесться за стол и не нервировать его еще больше. Он достал с полки пакет корма, высыпал в миску Чепухи, и та, потеряв ко мне всякий интерес, понеслась жрать.       — Я это… — опять начал мямлить я. — Реально херню исполнил. Я ж не отнекиваюсь… просто…       — Обрыскал все районы, — перебил меня, не оборачиваясь. — Все. Каждый блядский кирпич.       Через мгновение перед моим носом стояла кружка с горячим чаем, но сам Дрейк не спешил садиться. Прошел по кухне, разминая запястья, и только тогда я, кажется, в полной мере осознал, насколько сильно его разьебало за это время. Как он осунулся, какой срач стоял вокруг — в квартире человека, который обычно хоть как-то еще следил за порядком.       — Даже мысли не было прийти? — спросил он наконец. — Ни разу?       Язык вновь стал трепать всякую ересь — не хотел то, не хотел се, и так и сяк, сбивчиво, некрасиво, и Дрейк, кажись, не выдержал — остановился, медленно оборачиваясь. В тот миг глаза его стали заметно краснее, когда он еле слышно произнес:       — Знаешь, что страшнее всех твоих плохих типов?       Я ответить толком не успел, как перед лицом мелькнула железная крышка от пива. Он положил ее на стол рядом с моей полураскрытой ладонью. Я поначалу уставился на нее, отчаянно пытаясь допереть, что к чему, а потом заметил кривую царапину, знакомую до коликов — «Пох» — моим же почерком.       В ушах тут же отразился далекий, давно забытый гул поезда, закат тогда был насыщенно оранжевого цвета, полз по бетону и согревал разбитые в кровь коленки от очередных похождений. Дрейк сидел рядом, хлестал пивас, а я не знал, куда деть руки. Батя в тот вечер по извечному расписанию хапанул дерьмеца пораньше, и приебался от острой нехватки внимания. Кароч, досталось тогда как и всегда — щедренько, от души. На губах, помню, все еще держался солоноватый вкус то ли слез, то ли крови, то ли… Я от злости чирикнул ножичком по крышке: «Пох» — как вопль самому себе. Да забей. Плевать. На него. На дом. На все. Щас уже не так херово. Дрейк тогда заглянул мне в руки и тупо хмыкнул:       — Че творишь?       Я пожал плечами, сжал крышку в кулаке и сунул ему в ладонь.       — Если сдохну раньше тебя, закинь в гробик, — проговорил тогда отрадно. — Чтоб дяде на небесах смог показать, с чем тут вообще приходилось ебаться.       Дрейк выхватил крышку, широко улыбнулся, будучи немного подшофе, и весело протянул, толкая меня в бок:       — Закину, конечно. Чтоб и на том свете знали, какой ты еблан.       Я снова оказался на кухне.       — Вот что страшнее. Таскать эту поеботу с собой и не знать, найду ли тебя вообще. Не знать, жив еще или сдох где-то за гаражами. Вот это страшнее, Кай.       Я крепче сжал кружку чая, позволяя горячим стенкам обжигать ладони — так, как я, пусть и не намеренно, но выжег из Дрейка несколько лет жизни. Повисла тяжелая тишина, спертая, как давно не проветриваемая комната. Она осела на стол, на кружки, на ложку, которой Дрейк бездумно мешал остывающий чай, на сраные, дерганые попытки зализать раны друга нелепыми оправданиями, которые тупо прикрывали мою трусость, страх и бессилие. Все это не могло стереть с его лица то, что накопилось за месяц моего отсутствия. Ни одно «прости» не отмоет назад время до точки, где мы были еще теми, кто без раздумий шел друг к другу с любой бедой. Он не поднимал на меня глаз, все смотрел в стол с мертвой, бездушной сосредоточенностью, словно там, в потертой древесине, было что-то поприятней меня. Ложка звякнула о край кружки, и я в моменте решил, что этот разговор так и удохнет недосказанным, пустым, бессмысленным, как Дрейк заговорил, по-прежнему не отрывая взгляда от стола:       — Мы продали дом.       Я, правда, не представлял, как возможно было описать весь спектр ощущений, который атаковал меня после его тихих слов. Будущее, о котором Дрейк любил время от времени поговорить, начинало осыпаться даже в моих мыслях.       — Долго думал. Много представлял, как сложится наша жизнь. В мечтах и планах мы всегда были счастливы вдвоем, — он бледно усмехнулся. — А теперь вообще не представляю, как жить дальше с этой дырой внутри.       Он повернул голову к окну. За стеклом опустился густой сумрак, и лишь отблески кухонной лампы подсвечивали его искаженное болью лицо.       — Он совсем сломал ее.       У меня в горле вдруг стало очень сухо.       — В последнее время она стала бояться даже меня. Я не понимал, что происходит, но видел, как она мечется, не может найти себе места, как шарахается от прикосновений, как с каждым днем становится все тише и дальше. Она боялась оставаться со мной в одной комнате. Боялась, когда я к ней прикасался. Боялась, когда я просто… был рядом. А я глядел на все и думал, что же, блять, я делаю не так. Потом осознал — я ломал ее сильнее. Что, может, хуже меня для нее уже никого и быть не может — не защитил, не сдержал обещания о красивой жизни, и не сумел помочь, когда все понеслось к черту.       Он прикрыл глаза и провел ладонью по лицу.       — В один день она сказала, что больше не может здесь жить. Ни в нашем доме, ни в этом городе, ни своей прежней жизнью. Я пытался что-то исправить, предлагал помощь специалистов, но она каждый раз начинала трястись сильнее только от упоминания чужих людей. Я отпустил ее. Смотреть, как она рассыпалась на части от ненависти к себе, было невыносимо. Она верила, что где-то там все еще можно собрать жизнь заново, и я, — он осекся, будто его решения до сих пор причиняли неимоверную боль. — Подумал, что, может, так и правда будет лучше для нее. Вернулся вечером, а вещи исчезли, комнаты опустели, стены перестали казаться домом. С того дня я все чаще спрашиваю себя, где не подхватил? Что должен был сделать, чтобы ей помочь?       В ответ ему опять тишина. Я вдруг предельно ясно уяснил масштаб причиненного ущерба — Дрейк, типа, не просто «обиделся», не «переживал» и не «доебывался с нихуя». Нет. Он, сука, столько времени жил в мясорубке — начиная с трагедии Элизы, где я должен был поддержать его, как подобает, где его разрывало от злости и боли, где ему самому нужна была поддержка, на все это я просто взял и… Ага. Пропал. Исчез. Дал себя забрать. Оставил одного со всем этим пиздецом, и от души навалил нового.       Я до боли прикусил щеку, во рту опять разлился вкус крови. А еще омерзительно было то, что Дрейк знал часть — самую неприятную и болящую. А я — чуть больше. И теперь искренне жалел, что вообще заговорил с Бондом. Очередной мерзкий повод к самообсеру — в руках была правда, способная окончательно дотоптать Дрейка. Хотел ли он услышать что-то? Может, ему и не нужны были слова вовсе, может, он тупо выговорился — и даже не мне, а так, мимо, в пустоту, в стену, чай и холодный вечер.       — Так и живем, — он поднялся из-за стола, набрал в стакан воды из-под крана и плеснул в свой чай.       Я, кажется, только в тот момент заметил на кухне пустые бутылки. Одна стояла у стены, вторая возле мусорного ведра, а третья и вовсе спряталась за чайником.       — Снова начал пить? — собственный голос показался скомканным, а вопрос — предельно тупым.       Дрейк не стал ни отпираться, ни посылать, ответив с мерзлым равнодушием, эхом отскочившим от сухого тона:       — А как иначе.       Он буквально рассыпался у меня на глазах — изнутри, постепенно и по мелким частям. А следом за ним съехал и я. Потянулся к его запястью, по старой памяти, по нашему немому языку, где без всяких красивых слов можно было сказать главное — я здесь, я слышу, держись. Собирался нащупать его пульс, коснуться, напомнить, что между нами не все умерло до конца… Но Дрейк убрал руку. Не позволил.       — Я устал терять дорогих мне людей.       Он не пустил. Не дал коснуться глубже. Не разрешил быть ближе. Оттолкнул. Я судорожно вдохнул, продолжая сидеть с пустой ладонью между нами, ощущая, как за весь ебучий день все, что копилось внутри от каждого пиздеца, наконец дало ощутимую трещину. Хрустнуло очень больно, настолько, что запершило в горле. Некоторые вещи невозможно вернуть одним правильным словом или прикосновением. Есть только время, которое, к сожалению, не всегда играет в нашу пользу. Чай окончательно остыл. А вместе с ним, кажется, остыло и что-то еще.