Безликий

Смотря на начало, мой дорогой друг и читатель, ты мог многое надумать, но придëтся отбросить все ваши раздумья и погрузиться в продолжение истории о музыканте и художнике. Они нашли друг в друге яркий свет, убегая от самой настоящей тьмы. Но смогли ли они удержать этот купол безопасности надолго и не погрязнуть в своих страданиях? Самое время узнать. Боль, страдания, непринятие и, наконец, смирение. Есть ли тут место для счастья? Не будем уходить в философию без конкретного примера. Проходит ровно три года после пропажи Люмьера. Куда делось счастье? Вроде только всё началось, а тут уже и такой сюрприз… Но нужно ли нам что-то такое? Если герои обречены на вечную тьму в своей жизни, да и после неё тоже, то есть ли смысл во всех мучениях? Люмьер вышел из дома и больше не вернулся. Они пробыли в счастливых отношениях всего три года. Да, кому-то может показаться, что это не шибко мало, да и малым количеством времени это не назовëшь. Но, о Боги, Гедеону было так больно… Это чувство, разрывающее сердце, намекает, что нескоро всë станет хорошо. Он только прочувствовал сполна этот вкус волшебной любви. И потерял всё мгновенно, будто кто-то пальцем щёлкнул и всё… И больше ничего нет. Страх остаться брошенным тут подоспел чуть ли не мгновенно. Только вот… монета повернулась не той стороной. Прямо как в поговорке про сторону этого сплющенного металла, верно? Что-то в этом всё-таки есть… Ох уж эта ирония! Наверное, куча страданий главного героя тут есть. Вот точно оно. С каждым разом держать в руках кисточку становится всё тяжелее. Глаза будто замылены. Хитклиф с того самого дня рисует очень много портретов Люмьера, почти каждая его работа посвящена тому самому музыканту, который бесследно исчез. Множество людей называют его одержимым с того самого момента, мол, так и так, но любовь тебя воскресила, и она же тебя погубила. Звучит так себе, только Гедеону плевать. Возможно. Если говорить откровенно, без капли лжи, то это больно. До этих отношений Хитклиф был исключительно объектом восхищения, ведь думал, что на большее просто не способен, поэтому вëл себя достаточно грубо с окружающими. Вдруг ещё признается в чувствах кто-то, а потом что прикажете делать? Лапу сосать не хочется. А тут вот он… Один из лучших женихов мира. Агрессия и желание крушить рядом с ним утихали за считанные минуты. Люмьер и правда лучший. Он не давил, не требовал чего-то большего чуть ли не сразу, что немаловажно. Да и потом тоже… За всё время их отношений каждое действие Гедеона или какое-то желание было исключительно из-за его хотелок. Без капли принуждения, если только уменьшение количества кофе в своëм рационе… Вот тут была даже не просьба, а приказом попахивает. Но Хитклиф-то думал, что должен Уолдину что-то. — Мне достаточно одного твоего существования, колючка, — хихикает Люмьер, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо любимого. — Ты играешь нечестно, — бурчит художник, но голову кладёт ближе. — Почему же? — с явным интересом спрашивает Уолдин. — Ты мне даёшь очень много и не просишь чего-то взамен.. — Ты меня любишь, разве это важно? Констатация факта в тот день была слишком явной. Люмьер знал, что говорил, и уверенность в этих словах была непоколебимой. Он знал, что Гедеон любит его, даже после резких ответов, закрывания в себе, выпадений из мира, если устал общаться с людьми. В такие моменты его просто терпеливо ждали, давали ту самую желанную возможность отдохнуть и не тревожили. Даже если слишком сильно хотелось это сделать. Музыкант никогда не был навязчивым человеком, а Гедеон сам в конечном итоге желал как можно скорее вернуться. Стал меньше уходить в себя и пропадать с радаров, приходил к парню с каждым разом всё чаще и чаще. И его принимали абсолютно всегда и в любом состоянии. А потом Хитклиф и вовсе начал набираться энергией и силой рядом с этим человеком. Да, их отношения продлились немало… Но теперь нет даже этого. Гедеон один. Грубость и повышенная агрессия вернулись на свои места. Ходили шутейки, мол, мистера Хитклифа опять сдерживать некому. Снова стал дикой псиной без поводка и намордника. А говорил, ассоциации с цепным псом ему не к лицу. И хотелось парочке таких особо одарённых врезать, но, по правде говоря, мы же не врём, всё-таки, тут могло бы подойти выражение «правда глаза режет», но в его случае страдает абсолютно всё. Люмьер стал лучшим периодом в его жизни, который парень запомнит надолго, примерно навсегда. Быть с этим человеком хорошо, без него — ужасно. Он понимает его, а ещё Люсьен будил по утрам играми на различных музыкальных инструментах, под настроение. Прямо начало какого-то русского фильма, где жена главного героя умирает… Блять… А может, Люмьер? Нет, это не так. Хитклиф до последнего верит, что Уолдин жив и здоров. В полном расцвете сил и просто не может или не хочет выйти с ним на связь. Сказать честно, это впервые, когда Гедеон будет рад услышать: «Я от тебя устал и решил испариться без слов». Но это не в стиле его Люмьера. Да и выглядит слишком странно: карьеру бросить и поменять имя, чтобы без лишних обязательств расстаться? Смех и грех. Хотелось просто увидеть. Узнать, что жив и счастливо проживает свои дни, один или с кем-то другим – неважно. Ещё хотелось перестать видеть кошмары, они-то до добра мало доводят… А если ещё и каждую ночь — вообще песня. Это стало похоже на одержимость… Множество картин с портретом Уолдина. Мысли заполнены только им и разными вариантами исхода событий. Кошмары каждую ночь, не дающие толком нормально спать. Удар одного слабоумного в состоянии аффекта, терпкие вишнёвые сигареты, кофе в больших количествах. Гедеон, сам того не понимая, пытался стать им, перенял чужие привычки и подолгу мог смотреть на ту или иную вещь с мыслью: «Зачем это мне? Это же не моё...» Но в этой погоне непонятно за чем Гедеон и не заметил, как начал забывать черты лица Уолдина. Потихоньку, с каждым днём и нарисованной работой, память этот человек покидал. Но почему? Разве ты не будешь помнить до конца своих дней лицо любимого? Или у художников это просто как-то иначе работает? Та ещё загадка... События в голове проносятся с бешеной скоростью. Гедеон похож на куклу, которой играются. Опять. Ещё один страх, поймавший его за шкирку. Это всё слишком давит на голову. Концентрация упала до нуля, и ноги потихоньку начали подкашиваться. Лицо на холсте совершенно не то, какое-то отстранённое, грубое, не таким парень запомнил его. Совершенно не таким. Но… Гедеон уже ничего не помнит. Даже смотря на огромное количество картин вокруг – ничего. Сплошная пустота. Сердце больше не болит непонятно от чего, то ли от фантомной боли, то ли и в больницу обращаться не пришлось. Голова закружилась настолько сильно, что ощущение, что вот-вот и упадëт. Появляются голоса, будто портреты разом обращают на него взоры и повторять как заведённые начинают: «Ты забыл? Как смог только посметь? Ничтожен». Боль охватывает всё тело, сковывая движения. Кисточка с грохотом падает из рук, вроде не так громко, но для ушей это самый ужасный грохот среди тысячи неразборчивых звуков. Гедеон сошёл с ума? Разве так выглядит безумие? Почему именно он стал этим безумцем? Разве не заслужил он обычной любви? Всё-таки, возможно, мало отдавал взамен, и по этой причине Люмьер пропал… Непонятно. Но правду же говорят, что любимым просто так быть невозможно, а, может, и врут? Скорее всего, второй вариант. Тьма. Разве уже наступила ночь?.. Опять он потерял счёт времени. В последние дни это случается слишком часто. Дыхание спëрло. Руки дрожат, и поделать он ничего не сможет, пытается, а попытки тщетны. «Не заслужил», — как мантру повторяет себе Хитклиф. Голову поднимает и смотрит на одно из изображений Люмьера. Взгляд долго не фокусируется, плачет, что ли? Но какова причина? Почему это вообще происходит? Ответов на эти вопросы нет. Смотря на портрет любимого человека, Гедеон только и может произнести еле слышное «прости». Зачем? Невозможно узнать. Хитклиф делает вдох в попытках привести дыхание в норму, было бы неплохо ещё состояние нормализовать, а то совсем уж кранты. Это место на него давит, с момента пропажи музыканта Гедеон стал всё реже выходить на улицу. Не горел желанием найти лишний раз неприятностей из-за своей агрессии и остальных возможных внешних раздражителей. Но в данную секунду он только желает подорваться с места и бежать без оглядки даже в таком виде, ему просто хочется убежать. Кто знает, может, это очень плохой сон во сне, и по правде всё в порядке? Ха-ха, очень умно, нечего и сказать больше. Но, а вдруг и правда... Если бы это был просто плохой сон? Поднимаясь на ноги, Гедеон уже чётко понимает, что эту работу доделает. Как бы тяжело это ни было, но он же сможет сделать это, верно? А лицо… это же не показатель того, что он перестал любить Люмьера, отпустил и сможет жить нормальной жизнью... Наверное, так лучше звучит. Но любовь же одна на всю жизнь, прямо как в книгах, там красиво говорилось… Да и мама не раз такое говорила. Мама – вот на кого он похож; она была для него явным примером спокойствия и рациональности. Только после её смерти он стал таким… отстранëнным и агрессивным. А теперь история повторяется, но Люмьер разве мёртв? Неизвестно. Его просто нет, ни человека, ни тела. Совершенно ничего, да и зацепок о пропаже столько же – ноль. Полный ноль, прямо как у Хитклифа на холсте. Их дом был нарисован чуть ли не мгновенно, но вот лицо… Ужас. Всё ему подвластно нарисовать: волосы, примерную одежду, птичек, фон вообще до последней детали прорисован. А вот лицо… Получается всё не так. Много вариантов летит в мусор, руки подрагивают, глаза пекут от бесконечных слёз, и самобичевание из-за этого тоже вдобавок. Он устал абсолютно от всего: рисование, надежды, работа, страдания и жизнь. Устал жить. Вот та самая стадия, про которую говорилось ещё в первой части, чуть ли не в самом начале. Помнишь же, добрый читатель? Гедеон не смог выбраться. Это состояние невозможно просто так убрать из своей жизни. Вообще, состояние само по себе непонятное, но уже и Хитклиф задумывается, что он сошёл с ума или ещё в процессе. А возможно ли это? Ответ один – да. Картина даëтся с большим трудом. Гедеон часто выпадает из мира сего, и его затягивает в ворох собственных воспоминаний. Но очень счастливых, а со временем и не очень. Тучи в его голове опять сгущаются и не дают забыть суровую реальность этого мира. Его будто специально вытаскивают с этих моментов счастья, грубо тыкая лицом в настоящее время. Показывая, что вот к чему приводит это счастье, за всё в этом мире нужно платить. Вот он и расплатился, как бы это ни звучало, но оплатой был Люмьер. Судьба решила забрать именно его. Смерть. Она постигает неожиданно, слишком быстро, не давая возможности попрощаться с миром и прежним собой. А у кого-то, наоборот, тягучая и более мучительная, растягивающая страдания. Гедеон не сходит с ума полностью, он просто утопает в своих воспоминаниях настолько сильно, что очень поздно замечает пожар. Огонь перекинулся с соседнего здания на мастерскую, но всё было постепенно, будто бы сейчас ему давали ту самую возможность закончить хоть что-то в этой жизни. Иронично получается, но самое последнее творение не сгорает, огонь задевает картину лишь слегка. Безликий человек, нарисованный там, выглядит мрачно, слишком яркий контраст с задним фоном в виде милого и комфортного домика. Но внимание людей всегда будет привлекать далеко не это, а надпись, находящаяся ниже. «Бесноватые – это те, кого мучат бесы. Тот, кем владеет один бес – всего лишь одержимый». Виктор Гюго, «Человек, который смеётся». Люмьер Уолдин растворился в ночной тьме, а Гедеон Хитклиф был пойман этой же тьмой и погорел в своих страхах. Но эти два влюблённых человека погибли от собственного безумия.