Beautiful, Dirty, Rich

Уотсон позировал порядком часа, гордясь другом, сумевшим найти силы на разнообразие своей деятельности. В затемненной комнате Джон, окружённый четырьмя медными канделябрами, смиренно сложил руки на коленях, улыбаясь своему художнику. — Как там получается, Шерлок? — Просто дерьмо! — А? Вот уж спасибо… — Ты не понимаешь, — Холмс насупился, и спокойное выражение его лица мгновенно растворилось, — я не смогу это дорисовать. В тот день она была красивее. — Дописать, ты имел в виду? Погоди, она? Казалось, через секунду Шерлок вцепится в сигарету. Он встревоженно осмотрел незавершенную картину и ухватился за лоб. Уотсон без колебаний встал и уставился на полотно. — Ты все это время рисовал лестницу? Зачем я был нужен тебе? — Джон ворчал, но делал это по-тихому, чтобы не поднимать шумиху. Это должна была быть идеальная, совершенно точно подчиняющаяся строению золотого сечения лестница, застывшая в ракурсе того самого вечера. От чрезмерного напряжения капилляры в глазах Шерлока полопались, затуманивая и делая взгляд ещё более уставшим. А вообще, рисование — идея Уотсона. Блестящая, на первый взгляд, идея, но ровно до момента осознания, что Шерлок Холмс есть Шерлок Холмс, готовый вспылить в случае провала, если дело касалось действительно важных для него вещей. А безукоризненно идеальная лестница была действительно важной для него вещью, напоминающей о том, с каким интересом её изучал тот молодой математик. И будь Шерлок проклят четыре сотни раз, если ему показалось, что он был испепелен точно таким же взглядом, что и та совершенная лестница. — Я не могу не думать о нём, хотя прошло столько дней, — Холмс уселся на стул, горько окидывая взглядом свое творение, — а давай напьемся? Джон помедлил, понимая, что действовать нужно осторожно, а его наставления как врача ни к чему не приведут. — Мы договаривались, что ближайшие дни мы не… — К чёрту всё. Это слишком сложно. Шерлок замолк, предположив совершенно верно, что друг даст минуту на передышку, чтобы оба смогли собраться мыслями. — Он спросил моё имя, прежде чем уйти, — продолжил детектив, сжимая большой палец в кулаке, — но у меня всё ещё слишком много вопросов, а тот больной дворянин-самоубийца только добавил проблем. Что ж, это хотя бы интереснее бессмысленных краж в нашем районе. Уотсон с одобрением посмотрел на друга, ликуя тому, что тот повел себя спокойнее, чем ожидалось. Но Джон не был уверен на все сто процентов, что Холмс не сорвется и не наделает ерунды, способной навредить ему самому. Это как реакция замещения: одна привычка должна заменить другую. Доктор старался найти вариант, способный принести Шерлоку хоть какое-то удовольствие: по этой причине он покорно держал спину прямо целый час, позируя для картины. Холмс разжал кулак, провёл ногтями по кисти другой руки, оставив парочку слабых царапин. — Мисс Хадсон пригласила нас на ужин, почти всё готово. Идешь? Джон сел на одно колено перед другом, мягко улыбаясь снизу вверх и невзначай ухватившись за его ладонь. — Нет нужды волноваться. Я ничего с собой не сделаю. Иди уже, поешь, я приду позже. Уотсон незаметно поднял брови, выразив недоверие. — …Ну, точно не сегодня, — успокоил детектив, похлопав Джона по плечу. Очень «успокоил». И Уотсон действительно вышел, бестревожно оставив друга наедине с написанной в золотистых цветах лестницей, решив, что стоит оказать больше доверия. Судорожно поднявшись с места, Шерлок подскочил к рабочему столу, вытащив из выдвижного ящика лист бумаги. Это должно было быть простым письмом о чувствах, которые до недавнего момента были табуированной темой: ничто не должно было мешать работе детектива. Почерк кривой, строки скакали, и это точно не понравилось бы его новому другу, который, разумеется, писал ровно и красиво, по прямой, не сдвигаясь ни на миллиметр вверх или вниз. Часть письма излагала глубокий душевный порыв о просветлении и желании познакомиться поближе, причём всё написано было не в самом адекватном состоянии. «…и если мне выпадет шанс хоть ещё раз увидеть ваши глаза необычайного цвета…» — Да будь я проклят. Холмс упёрся руками в стол, склонившись над ним в позе, до невозможного смущающей поясницу, которая почти заныла от того, как статично и долго он держался над своим признанием. Шерлок не выдержал, решив выговориться ничтожному куску бумаги, а после смять его и выкинуть куда подальше. Вежливые изречения о глубоких алых глазах мгновенно перешли в вольные обращения на «ты» и откровения об особенностях деятельности организма. Холмс без стыда перечитал письмо, хмуро глянув на него последний раз, смяв и швырнув в угол комнаты.

***

Уже к полудню все комнаты второго этажа пустовали, а на первом царила абсолютная тишина. Хадсон впервые за последние месяцы начала обед с десерта, который планировался быть разделенным между ней и сестрой ближе к вечеру. Домовладелица проводила еженедельную уборку: по-хорошему, она могла вольно вести себя на территории своей собственности, но однажды ей крепко досталось от Шерлока, когда важные вещи того полетели в мусорку, принятые за гору ненужного хлама. С того момента они заключили особый договор, но порой Хадсон сложно терпеть результаты химических опытов или отсутствие порядка в своем доме. Она отворила дверь в его комнату и осмотрелась, подняв первое, что попалось под руку. Почему-то интуиция велела ей разобраться со смятым листом бумаги, поэтому молодая женщина с замиранием сердца принялась её разворачивать. Хадсон замерла и поджала губы. — Что делаешь? — Боже м-мой! Я же учила тебя не подкрадываться со спины! Младшая сестра подошла сзади и порицательно покачала головой: — Нехорошо копаться в чужих вещах. Так можно всякое надумать, знаешь ли… — Не тебе учить меня, Лизи, — Хадсон грозно посмотрела на сестренку и сложила руки на груди, — тебе ли это говорить? Она «любезно» сослалась на преступную черту Элизабет, но та лишь рассмеялась и расслабленно прислонилась спиной к стене. Хадсон развернула смятую бумажку, трепетно вздохнула, принявшись бегло проходить глазами по строкам. Её лицо порозовело. — Какой ужас… — Дай сюда! — Ты говорила, что копаться в чужих вещах нехорошо, а сейчас просишь «дать сюда»? Элизабет с любопытством выхватила письмо, скрючиваясь всё сильнее по мере прочтения. Младшая не могла видеть сожаление на лице сестры, которая стояла позади и жалела, что зашла в комнату Холмса. Мисс Хадсон успела понадеяться, что это послание адресовано кому-то Джоном, но тот, этакий джентльмен, никогда бы не позвонил себе таких вольностей в сторону женщины. Более того, в письме речь шла не о женщине, а все выражения и сам факт того, что бумагу злостно смяли и выкинули подальше, указывали на то, что написать его мог только один человек в этом доме. — Что я только что прочитала? — Элизабет хлопнула себя по лбу, выразив сожаление, — хочешь сказать, что это твой детектив написал? — Мой? — А что, разве нет?.. Лизи уставилась на старшую сестру, загнав ту в угол настойчивым взглядом, будто вот-вот начнется допрос или пытка. Зрачки Хадсон, обнаружившей письмо, бегали из стороны в сторону, она старалась смотреть в глаза своей родственнице, но отвести взгляд было более приятной перспективой. — Всё с тобой ясно, дорогуша. Пойду поем, а тебе советую не копаться в помятых бумажках этого дурака. Элизабет свернула бумагу с неприличным содержанием в трубочку и несильно хлопнула ей по лбу своей сестры, всучив все это после в её руки. Оставшаяся на пороге комнаты Хадсон расстроенно посмотрела вниз, чувствуя, как плечи опускаются все сильнее. Однако ей повезло: легкомысленная Лизи чудом сдержала язык за зубами, посчитав, что Холмс озабочен упомянутым господином настолько, что ни на кого больше не взглянет. Это не должно быть озвученным. После прочтения Элизабет отметила не только полноту пылко описанных чувств и даже не то, как криво были расположены первые строки, натолкнувшие её на мысль, что Шерлок полон сомнений, раз пытался в несколько заходов закончить письмо, но так и не смог. Скорее, юную мисс привлекло имя человека, которому было адресовано это письмо.