Защитный механизм

— Не спишь? Стэн отлипает от края балкона и поворачивает голову на звук. В её пальцах — красивая зажигалка ручной работы, во рту — папироса. — Как видишь, — отвечает и отворачивается обратно, немного опуская голову. Девушка выходит из темноты дверного проёма: белые длинные волосы спутаны и торчат во все стороны; худая и угловатая фигура облачена в молочный пеньюар, в тёмном свете ночи красиво переливающийся и отдающий голубым; глаза ещё сонные, а чернота радужек мешается с такой же, но под глазами. Она тихо зевает, прикрывая рот, и ступает по холодной плитке балкона. Стэн опускает голову ещё ниже, пряча глаза, когда Ксено становится рядом. Белая макушка достаёт ей ровно до плеча, приходится вновь сложить руки на железные перила, чтобы быть на одном уровне хоть немного. Чувство стыда красит щеки и душу — Стэнли откладывает зажигалку и, вынув сигарету изо рта, закрывает лицо руками. — Всё нормально, — сильную руку перехватывает чужая — тонкая и бледная. — Не нормально. В ответ тишина. Ксено знает, что Стэнли права. Ничего не нормально. И уже не будет. Руку отпускают, позволяя полностью скрыть лицо, зато кладут голову на плечо — тоже некий жест контроля и даже заботы. Стэн смотрит на Ксено сквозь пальцы, а та, удобно умостив голову на чужом плече, глядит вперёд: звёзды слабо мерцают, дым поднимается вверх, а белая полная луна так и слепит. Смотрит на неё — на свою три года как супругу — и горько усмехается. Хочется что-то сказать, уверить, что всё в порядке, только вот это ни черта не так. Стэнли опять плохо. Она опять сорвалась и всё же взяла табак в рот. Но и похвалить ведь можно — три недели продержалась, а это на неделю больше, чем в прошлый раз. Но в её голове всё же роились отвратительные мысли. Я налажала. Я не справилась. Я соврала. Ах, ну и, конечно же, её коронное: «Ксено зла и разочарована». — И ничего я не злюсь, Стэн. Стэнли удивлённо хмыкает, приопуская руки ниже, открывая глаза — а они красные, заплаканные, однако ни слезинки на щеках, только блеск нездоровый. — Я это вслух? — Нет, думаешь слишком громко. А тебе это противопоказано, — она тянет свою руку к чужим и добровольно вытаскивает немного помятую папиросу. — Тебе в целом думать необязательно, это моя работа. Смех вырывается из груди непроизвольно. Уголки персиковых губ (непривычно без помады) немного поднимаются. Стэнли прикрывает лицо руками опять — уже который раз — но теперь, чтобы сдержать усталую улыбку. Ксено рядом тоже усмехается, совсем немного, и поворачивает голову, утыкаясь в обнаженное плечо лбом. — В этом нет твоей вины, — начинает она шёпотом. — Это просто… защитный механизм. — Дерьмовый механизм. Ксено не отвечает, только чуть сильнее прижимается лбом к плечу. Она поджимает губы и свободной рукой, в которой нет папиросы, ловит чужую, переплетая пальцы, и буквально оттаскивает от лица. Стэн сжимает руку в ответ. Почти больно. — Три недели — это много. Ты держалась. Ксено бережно тушит папиросу о край пепельницы, хотя могла бы просто выбросить её в ночь. Но нет — слишком аккуратная, слишком правильная даже в таких мелочах. — Недостаточно, — Стэнли убирает и вторую руку, кладя её на холодный металл перил. — А сколько должно быть «достаточно»? Ответа не последовало, только вздох тяжёлый, почти обречённый. Ксено чуть отстраняется, но не уходит. Смотрит, кажется, не моргая. Пытается уловить все эмоции внутри Стэн, но их слишком много — напоминает ураган. В её чёрных глазах — ни разочарование, ни злость, ни жалость. Только тепло. Стэнли сглатывает ком в горле. — Если ты сорвалась, это не значит, что ты ужасна, — второй рукой поглаживает щеку, заставляет на себя посмотреть. — Это просто означает, что ты человек. — Ужасный человек. — Живой человек. Стэн закрывает глаза. Секунда. Другая. Холодный воздух щекочет кожу, ночной город шумит где-то внизу, а Ксено рядом — тёплая, настоящая. Она не злится. Не разочарована. Просто держит её за руку. И от этого становится чуть легче.