Blood-Stained Contract

Лимузин остановился у служебного входа в Белый дом. Здание было построено так, чтобы он сразу был виден издалека белым цветом песчаника и деловой архитектурой в стиле палладианства. Большие колонны, величественный вид, а рядом - аккуратно ухоженный сад. Действительно напоминало Рай, вот только в голове Ганса не укладывалось, что его сюда притащил действенный генерал США. Он и так не вселял с первого взгляда чувство защиты и безопасности. Такое хорошее место и такой отвратительный человек. Разум Ганса всё ещё помнил тёплую руку на своём бедре. Он лучше умрёт, чем даст ему снова сделать с ним такое ещё раз. Подошли охранники с каменными лицами, дверь машины распахнулась. Ганс очень не хотел вылазить оттуда (животный страх осел у него везде, где только можно), впрочем, от воспоминания прикосновения генерала он вышел оттуда. Не хотел задерживаться в этом тёмном месте. Лёгкие обжёг холодный ночной воздух, наручники на его запястьях слегка звякнули. —Снимите их, - сказал он тихо и нетвёрдо. Т-49 задумчиво посмотрел на него, а затем кивнул. По приказу с него сняли наручники. Ганс потёр покрасневшие запястья, но легче от этого не стало. Чем дальше ты заходишь в логово льва, тем хуже. Т-49 положил свою руку на его плечо, теперь без намёка на игривость. —Пойдём, нам нужно обсудить твоё... Трудоустройство. *** Ганса провели по залам Белого дома. Он пытался запомнить дорогу, но маршрут и изначальные коридоры были сделаны так, чтобы запомнить было трудно. Т-49 лично провёл его до номера, отдал ему ключ от комнаты. Внутри всё было так... Роскошно. Он отвык от такой обстановки после краха Левиафана. Но Ганс всё равно ощущал, что генерал не просто хочет сделать из него машину для убийств, своим личным карманным брелоком, как память или трофей. —Садись. - голос Т-49 теперь звучал не так сладострастно, а более приказывающе. Он указал на кровать с чёрным покрывалом, снимая свои очки. Ганс медленно подошёл, чувствуя, как подгибаются колени. Сопротивление бесполезно, особенно здесь в этом особняке. Ганс начал думать, выживёт ли он, и выйдет ли он из комнаты вообще. Превозмогая своё непослушное тело, он всё же выполнил указание Т-49. Руки дрожали, когда он опустился на край кровати. Генерал рассматривал его, как хищник свою добычу. Затем резким движением руки он схватил журналиста за подбородок, заставив встретиться взглядами. В глазах Ганса - стеснение, страх; в глазах генерала - дикость, желание. —Ты думал, что всё будет так просто? - его голос был тихим, но каждое слово обжигало, словно раскалённый металл. - ты ошибся. Пальцы Т-49 впились в кожу одного колена Ганса, оставляя красные отметины. Он толкнул его назад, и Ганс окончательно упал и развалился на кровати. Кровать была мягкой, пружины не впивались в нежное тело Ганса. Прежде чем тот успел опомниться, Т-49 уже был над ним, быстро занял лидирующую позицию. Одной рукой он прижимал запястья меньшей фигуры к матрасу. Боль пронзила запястья, немец застонал. —Кричи. - Т-49 усмехнулся, по-садистки. - здесь никто не услышит. Кроме меня. Ганс попытался вырваться, хватка только болезненно усилилась. Генерал упивался видом журналистика: он не мог сказать ни слова, не мог ему противостоять физически и морально, а главное - в его лапах. Отсюда он не выберется, даже живым (хотя он навряд ли позволит ему умереть, явно не так). Немец сжал зубы от холода и отвращения, когда рука Т-49 задерла его рубашку воздуху. Тот никак не отреагировал, как Ганс схватился за плечи напротив и пытался оттолкнуть его от себя. Но генерал был невозмутим, его рука медленно скользнула по гладкой коже живота, смакуя каждый миллиметр. Мурашки побежали по телу неконтролируемо. —Дрожишь? - его рука резко опустилась, Ганс от такого приёма вдохнул в лёгкие воздуха от неожиданности. - хорошо. Он не спрашивал разрешения. Ему это не было нужно, в этом не было нужды. Его прикосновения были властными, он старался сделать так, чтобы никакое место не осталось нетронутым. Ганс старался не издавать ни звука. Т-49 знал, как его сломать и разговорить. —Тише, - прошептал он, сдирая с Ганса рубашку. Он выгнулся, когда пальцы генерала впились в его бёдра, так, чтобы удержать его на месте. - ты же не хочешь, чтобы все узнали, какой ты на самом деле? Т-49 не торопился. Он по частицам раздевал тело, заставлял ощущать на себе абсолютно всё - грубость рук, вес его тела, горячее дыхание на шее. Ганс позволял этому случиться, просто потому что он привык получать, он привык быть снизу везде, каким бы он богатым и известным ни был. Последствия от возможного сопротивления станут ещё хуже, и Т-49 пойдёт дальше, а этого он хотел меньше всего на свете. Ему приходилось терпеть унижение, с целью не подвергнуться ему больше. Он снова сжал челюсти, дабы сохранить осколки своей личности, но Т-49 знал, как его разговорить. Он раздвинул худощавые колени и сразу же вошёл в податливое тельце по самую рукоятку и по самое некуда, без предупреждения. Боль пронзила всё тело, особенно часть между ног, его внутренности хотели расплавить. Ганс прикусил губу, чтобы не закричать, тем не менее звуки из него отчётливо вырывались - тихие, прерывистые стоны, смешанные с тяжёлым дыханием. Т-49 ловил каждый из них, наслаждаясь, как Ганс постепенно теряет контроль. Ганс задыхался, когда каждый толчок Т-49 заставляет его тело податливо прогибаться. Он был слишком худым - это стало очевидно сейчас, после всех скудных пайков в лагере СССР, когда очертание плоти Т-49 выпирали под его кожей, искажая контуры живота. Он невольно скользнул взглядом вниз - и тут же пожалел. Боже... Он хотел отвести глаза, но не мог поверить в эту ужасную картину перед ним. Нет, это было внутри него. Его собственное тело демонстрировало, насколько глубоко он был занят. Т-49 заметил его взгляд, уголки его губ поднялись. —Нравится? - его голос был низким, хриплым от напряжения. Ганс зажмурился, только бы не видеть это, и это мало чем ему помогло. Каждое движение внутри него было слишком явным, слишком осязаемым, слишком видным. Ноги безжалостно задрожали, колени подкашивались, даже несмотря на то, что он лежал. Его губы, наряду с такими эффектами, тоже приоткрылись. Его заткнули рукой, не давая ему выпустить любого возможного громкого звука. —Не смей. - прошептал он, и в этот момент в его глазах промелькнуло что-то звериное. И тогда генерал потерял контроль. Он ускорился, совсем игнорируя какие-то рамки, которых изначально вообще и не было. Он вбивался в Ганса до самого предела, влажные и хлюпающие звуки развратного соития смешались воедино вместе со стонами немца под ним. Ноги Ганса судорожно дёрнулись, теперь он мог точно ощутить каждый сантиметр, толчок, пульсацию. Его живот горел, мышцы сводило, а дыхание срывалось в беспомощные всхлипы. Т-49 пригвоздил его к кровати, от его прошлых прикосновений остались синяки. Он поставит ещё. —Ты выдержишь, - прошипел, и это не звучало как вопрос. Ганс не выдержал. Его тело напряглось, как пружина, когда Т-49 заполнил его до края, горячая жидкость оказалась в нём после нескольких минут использования. Он закрыл глаза, но слёзы уже стекали по его щекам ниже. Т-49 не отпускал его так ещё несколько долгих секунд, будто наслаждаясь тем, как Ганс дрожит под ним. Наконец, он отстранился. Ганс тут же скрутился на боку, кашляя и пытаясь отдышаться после намеренного закрытия рта и этого. Он медленно подтянул колени к груди, живот ещё ныл после грубого вторжения. Всё тело горело, оно обмякло на постели от истощения сил. Ганс даже глаза не мог открыть, настолько он устал и ощущал неподдельное отвращение. Оно пожирало его изнутри, но всё он осознает только потом, когда придёт время для слизывания своих ран. Т-49 встал с кровати, поправляя свою одежду. Он выглядел совершенно невозмутимым. —Завтра в десять утра, мой кабинет, - бросил он через плечо, даже не глядя на Ганса. - не опаздывай. И дверь закрылась с тихим щелчком. Дальше - только пустота и темнота какое-то время. *** Вода обжигала кожу, но Ганс не выключал душ, наоборот, он пытался смыть с себя все красные и фиолетовые отметины, внутри ничего нельзя было изменить. Он стоял, сгорбившись, ладони упёрты в холодный кафель, пытаясь смыть с себя всё: запах Т-49, его прикосновения, эту грязь, которая въелась глубже, чем физическая. Пар заполнял ванную, но даже сквозь его пелену он видел в зеркале сломлеленную оболочку, бледную, с кругами под глазами и отметинами на теле. „Как будто я двадцатипятилетний...” Мысли теперь уплывали туда, куда он запрещал себе заходить, это было табу, красная дверь. Сегодня был повод, чтобы напомнить себе, что Т-49 был далеко не первым, и даже несмотря на досье, что он собрал про всю жизнь Ганса, он не знает про него. Штандартенфюрер. 1943 год. Берлин. Кабинет штандартенфюрера Краузе. В кабинете стоял запах кожи, металла и табака. На столе - большая стопка бумаг и карта, а также одиноко горящая настольная лампа. Ганс, только что отчитанный Левиафаном за какую-то ерунду, дрожал у столу. Краузе, массивный, как глыба айсберга, подошёл слишком близко. Он легко мог бы переломать Гансу все рёбра. Даже под одеждой можно было понять, насколько он сильный и накаченный годами службы в армии. Тогда он подошёл слишком близко. Он попытался отступить, но спина упёрлась в стену. В этот момент срдце из-под ног ушло. Краузе прижал его ладонью к стене, и Ганс стоял как кролик перед удавом. —Не двигайся, - приказал он, расстёгивая ремень. И тогда, в первый раз, Ганс скулил, намного тише, чем сейчас. Тогда было больно, но самое страшное - это не прекратилось, а вместе с тем изощрённое чувство Ганса, что ему нравится. Теперь он смотрит в зеркало, думает и сожалеет, что когда-то сказал „да”, а теперь не может сказать „нет”. Ганс сел на кровать, он уже и так выплакал под душем всё, что можно. Рано или поздно соки лимона заканчиваются, и ненужную кожуру надо выбрасывать. Краузе, Т-49 - оба использовали его. Не стеснялись этого признавать, не стеснялись пользоваться своей властью по полной программе. Самое страшное? Всё равно он был под их защитой. Краузе смотрел, чтобы никто больше не метил свой взгляд на него; Т-49 обставил его своей охраной. Ганс горько засмеялся. Он так и не понял, кому принадлежит, и если бы у него был выбор, кого выбрать, то он лучше пустил себе пулю в лоб. Или просто разорвался на части, или его бы разорвали. Он просидит здесь до утра, теперь он заснуть точно не сможет. Ему нужно время, чтобы отойти, а завтра в десять часов он появится, чтобы схватить в зубы задание от генерала, ведь он такой удобный и послушный для того, чтобы дёргать за ниточки.