Мой любимый учитель.

День прошёл тихо. Женя принёс ему чай. Открыл окно. Поставил пластинку. Целый день — ни одного приказа, ни одного прикосновения. Он даже не заговорил с Тэкджу. Это было хуже боли. Пустота — глуше, чем тюрьма. Тэкджу ходил по комнате. Считал шаги. Слушал музыку. Потом — лёг в постель. Ждал. Час. Второй. Третий. Он встал в четыре утра. Поднялся на чердак. Там был ящик с инструментами — Женя чинил крышу. Тэкджу знал. Он выбрал нож. Маленький. Хозяйственный. Не для резки тел. Для яблок. Для мелочей. Для жестов. Он вернулся в комнату. Закрыл дверь. Сел. И сделал надрез. Один. По внутренней стороне бедра. Чтобы не видно. Чтобы никто не заметил. Но глубоко. Это был протест. Это был мольба. Это был крик. Кровь пошла сразу. Он наблюдал. Не торопясь. Не боясь. Если Женя считает его искусством — пусть увидит, что искусство может разлиться по полу. Он потерял сознание не сразу. Всё было медленно. Слишком красиво. Женя нашёл его под утро. Дверь не открывалась — он взломал. Упал на колени. Обнял. Пытался остановить кровь — руками, рубашкой, губами. Кричал. Тэкджу услышал это сквозь сон. Женя плакал. — Ты… ты с ума сошёл… — А ты думал, я бессмертный? — прохрипел Тэкджу. — Картины не кровоточат. И потерял сознание окончательно. Очнулся он в постели. Капельница. Лёгкая пелена в голове. Женя сидел рядом. Молча. С пустыми глазами. Он не плакал теперь. Он замер. Как будто тоже стал мрамором. Тэкджу прошептал: — Видишь, я могу умереть. — Знаю. — Тогда зачем ты… — Потому что если ты умрёшь, — медленно сказал Женя, — я убью весь мир. А потом себя. Он склонился. Поцеловал шрам. — Так что не вздумай. Той ночью Тэкджу не уснул. И впервые за всё время… ему стало страшно. Он больше не был пленником. Он был святыней в храме без бога. И Женя — не тот, кто держал его. Он был тем, кто поклонялся. А это — страшнее любого насилия.