Корень [из] проблемы

Марк позорно врет, когда говорит, что уезжает в среду. Он у/с-бегает от Пети, сказав, что опаздывает на Сапсан — и не разрешает ему вызвать себе такси, потому что уезжает он не на вокзал, а в гостиницу, где брошены вещи. И даже не знает, почему не говорит об этом Пете — это ведь было бы логично, нормально — и все такое. Но Марк знает, что у него с логикой — проблемы. У таксиста почему-то всю дорогу играет Алла Пугачева. В какой-то момент она очень радостно начинает петь: Ленинград, Ленинград, я еще не хочу умирать! Марк не понимает, почему она поет так радостно и почему она поет Мандельштама — через женское “я”. Марк вообще мало что понимает. Два дня он провел у/с Пет-и/ей. Ничего толком не запомнил — и так и не понял, как же объясняется это. Ведь Петя сказал ему: у меня мало времени. А потом два дня — все больше молча — существовал где-то рядом и пальцами стремился к нему, но не всегда касался. Марк все хотел сказать ему, что, мол, Петя, ты не бойся, я нежный и тактильный, я так общаюсь, мне так хорошо, что ты меня боишься? Я не бьюсь током и ничего такого. Но почему-то не сказал. Возможно, потому что это нужно было сделать еще когда-то давно. Когда-то раньше, чем сейчас. Петя ему сказал вчера ночью: надоело это все (что — это? Не уточнил!). Не могу больше. Марк посмотрел ему в глаза. Подумал, что они все-таки у него не совсем зеленые, не такие, как у всяких там других – и ответил: — Терпи, господь с тобой еще не закончил. Петя скиривился так, будто съел что-то кислое и немного острое. У Пети сложные отношения с богом и с религией, сложнее, чем даже у самого Марка, застрявшего в переплетении культур и контркультур. У Пети с этим самым богом – что-то личное. Он в него, видимо, верит, но как-то ненормально — так, будто это не Бог, а, действительно, бог. Что-то такое, живущие — в оппозицию Бродскому — живущее по углам. И когда-то очень чем-то Петю рассердившее. Марка это завораживает. Он замечает это все время в эти два дня — вообще-то, первые два дня, которые они как-то так проводят. Не застряв между соревнованиями, городами и отношениями, а просто так. И вот — Марк смотрит за Петей, который что-то делает, ходит — и как будто видит что-то, чего не видит Марк. Какой-то другой мир, рассчитанный и поверенный до сотых. Где у всего свое место — даже у этого попрятанного по углам бога. У Саши и Жени с Богом и с миром вокруг — не так. У них Бог очень похожий у обоих. Очень правильный, красивый, в золотых наличниках. Чистый такой Бог. С бородой и всем таким… Пугачева надрывается: поет про награду-смех для Арлекино. Марк чувствует, что он запутался и что ему никогда своим иррациональным мозгом не понять Петю. Что в Петином логичном мире нет места для него. Марк тянется к телефону, чтобы кому-то написать — но не знает, кому. В конце концов, он не представляет, с кем можно обсудить… обсудить вот это. Что у него на душе творится, что происходит, что происходит уже год между ним и Петей, что… а что? Не Жене же, черт его раздери, не Жене. От какого-то канала приходит уведомление: завтра, в 9:30, в Юбилейном (Марка передергивает) мастер-класс Ани Щербаковой. Марк прикидывает, рассчитывает — и, плюнув на приличия, пишет Ане, решив, что судьба такая. Марку кажется, что если он никому не расскажет и про это, он сойдет. Он пишет Ане — и понимает, что голова у него взрывается. Он знает, что он позорно сбежал. Он сбежал, потому что запутался, испугался, потерялся. Потому что не нашел себе места в мире Пети. И в его мире тоже. Он очень спутанно ее спрашивает, в Питере ли она и нет ли у нее свободного времени, потому что ему срочно, срочно нужен совет со стороны. Они с Аней не то чтобы близкие друзья, просто приятели по льду, ничего личного, но так складывается — а еще Марк знает, что Аня адекватная. Вменяемая. Не осудит и вообще — в моменте он понимает, что ей, наверное, можно в таком признаваться. Аня — святая девочка — отвечает почти сразу и спрашивает, где ему удобно встретиться. Оказывается, что совпадений – скрещений судьбы — еще больше. Что они живут в одной гостинице. Аня приходит к нему в шесть часов вечера, приходит, как и обещала, минута в минуту, хотя он не просит именно так и все такое, хотя ей завтра работать — и вообще, но главное, что приходит. А Марк стоит босой, растерянный и зареванный перед ней и хлопает глаза. Он ожидает чего угодно, но Аня смотрит сначала на него, потом на его ноги — и говорит: — Ты представляешь себе, кто тут мог ходить до тебя? Марк не представляет и вообще не думает такими категориями, но он занет, что такими категориями думает Женя — и начинает рыдать в голос. Аня смотрит на него еще какое-то время, потом подходит, открывает бутылку с водой и протягивает ему. Еще немного смотрит, вытаскивает из кармана пачку сухих салфеток и старательно стирает слезы у него с лица. Спрашивает: — И что случилось? Марк икает, моргает, а потом говорит очень растерянно, захлебнувшись на середине фразы: — Мне нравятся мальчики. Аня смотрит на него удивленно и почему-то насмешливо. Наконец выдает: — Тоже мне секрет полишинеля… Случилось-то что? Марк снова икает, перестает плакать и резко садится на кровать. Разливает воду, про которую он забыл. Пялится на Аню – и только сейчас соображает, что не очень понимает, откуда она взялась. — В каком смысле — полишинеля? Аня открывает другую бутылку воды и протягивает ему снова. — В том смысле, что если этого не знают какие-то твои товарищи, то только потому, что они слепые. Ну что ты на меня так смотришь? Мы это давно поняли. Удивительно, что Саша не поняла… — Мы – это?... — Мы с Алиной. Ну это было очевидно, — Аня садится на стул напротив и смотрит на него своими глазами отличницы, — правда очевидно. Из-за чего ты так? Марк уже совсем ничего не понимает. У него все смешивается в кучу: Петя, Аня, Питер, поездка эта, коньяк, Женя, Саша, Алина Загитова, кони, прости Господи (и господи), и бог даже туда же. У Марка кружится голова. Он плачет, захлебываясь слезами, а Аня его гладит по голове. Марк периодически забывает, откуда она взялась. Потом слышит, как она спрашивает: — Если это Женя, я не удивлена, а если это Петя, то наоборот — удивлена и разочарована. И тут Марк перестает вообще что либо понимать.