Вспышки в темноте

Грохот раздался снова. Энтони зажмурился, стиснув зубы. Видимо, в тот день звезды сошлись особенно неудачно — иначе как объяснить, что он нанял ходячее стихийное бедствие в лице угрюмого и мастерски неловкого помощника? Глубокий вдох. Выдох. Не кричать. Пока. — Ты в порядке, Питер? — голос прозвучал резко, как щелчок затвора. — Да… — донеслось приглушенно, но даже сквозь расстояние Тони уловил тот самый тон: обиженный, колючий. — Что теперь разнёс? Наташа, наблюдая за сценой с высоты барного табурета, прикрыла рот ладонью, пряча ухмылку. — Ничего ценного! — отозвался Паркер, и в голосе явно читалось: «Отвяжись». — Убери. Сейчас же, — мужчина резко провёл рукой по волосам. — Или я сам приду — и тебе не поздоровится. В ответ что-то буркнули. Возмущённо. Господи, за что? — И почему я его взял? — И правда, почему? — Наташа прикусила губу, но смех всё равно пробивался. Ох уж этот Энтони Эдвард Старк. Она-то знала причину — его новый "неудачник" ассистент был чертовски хорош собой. Лучше всех предыдущих, а уж их за последние годы набралось столько, что хватило бы на фотоателье. И да, ни один не задерживался надолго. Но Романофф не сомневалась — каждый находил новое место... благодаря особенным талантам. — Он был лучшим из говна, когда Харли свалил, — буркнул Тони, не отрываясь от видоискателя. Сегодня в кадре были только аксессуары — кожаные ремни, металлические пряжки. Но даже эти бездушные предметы под его объективом превращались в искусство. Наташа наблюдала, как он ловит свет, и чувствовала, как учащается пульс. На уговоры сделать этот каталог ушёл месяц. Она вспомнила, как тыкала пальцем ему в грудь: "Долг дружбы, Старк!" Американский паспорт Старка был формальностью — в душе он оставался гражданином мира. Сын парижского галериста и миланской светской львицы, Тони впитал космополитизм с молоком матери (и дорогим коньяком отца). Его детство прошло на чемоданах — сегодня парижский салон, завтра венецианская биеннале. Повзрослев, он осел в Италии, пока та самая скандальная выставка не всколыхнула общественность. Когда его фотоработы вызвали судебный иск за "нарушение общественной морали", Тони лишь усмехнулся. Оправдательный приговор Верховного суда не стал для него победой — скорее подтверждением лицемерия системы. — Они оправдали меня по закону, — любил повторять он, — но осудили всей своей провинциальной душой. Через неделю он уже распаковывал чемоданы в лофте на Манхэттене. — Эти макаронники заслуживают свои слащавые календари, — ворчал Старк, — Коттеджи в плюще? Пожалуйста. Младенцы в костюмчиках кроликов? На здоровье. Но только не пытайтесь показать им настоящую красоту! Нью-Йорк принял его как героя. Пресса окрестила "делом века о свободе творчества", галереи наперебой предлагали контракты. Слава раздражала, но приносила нужных людей — вроде Наташи Романофф, чье имя в арт-мире значило больше, чем все суды вместе взятые. Тони работал только с тем, что зажигало в нем искру. Его мужская эротика была не просто фотографиями - это были визуальные манифесты. Один и тот же натурщик в его объективе мог превратиться то в хрупкое существо с кожей, напоминающей лепестки орхидеи, то в воплощение первобытной страсти, от которой у зрителей перехватывало дыхание. Особенно ему нравилось наблюдать, как его работы заставляют сомневаться тех, кто никогда не задумывался о привлекательности мужского тела. Эта мысль неизменно вызывала у Старка ехидную ухмылку. Наташа Романофф знала толк в запретных удовольствиях — ее сеть магазинов элитных эротических игрушек посещали самые взыскательные клиенты. Но помимо бизнеса у нее была страсть — коллекционирование провокационного искусства. Несколько работ Старка уже украшали ее пентхаус, когда они наконец встретились лицом к лицу на вернисаже. Их дружба вспыхнула мгновенно, как спичка в бензине. Наташа, никогда не страдавшая ложной скромностью, уже через неделю уговорила Тони сделать пробные снимки для ее каталога. Когда она увидела результат — черно-белые фотографии, где кожаные наручники выглядели как ювелирные украшения, а фаллоимитаторы приобрели скульптурную элегантность, — отступать было некуда. Она преследовала Старка звонками, визитами и недвусмысленными намеками, пока тот не сдался с театральным вздохом. — Только ради искусства, — бурчал он, уже представляя, как эти снимки взорвут чопорное общество. Наташа уже мысленно подсчитывала будущие аукционные ставки — этот каталог станет вожделенной добычей для коллекционеров. Даже банальные наручники в объективе Старка превращались в произведение искусства: холодный металл, подсвеченный софитами, искрился обещанием запретных удовольствий, перед которым не устоял бы даже самый принципиальный сабмиссив. Девушка прикусила губу, представляя, как Тони обыграет плеть — каждый удар которой в его воображении наверняка складывался в идеальную композицию. Он наклонился вперед, поправляя положение кольца. Черные кожаные перчатки плотно обтягивали его пальцы, оставляя металл безупречно чистым — ни отпечатка, ни пылинки. Наташа почувствовала тепло внизу живота, наблюдая, как эти умелые руки обращаются с оковывающими предметами. Их первая встреча в ее офисе сразу расставила все по местам — она сразу распознала в Старке коллегу – доминанта, с того самого момента, когда тот взял хлыст, пропуская плетеную кожу сквозь пальцы. Сама девушка не испытывала желания почувствовать укус хлыста, хотя находила фотографа исключительно привлекательным. Но ей очень хотелось увидеть Тони в действии, когда покорное тонкое тело склоняется перед ним, охотно отдаваясь любому восхитительному наказанию, которое, она был уверена, Старк мог бы придумать. Тони вернулся за камеру, полностью погрузившись в процесс съемки. Его внимание теперь принадлежало только композиции — Наташа могла бы хоть танцевать на столе, он бы не заметил. Результат пока лишь наполовину удовлетворял его перфекционизм, но это уже была основа для работы. — До сих пор не понимаю, зачем ты впилась в меня, как репейник, — пробурчал он, не отрываясь от видоискателя. — Я возьму вдвое дороже любого рекламщика, а работать буду втрое медленнее. — В пять раз дороже и в четыре раза медленнее, — тут же парировала Наташа, потирая ладони с видом удачливого картежника. — Я же не просто так финансовые отчеты по утрам читаю. Прибыль все равно будет моей. Его лицо скрывали падающие на лоб пряди, но она и не пыталась его разглядеть. Вместо этого взгляд скользнул по силуэту — эти плечи, резко сужающиеся к талии, эта... весьма фотогеничная часть анатомии. И хотя она не смогла бы насладиться красотой подчинения вместе с Старком, но продолжала восхищаться им. Наташа не переходила к действиям, потому что не была уверена, чью именно задницу будет целовать плеть во время их встречи. — Каким чертом это в твою пользу? — Тони резко поправил софит, раздражённо щёлкнув языком. Его перфекционизм сегодня работал против него, а клиенты обычно не торчали рядом, пока он доводил каждый кадр до безупречности. — Потому что после этого каталога, — Наташа обвела пальцем воздух, — мои клиенты будут драться не только за экземпляры, но и за каждый аксессуар в нём. Эти наручники — бестселлер пять лет, но сейчас я на них смотрю, как в первый раз. Готова купить прямо сейчас, будь у меня под рукой… подходящий кандидат. Старк рассмеялся — низко, с тёмным оттенком: — О, не сомневаюсь, у тебя найдётся кто-то, жаждущий твоих… мм… инспекционных проверок. — Его взгляд медленно прошёлся по её фигуре, будто примеряя наручники на её запястья. Наташа непроизвольно втянула воздух, но ухмылка не дрогнула. Она слишком хорошо знала правила этой игры. — А ты думаешь, я не тестирую товары перед продажей? — она нарочито лениво провела пальцем по металлическому ободу стола. — Боже упаси предположить иное, — Тони хмыкнул, уже возвращаясь к камере. Он знал: Романофф не просто продавала игрушки — она жила этой эстетикой. В отличие от него. Он давно разочаровался в сабах, которые только притворялись, что следуют правилам, на самом деле жаждая лишь одного — чтобы их сломали. Перебравшись в Нью-Йорк, Старк сознательно выбрал целибат — абсурдное решение для человека, чьи работы заставляли других терять голову. Он и сам посмеивался над этой иронией, но за пять лет убедил себя: высшее наслаждение — не прикосновения, а сама возможность запечатлеть совершенство. Чистое, беспримесное искусство. В этот момент дверь студии распахнулась, врываясь в композицию потоком света. Тони едва успел убрать палец от спуска затвора. — Твою мать, Паркер! — рявкнул он, даже не удостоив взглядом виновника. — Ты когда-нибудь научишься стучать? Питер шарахнулся назад, резко захлопнув дверь. Софиты-то горели — значит, съёмка не шла! Он заметил полоску света под дверью, но сейчас это было не главное. Вместо извинений парень буркнул: — Чай принести? Наташа проследила, как его взгляд — нервный, как у пойманного зайчонка — метнулся от Тони к композиции: наручники на чёрных перьях сверкали, как фамильные драгоценности в витрине ювелира. — Свет. Выключи. — Голос Старка прозвучал холоднее металла на бархатной подушке. Питер нехотя побрёл к выключателю, его угловатая фигура на мгновение замерла перед кнопкой. Щелчок — и тьма поглотила студию, оставив лишь запах нагретого металла и кожи. В этой внезапной темноте напряжение стало почти осязаемым — Наташе даже показалось, будто в висках застучало. Ни шороха, ни дыхания — только три фигуры, застывшие в странном танце желания и запрета. И вдруг — ослепительные вспышки, разрывающие тьму. Тони работал быстро, автоматически: щелчок-щелчок-щелчок. "Брекетинг", — мысленно отметила Наташа, вспоминая профессиональные термины. — Свет, Питер, — голос Старка прозвучал как удар хлыста. Когда софиты вспыхнули вновь, Наташа инстинктивно отвернулась — прямо к Питеру. И поймала тот самый момент: его взгляд, тёмный и влажный, прикованный к наручникам, внезапное прерывистое дыхание... А затем — мгновенное превращение обратно в безэмоционального ассистента. "Интересно", — промелькнуло у неё в голове. Тони наконец оторвался от камеры, его движения выдавали раздражение: — На сегодня хватит. — Объясни ещё раз этот трюк с темнотой? — Наташа склонила голову набок. Внезапная улыбка преобразила лицо фотографа, морщинки у глаз разбежались, как лучи солнца: — Звёздный фильтр. Твои полицейские игрушки заиграют, как драгоценности в витрине Тиффани. И вдруг его взгляд упал на Питера, всё ещё прилипшего к стене у выключателя. — Ты вообще зачем здесь торчишь? — голос Старка снова стал ледяным. — Чай принести? — голос Питера звучал как скрип несмазанной двери — тихо, но с явной ноткой раздражения. — Да сгинь уже с этим чаем! — Тони махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. Его внимание уже вернулось к наручникам, лежащим на бархате — они казались куда более послушными, чем строптивый ассистент. Питер перевёл взгляд на Наташу, вежливости в котором не было ни на грамм: — А Вам... мисс... — Романофф, — сладко подсказала она, в третий раз за сегодня. — И принеси что-нибудь сладкое. Эклер. Наполеон. И латте большой, с корицей, без кофеина, со взбитыми обезжиренными сливками. Парень замер на пороге, его пальцы судорожно сжали дверную ручку: — Думаете, это поможет? — пробормотал он, бросая многозначительный взгляд на композицию с наручниками. Тони лишь фыркнул, уперев руки в бёдра. Его взгляд, устремлённый на аксессуары, напоминал взгляд хирурга перед сложной операцией. — Эти ужасные джинсы... — Наташа скривилась, провожая Питера взглядом. Будь это её воля, она бы одела этого мальчика во что-то... более информативное. Широкие штаны скрывали всё, но у неё было нюх на хорошие формы — если, конечно, под этой мешковатой тканью действительно скрывался тот "бэк-энд", о котором она догадывалась. — Что? — Тони отвлёкся от своих мыслей. — Попросила у твоего мальчика сладенького, — Наташа игриво подчеркнула последнее слово, наблюдая, как уголки губ Старка дрогнули в ответ. — Кажется, он в замешательстве. — Потому что у меня нет сладостей, — вздохнул Тони. — Сто процентов, он сейчас или кипятит пустой чайник, или уже бежит в кондитерскую. Пойдём — надо проверить, не спалил ли он мою кухню. Наташа соскользнула с табурета, её глаза блестели интереснее любого софита в студии. Что-то здесь заваривалось, — и это было куда увлекательнее, чем чайная церемония.