Снять напряжение

Золотистые солнечные лучи робко пробивались сквозь стекло, разрезая полумрак комнаты. Они тянулись сквозь воздух, густой и душный, наполненный мириадами пылинок, что кружились в этом светящемся танце, и тяжким, сладковатым запахом нагретой кожи. Играющие солнечные зайчики, словно живые, коснулись его век, заставляя Куромаку медленно возвращаться к действительности. Проснуться? Нет, это было слишком громкое слово для того состояния, в котором он пребывал. Чудовищная усталость, ломота во всем теле и слепящий свет заставили его лишь глубже вжаться в подушку, поежиться и инстинктивно искать спасения. Его рука наткнулась на тепло тела, лежащего рядом. Без мысли, лишь повинуясь древнему инстинкту, он уткнулся лицом в спасительную прохладу кожи, пытаясь укрыться от назойливого утра, что так яростно и безжалостно рвалось его разбудить. Из его груди вырвался невнятный стон — то ли от боли, то ли от смутного понимания, что это тяжкое пробуждение делится на двоих. Он медленно, будто веки его были отлиты из свинца, приоткрыл глаза. Мир плыл, расплывчатый и неясный. Где-то сверху, в ответ на его движение, раздался тихий, болезненный стон. Ромео пришел в сознание с таким же чувством свинцовой усталости, вдавившей его в матрас. С глухим стоном он провел ладонью по лицу, с трудом разлепив веки, и позволил себе несколько мгновений иллюзорной бодрости, прежде чем реальность обрушилась своим весом. — Который час? — голос Куромаку прозвучал низко и хрипло, будто поросший пеплом. Он снова зажмурился, как будто сам вопрос отнимал последние силы. В ответ Ромео, не открывая глаз, потянулся к прикроватному столику. Его пальцы скользнули по деревянной поверхности, безуспешно нащупывая холодный стеклянный прямоугольник. Телефон, словно живой, уворачивался от прикосновений, заставляя его сделать еще одно усилие. Наконец, поймав упрямый гаджет, Ромео с трудом приподнял веки, щурясь от резкого света экрана, который резанул по глазам. — Без пятнадцати одиннадцать, — выдохнул он, голос ленивый и сонный, и отбросил телефон назад, поворачиваясь к Куромаку и с трудом приподнимаясь на локте. Но Куромаку уже застыл. Словно ледяная волна накрыла его с головой, смывая в одно мгновение всю остаточную вялость. В груди резко и гулко забилось сердце, отдаваясь тревожным набатом в висках. — А день недели? — его собственный голос прозвучал приглушенно и неестественно тревожно. — Понедельник, — Ромео ответил глуповато, с лёгким недоумением, не понимая смысла вопроса. Но это недоумение тут же сменилось настороженностью, когда он увидел, как по лицу Куромаку проступает немая, стремительная паника. Словно ошпаренный, Куромаку рванулся с кровати, сбрасывая с себя остатки сна вместе с одеялом. Но его порыв был остановлен на полпути. Тёплые руки Ромео мягко, но неотвратимо обвили его сзади, прижимая спиной к своей груди, и уложили обратно в постель, в безопасное кольцо объятий. — Что ты делаешь?! — в голосе Куромаку зазвенело раздражение, его взгляд, острый и вспыхнувший, скользнул по лицу Ромео. Тот казался невозмутимым, и это спокойствие, эта наглая уверенность лишь подливали масла в огонь его ярости. — Сплю… — был единственный, ленивый и растянутый ответ. — Убери руки! Я опаздываю! — Куромаку попытался вырваться, но парадоксальным образом с каждым его движением руки Ромео лишь чуть сжимали хватку — не жесткую, но непоколебимую, словно тёплое одеяло, которое не хочет отпускать. — Не бери в голову… — сонно произнёс Ромео, и его голова скользнула по плечу Куромаку, устроившись в самой удобной впадине. Щека прижалась к его щеке, дыхание было тёплым и ровным. — Что значит «не брать в голову»? — прошипел Куромаку, но уже без прежней силы, пойманный этим внезапным уютом. — Я обо всем договорился… — Ромео прикрыл глаза, его слова текли лениво и густо, как мёд. — Твой будильник не давал спать. Я его выключил и написал твоему начальнику от твоего имени, что ты приболел. — Он лениво зевнул, и его голос стал ещё тише, нежнее, обволакивающе-приятным. — Осталось только выспаться. — И… что он ответил? — спросил Куромаку уже без прежней ярости, с ноткой опасливого любопытства. — Сказал, чтобы ты выздоравливал… и взял, наконец, отпускные за прошлый год. А то к нему охрана труда скоро из-за тебя придет… Напряжение медленно покидало тело Куромаку. Он чувствовал, как железная хватка Ромео сменилась на более мягкую, почти невесомую. Теплое дыхание на своей коже он ощущал уже не как вторжение, а как нечто, почти родное. Он всегда изматывал себя до предела, до потери пульса, но сейчас, в этой утренней слабости, обретенное спокойствие после бури тревоги казалось ему чем-то особенным. Оно согревало изнутри, обволакивая душу тихой, непривычной заботой, которую он списывал на обычную для Ромео практичность и скрытую выгоду. Чувствуя, что Куромаку пришел в себя, Ромео ослабил объятия почти до невесомости, готовясь отстраниться. Он знал своего трудоголика — сейчас тот непременно рванет наводить порядок после вчерашнего погрома или раздавать указания соседям в гостиной. Удерживать его в такие моменты было делом рискованным — запросто можно было нарваться на новые обязанности, чего Ромео всячески старался избегать. Но едва он попытался отодвинуться, как рука Куромаку потянула его обратно. Прикосновение было робким, пальцы слегка дрожали, будто не решаясь на столь смелый шаг, полный неподдельного трепета. — Бессмысленно сейчас вставать… — тихо, почти шепотом, произнес Куромаку, отводя взгляд в сторону. Легкий румянец выступил на его скулах, выдавая смущение. Ромео замер, пораженный. На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Затем он сдавленно, немного нервно выдохнул смешок — звук счастливого недоумения, — но послушно вернулся в объятия, позволяя утру растянуться эту бесконечность. — Вот уж не думал, что услышу от тебя такое… — лениво, почти бархатно протянул Ромео, и его руки, скользнув по груди Куромаку, притянули того ещё ближе. Он прильнул к его шее, глубоко вдыхая тёплый, сонный запах его кожи, смешанный с духом постели. — Даже не думай, что вчерашнее повторится… — буркнул Куромаку, прикрывая веки, но наконец-то позволяя голове утонуть в подушке, даря мышцам долгожданное расслабление. — Так ты помнишь! — в голосе Ромео вспыхнула игривая искорка. — Что ж, это радует. Обычно мне память отшибает на полдня напрочь… — Его пальцы, лёгкие и щекотные, проделали немой путь по рёбрам, заставив Куромаку вздрогнуть, и остановились на талии, твёрдо и властно. Он почувствовал, как тело под его ладонью прошибла мелкая дрожь, как кожа под ней вспыхнула мурашками, а Куромаку инстинктивно сжался в комок. — Ну, сейчас-то, может, ты и отрицаешь… — прошептал Ромео прямо в ухо, губами касаясь мочки, — но я уверен, что нечто подобное точно повторится. — Невыносимый идиот… — тихо, почти беззвучно выдохнул Куромаку, закатывая глаза. Но где-то на периферии его сознания, сквозь утреннюю дымку, проступили обрывки вчерашнего. Не моменты примирения, а то, что к нему привело — острые слова, брошенные в сердцах, хлопнувшая дверь. Тлеющий уголёк вины болезненно жёг изнутри. — Я хочу попросить прощения за вчерашнее. Мне не стоило так… резко высказываться о твоём признании. Я должен был подойти к диалогу менее конфликтно. Ромео приоткрыл глаза, и в их глубине мелькнула тень неловкости. Он опустил лицо в сгиб шеи Куромаку, словно пытаясь укрыться от нахлынувшей внезапной волны — странной смеси восторга и лёгкой горечи. — Ты… тоже меня прости, — его голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в кожу. — Я вспылил. Надо было всё сделать по-другому, что ли. В конце концов, я должен был понимать, что тема отношений с тобой — это как ходить по битому стеклу. Ты ещё и черствый, как сухарь, и с девушкой не встречался, не говоря уже о… — он не успел договорить. Куромаку с силой ткнул его кулаком в плечо. Ромео скривился и отпрянул от своего воображаемого укрытия, встречаясь взглядом с хмурым лицом Куромаку. Тонкие брови парня грозно нависли над глазами, ясно говоря о нарастающем раздражении. — Прости… — виновато прошептал Ромео, снова пряча лицо у него на плече, на этот раз стараясь быть незаметнее. Несколько секунд тишины повисли в солнечном воздухе, наполненном пылью. — Но знаешь, — вдруг оживился Ромео, и в его голосе вновь запрыгали знакомые нотки, — в парочках говорят, что в ссорах всегда виноваты оба. А не кто-то один. — Он хитровато улыбнулся, глядя на Куромаку исподлобья, ловя его реакцию. — Мы не в отношениях, — отсек Куромаку, и голос его прозвучал сухо, как осенний лист под ногой. — Однако в нотках твоей души я улавливаю, что я тебе не безразличен, — парировал Ромео, и в его словах звенела непоколебимая уверенность, смягченная нежностью. — Это иррационально, — попытался возразить Куромаку, но протест уже потерял свою силу, повиснув в воздухе слабым и прозрачным. — Но ты и не отрицаешь, что я тебе не безразличен. Пусть это и иррационально… мне это ни капли не мешает! — Ромео рассмеялся, и смех его был легким, игривым, словно солнечный зайчик, танцующий по стенам. — Ты всё равно мне нравишься…и моя задача, чтобы ты сказал такие слова мне, пусть и с опозданием! И этот глуповатый, беззаботный тон, эта детская прямота растопили последние льдинки в душе Куромаку. Он почувствовал, как непослушные уголки его губ дрогнули и поползли вверх, вырисовывая улыбку — робкую, едва заметную, но куда более искреннюю, чем он когда-либо себе позволял. В груди тепла стала на порядок больше. Куда больше, чем было прежде. Свинцовая усталость тянула Феликса ко дну. Он лениво брел по коридору, постукивая пальцами о виски, в которых отдавался назойливый, густой гул — незваное эхо вчерашнего праздника, промчавшегося в мутном калейдоскопе благодаря «гостеприимному» коктейлю от Ромео. Мир вокруг плыл, расплываясь по краям. Рука уже тянулась к ручке двери в ванную, когда его заставил замереть странный звук — приглушенные голоса, доносившиеся из-за двери комнаты Зонтика. Феликс замер, затаив дыхание. Сомнений не было: этот гнусавый, сладковато-назидательный голос он узнал бы из тысячи. Вару. Что ему нужно в святая святых Шестого в такое погоревшее время? — Да попробуем просто, хватит сопли жевать! Один раз, как говорят, не… — настаивал Вару. Феликс прильнул к прохладной деревянной поверхности двери. — Я понял, можешь не продолжать! — донесся нервный, сдавленный голос Шестого. В нем звучала непривычная тревога, будто его загнали в угол. Последовала пауза, наполненная тяжелым молчанием. — Но это как-то… слишком… с-смущающе. — Да что в этом такого? — Вару фыркнул, и Феликсу почудилось, как тот закатывает глаза. — Многие так делают, и поверь, самодии там куда больше, а я тебе предлагаю самое безобидное! — Не уверен, что смогу на такое решиться… — голос Шестого дрогнул, стал тише, почти исповедальным. — Особенно… когда ты смотришь… — Пфф, как раз таки без меня ничего у тебя не получится! Нашел время смущаться! В ответ из-за двери донеслось лишь сдавленное, нервное мычание, полное беспомощности. Феликс невольно задержал дыхание, представив себе картину: бледное, растерянное лицо Шестого и хищная, довольная ухмылка Вару. — Вот так… видишь? Совсем не страшно… — вдруг послышался голос Вару, но теперь он звучал мягче, почти ободряюще, что было пугающе неестественно. — Давай-ка теперь… Наступила звенящая тишина, и Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок любопытства и тревоги. Что именно «давай-ка»? Дверь с тяжелым, оглушительным ударом распахнулась, и в комнату ворвался Феликс. Его лицо пылало румянцем, в котором причудливо смешались ярость и всепоглощающее, ослепляющее смущение — настолько сильное, что он сначала даже не осознал, на что смотрит. За столом, сидел Зонтик. Он рывком захлопнул крышку ноутбука, словно пойманный на месте преступления, и вжался в кресло, закрыв лицо ладонями. Он даже не посмотрел в сторону ворвавшегося, а лишь беззвучно замер, и всё его тело мелко и предательски дрожало — вибрируя от испуга, жгучего стыда и неловкости, доводящей до самого края обморока. Рядом со столом, словно тень, стоял Вару. Он уставился на Феликса с немым, ледяным вопросом в глазах, который через секунду сменился откровенным, театральным возмущением. — Ты плаксу напугал, придурок! — его голос прозвучал резко и укоризненно. — Имей совесть! Я только его на работу настроил! — Что здесь происходит? — выдохнул Феликс, растерянно переводя взгляд с бледного, как полотно Шестого, на разгневанного Пятого. Вару с театральным презрением закатил глаза и скрестил руки на груди, принимая позу оскорблённой добродетели. — Работаем! — отрезал он, и в этом слове звенела такая непробиваемая уверенность, что она на мгновение обезоружила. Феликс лишь молча, с нарастающим непониманием, смотрел на него, пытаясь разгадать эту странную, напряжённую картину. Их взгляды встретились в воздухе, натянутом, как струна. Молчание длилось доли секунды, но показалось вечностью. Вару не выдержал первым. — Феликс, вот честно, — его голос прозвучал сладковато-ядовито, — сделай лицо попроще. Ты понижаешь всем присутствующим IQ. Хотя я не уверен, осталось ли у вас вообще это самое IQ. — Он изящно взмахнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Объясняю для особо одаренных: я хочу заставить нашего дорогого нытика рисовать арты. Выручку делить, скажем, тридцать на семьдесят. С ценовой политикой пока не определился, надо сначала изучить рынок извращенцев, которые подобное берут. Всё ясно, или повторить еще раз, помедленнее? Феликс выдохнул. Напряжение, сковывавшее его плечи, разом ушло, сменившись волной облегчения, таким сладким и неожиданным, что он даже расслабленно улыбнулся. — Слава богу… — прошептал он почти что с наслаждением. Услышав это, Зонтик медленно, с крайней осторожностью, отнял ладони от пылающего лица и робко взглянул на Феликса. Его глаза, еще полные смущения, теперь выражали глубочайшее недоумение. Вару, наблюдая за этой немой сценой, медленно перевел взгляд с Шестого на Четвертого. На его губах расползлась язвительная, хищная ухмылка. — В долю за молчание не возьму, имей в виду, — с насмешливым хихиканьем заключил он, и в его тоне звенела непоколебимая уверенность дельца, уже прикидывающего первую прибыль. — Я так рад, что мне показалось! — чуть более воодушевлённо, с облегчением выдохнул парень, и его плечи наконец-то полностью расслабились. Он даже позволил себе легкую, смущенную улыбку. — Я уже подумал, что вы… ну, это звучит дико, просто ваши разговоры были такими… странными, что я невольно… п-подумал лишнего, да! Слова Феликса повисли в воздухе, и наступила секунда оглушительной тишины. Вару скривился так, будто внезапно почувствовал резкий, неприятный запах. Он даже отпрянул назад, и в его глазах мелькнуло стремительное, кристально ясное понимание. Пазл сложился: почему Феликс ворвался как ураган, почему его лицо было таким алым, полным немой ярости и стыда. Из-за стола послышался сдавленный, совершенно жалобный скулеж. Зонтик снова схватился за голову руками, словно пытаясь физически заглушить прозвучавшие слова, и без того доведенный до панического, абсолютного смущения. — Мда… — Вару медленно, с театральным разочарованием перевел взгляд с Зонтика на Феликса и обратно. — Он ещё тупее тебя. — Это прозвучало не как издевка, а как холодный, безжалостный медицинский диагноз. Вару с театральным вздохом вернулся к столу, снова навис над Зонтиком и ткнул его в бок пальцем, пытаясь растормошить. — Подъём, сопливые войска! — провозгласил он с напускной бодростью. — Сиськи сами себя не нарисуют! — Да не могу я! Это слишком! — почти истерично взвизгнул Зонтик, и его голос сорвался на визгливую, отчаянную октаву. Он съёжился ещё сильнее, словно пытаясь провалиться сквозь землю вместе с креслом. Вару закатил глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот выкатятся из орбит. Жаль, что это было не видно через его очки. — Блять, — с неподдельным изумлением начал он, наклоняясь ближе. — Ты жирафа в жизни видел? — Н-нет… — выдавил из себя Зонтик, сбитый с толку этим неожиданным поворотом. — И я нет. А ты их боишься? — Нет… — прошептал Шестой, уже совершенно потерянный. — И сиськи ты в жизни тоже не увидишь! — заключил Вару с убийственной логикой. — Аналогия ясна? Делай, давай! Наблюдая, как ситуация окончательно возвращается в более-менее нормальное русло, Феликс с облегчением выдохнул. Но в его голове, словно назойливая муха, крутился вопрос, который глодал его уже довольно долго. — Ребят… — начал он неуверенно, привлекая внимание обоих. — Вам не казалось, что Ромео в последнее время ведет себя… странно? Вару медленно повернулся к нему, а Зонтик окончательно отлип от стола, уставившись на Феликса широко раскрытыми, еще влажными от недавней истерики глазами. — Я к тому, что… — Феликс замялся, подбирая слова. — Его поведение. Оно не кажется вам подозрительным? — Да он всегда странный, Шерлок, — отмахнулся Вару, слегка отстраняясь от стола и скрещивая руки на груди. — Чего стоит одна его бесконечная болтовня ни о чём. — Согласен, но… ты слышал хоть одну из его дурацких историй за последнее время? — настаивал Феликс. Этот простой вопрос, казалось, застал Пятого врасплох. Он замер, и на его обычно насмешливом лице появилась тень задумчивости. Он мысленно перебрал последние дни и с удивлением осознал, что от Ромео действительно не поступало ни очередной нелепой байки о своих похождениях, ни откровений, заставляющего краснеть до корней волос. Не было его привычных, навязчивых или дурацких предложений. Вару даже бровь непроизвольно поднял от неожиданности. — Ты думаешь, он того?.. — медленно, с притворным ужасом прошептал Вару, прикладывая руку к сердцу. — Импотент? — Да нет! Боже! — почти взвыл Феликс, с отчаянием шлепнув себя ладонью по лбу. — Я тоже заметил его странное поведение в последнее время… — негромко, почти робко начал Зонтик, съёживаясь под тяжестью двух пар внезапно уставившихся на него глаз. — Я не хочу ничего утверждать, но эта… затея с тем, чтобы подменить Куромаку, была… — он, замявшись, искал нужное слово, — ему не свойственной, если честно. — Да! И я о том же! — тут же подхватил Феликс, с облегчением видя, что он не одинок в своих подозрениях. — На него это совсем не похоже. Вся эта необоснованная, внезапная мотивация… она меня просто в ступор вводит! Вару фыркнул, скептически поджав тонкие губы. — Не вижу ничего необычного, — он развёл руками, изображая наигранное недоумение. — Он странный. А у шизофреников в голове всегда водятся странности. Может, Куромаку ему что-то обещал за помощь? Какую-нибудь… награду? — Он многозначительно приподнял бровь. — Если бы это было так, он бы уже всем растрезвонил… — задумчиво, поглаживая подбородок, ответил Зонтик. — Само собой! — с жаром подтвердил Феликс. — Ромео о таком бы точно не умолчал! Он бы уже на всех углах кричал об этом. И если собрать все вместе…я думаю он, что-то скрывает… Тишина, повисшая в комнате, стала густой и многозначительной. Трое парней переглянулись, и в их молчаливом взгляде читалась одна и та же невысказанная, тревожная мысль: значит, причина внезапной «податливости» Ромео была куда более скрытой, раз даже такой клон решил о ней промолчать. — Хмм… — задумчиво протянул Вару, и в следующее мгновение его лицо озарилось широкой, язвительной улыбкой, полной предвкушения авантюры. — Если он что-то скрывает, значит, нам нужно это узнать. — Я тоже так думаю, — решительно кивнул Феликс и, вероятно, впервые в жизни с полной готовностью согласился с Пятым. — Тряпка! — резко, почти по-командирски, обрушился Вару на Зонтика. Шестой вздрогнул всем телом и испуганно взвизгнул, съёжившись в кресле. — Ч-что? — робко, поднимая на Вару полные страха глаза, выдохнул он. — Ты ходишь тихо, — Вару снизошел до объяснения, его голос звучал как скрип стального лезвия. — Будешь нашими ушами.