Снять напряжение

Праздник бушевал, словно яркий, шумный вихрь. Воздух дрожал от смеха, звона бокалов и разноголосой музыки, сливавшейся в единый ликующий гул. Но вся эта ослепительная феерия разбивалась о тихий, холодный островок одиночества, где застыл Ромео. Впервые в жизни он был чужд общему веселью. Соседи, опьяненные возвращением Куромаку, предавались безудержному кутежу, их радость была оглушительной и чужеродной. От него же самого веяло такой ледяной отрешенностью, что, казалось, даже свет обходил его стороной. Вся его душа была переполнена до краев — но не радостью, а тягучей, горькой горечью, чувством глубочайшей утраты и смутным отвращением. В его пальцах лениво вращался бокал с темным, почти черным вином. Он не пил его — этот напиток был лишь молчаливым собеседником, объектом для бесцельного движения руки. Завороженно, почти монотонно, Ромео следил, как густая жидкость медленно стекает по гладким стенкам, оставляя за собой призрачные, багровые следы. Краткие воспоминания о чем-то безвозвратно ушедшем. Его изнутри терзал навязчивый образ — искаженное гневом лицо Куромаку. Раньше Ромео даже не удостоил бы это взглядом. Тот вечно кричал, становясь в такие моменты невыносимым, но сейчас… Сейчас от этого воспоминания на сердце ложилась тяжелая, свинцовая грусть. Грусть и обида, пронзившая до самой глубины души. А еще — яростный, холодный гнев. Гнев от осознания того, что этот вечно серьезный, безупречный в своих мыслях и поступках клон не смог выдать простейшего ответа. Ни «да», ни «нет» — лишь уклончивая пустота. И вдруг Ромео посетило горькое прозрение: Куромаку лгал. Говорил неискренне, прикрываясь ложной вежливостью смешанной с гневом и отрицанием. Но корень был не в этом. Он не хотел признаваться. Скрывал сам факт правды. Это было так очевидно, что становилось невыносимо больно. Но разве это возможно изменить? Взгляд Ромео скользнул к шумному столу, где его соседи предавались своему разгульному веселью. Там царил хаос, знакомый и чуждый одновременно. Вару, подобно бульдозеру, уминал гору яств, и щеки его были набиты так туго, что казалось, вот-вот лопнут. Несвязные речи, перемежающиеся глупыми шутками, лились из его рта непрерывным потоком, а хлебные крошки, словно конфетти, разлетались во все стороны. Рядом Зонтик, болезненно бледный и уже откровенно зеленеющий, с отвращением наблюдал за этим пиршеством плоти, едва сдерживая приступ тошноты. Габриэль, вопреки всему, сохранял видимость интереса, задавая вопросы, внимательно вслушивается в этот бессвязный бред. Пик же был воплощением последнего терпения, иссякающего с каждой секундой. На его скулах играли желваки, а сжатый кулак лежал на столе, готовый в любой момент обрушиться на физиономию своего несносного Валета. Данте, уже пресытившийся яствами, лениво растянулся на диване в стороне от всех, смотря на это буйство с видом человека, для которого происходящее — всего лишь очередной заурядный день. Феликса не было видно. И в этом не было ничего удивительного. Горький комок подкатил к горлу, заставив Ромео сглотнуть. Он никогда, никогда— не позволял себе повышать на него голос. Но сегодня сорвался. Возможно, это была роковая ошибка. Внезапно слева послышалось едва уловимое движение, и его взгляд машинально скользнул в ту сторону. И он замер. Глаза широко распахнулись от неожиданности. У стены, вполоборота, стоял Феликс. Он молча опирался о прохладную поверхность, его фигура выражала сдержанное напряжение. Сдвинутые брови рисовали на его лбу резкую складку, а взгляд был упрямо устремлен в пол. Надутые, чуть треморящие щеки красноречивее любых слов говорили о состоянии его души — он был глубоко расстроен, задет до глубины души и пылал тихим гневом. Но то, как он стоял, выжидающе и не уходя, говорило лишь об одном: он был готов к диалогу, вопреки всему. Ромео машинально сделал глоток вина, словно пытаясь смыть с губ горький привкус вины. Его глаза забегали, судорожно ища точку опоры в узорах на полу, в бликах на бокале — в чем угодно, лишь бы не встретиться с тем взглядом. Мысли путались, выстраивая и тут же разрушая возможные начала разговора. Но все было до прозрачности очевидно, и тянуть дальше не имело смысла. — Прости, Феликс, — голос Ромео прозвучал приглушенно и поникши, а на его губах дрогнула нервная, вымученная улыбка. — Мы с Куромаку немного повздорили, и я… я не сдержался. Не нужно было на тебя срываться. — Все в порядке, — отозвался Феликс, но в его ровном, слишком спокойном тоне не было и тени настоящего прощения. Однако Ромео заметил, как тот слегка отвел взгляд в сторону, а напряжение, сковавшее его плечи, наконец-то медленно ушло, смягчив его силуэт. — Феликс, — игриво, почти напевно протянул Ромео, делая шаг ближе. — Ну прости меня, а? Не хочу, чтобы ты на меня дулся. — Ничего я не дуюсь! — почти вспылил он, но в тот же миг осекся, и его голос смягчился, стал тише и глубже. Ромео не сдержал тихого хихиканья, отмечая про себя эту мгновенную перемену. — Дуешься, ещё как дуешься, — его пальцы нежно запустились в мягкие волосы Феликса, ласково потрепав их. На губах Ромео играла хитрая, почти безумная улыбка, в которой читалась и нежность, и глупое облегчение. — Ты так трогательно надуваешь щёки, когда пытаешься делать вид, что всё ещё сердишься. — Ну хватит уже! — Феликс резко обернулся, и по его лицу разлился яркий румянец — смущённый, виноватый, но до невозможности искренний. Он говорил красноречивее любых слов. Ромео рассмеялся, сделал ещё один глоток вина и убрал руку. — Обещаю, такое больше не повторится. Всё теперь будет по-другому, — и в этих словах неожиданно прозвучала тонкая стальная нить горечи. — По-другому? — переспросил Феликс, приглядываясь к нему. — Да! — слишком бодро выдохнул Ромео, переводя взгляд на шумящих соседей. В его глазах вспыхнул знакомый всем огонёк — лихой, безрассудный и пустой. — Всё вернётся на круги своя. Снова буду кутить до рассвета, ухаживать за прелестными дамами, не думая ни о чём, в особенности о грязной посуде. Куромаку вернулся, а значит, и моим мучениям конец! Он громко хмыкнул, но в этом смешке прозвенела такая фальшь и такая щемящая боль, что сердце невольно сжалось. В ту же секунду он опрокинул бокал одним решительным движением, выпивая всё до дна, словно пытаясь смыть горький привкус собственной лжи. — Всё станет как раньше, — произнёс Ромео, пытаясь поймать взгляд Феликса, его голос звучал с натянутой лёгкостью, но глаза выдавали совсем иное. — Значит… кондиционера нам не видать, — заметил Феликс с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Жалко, а было бы неплохо. — Кондиционера? Ах, да! — Ромео сделал удивлённое лицо, будто только что вспомнил о чём-то незначительном. — Нет, его у нас не будет. Вот уж поистине невосполнимая потеря. Феликс тихо хихикнул, и на мгновение в воздухе повисла лёгкость, хрупкая, как стекло. — Ну что ж, раз я извинился и снова обрёл бодрость духа… — начал было Ромео, но его перебил встревоженный голос Феликса. — Куромаку тоже сидит таким поникшим… — произнёс он, и его взгляд, полный беспокойства, был прикован к Второму. Ромео медленно обернулся, и взгляд его утонул в хаосе празднества, пока не нашел ту единственную, застывшую точку. До этого он словно не замечал его — или тщательно избегал встречи глазами. Куромаку сидел за столом, как островок абсолютного спокойствия в бушующем океане безумия. Он пытался сохранить бесстрастную маску самообладания, но каждое его движение, каждый мускул был напряжен до предела, выдавая внутреннюю бурю. Самое странное было в том, что он не пытался остановить этот разгул, хотя время давно перешагнуло за полночь, грубо нарушая все установленные им же правила. Он не делал замечаний, не взывал к порядку. Его взгляд, тяжелый и отсутствующий, был прикован к чему-то далекому, незримому, за стенами этого шумного дома. Он не притронулся к еде, и лишь длинные пальцы бесцельно водили по краю бокала, вычерчивая на стекле одни и те же безмолвные, гипнотические круги. Казалось, он заворожен этим монотонным движением, пытаясь найти в нем ритм, который упорядочит хаос внутри. Ромео нервно, почти неестественно хмыкнул. Его голос, еще недавно звучавший тепло и открыто, стал низким и резким, налился сарказмом и неподдельной горечью. Каждое слово было смешано с обидой — такой острой, что от неё буквально холодели кончики пальцев и сжималось сердце. — Неудивительно, — прошипел он. — Теперь ему разбираться с этим хаосом в одиночку. Вряд ли кто-то рискнёт прийти на помощь. — Он лишь безнадёжно пожал плечами. — Как-то это жестоко… — осторожно заметил Феликс, не сводя с него взгляда. Он видел эту разительную перемену, этот внезапный слом. Ведь это Ромео всё организовал, это он совсем недавно светился от гордости, говоря о своей готовности к жертве. А теперь смотрел на всё с холодным, почти циничным безразличием. Ромео лишь вопросительно хмыкнул, встретив его взгляд. — Пфф, разве уж это жестоко? — в его ответе прозвучало нечто настолько отстранённое и чуждое, что Феликс невольно нахмурил брови, почувствовав ледяную струю недоверия. — Между вами что-то происходит, да? — спросил он, не отрывая изучающего, серьёзного взгляда. В его голосе прозвучала та самая твёрдая нота, которую он использовал лишь в самых важных разговорах. Ромео замер на мгновение, будто пойманный врасплох. — Не неси глупостей, мой друг. Небольшая перепалка ещё никого не убивала. С Вару вы ведь постоянно кусаетесь — стоит вам лишь дать повод. — Но ты — не Вару! — с внезапной горячностью ответил Феликс. — И никто другой! Ты никогда не отстранялся вот так, не уходил в себя, даже если ссорился с кем-то! Ты просто забывал обо всём, если не через двадцать минут, то через день! Я знаю тебя — ты никогда так не поступал! Ромео лишь тяжело выдохнул, и его взгляд утонул в хрустальной пустоте бокала. — Пустой. Надо бы наполнить, —произнёс он глухо, отводя глаза. — Ты уходишь от ответа! — не отступал Феликс, чувствуя, как истина ускользает сквозь пальцы. — Но это же в моём духе, — натянутая улыбка легла на его губы хрупкой, ненадёжной маской. — Не забивай себе голову ерундой. С Куромаку у нас всё как прежде: я достаю его по возможности своим прекрасным лицом, а он отвечает истериками в своём привычном стиле. Ничего не изменилось. — Он отмахнулся, словно смахивая невидимую пыль с прошедших двух недель. — Пойдём лучше напьёмся и забудем этот ад, как страшный сон. Праздник бушевал вокруг, но Ромео застыл в его эпицентре, словно островок тишины. Его взгляд был прикован к Феликсу, чьё лицо беспомощно уткнулось в салатницу. Кажется, он переборщил с той адской смесью, которую Ромео так старательно подливал ему в бокал, маскируя заботой о «хорошем настроении». Тревожный холодок пробежал по спине. Феликс стал о чём-то догадываться — это было написано на его покрасневшем лице, слышалось в резких, неуместных вопросах и чувствовалось в каждом пристальном взгляде, который он бросал в сторону Ромео. Слишком много внимания. Слишком много подозрений. «Пора закругляться, пока не стало слишком поздно», — пронеслось в голове у Ромео. «Феликс — балабол, он не умеет хранить секреты. Его слово ничего не стоит, ровно, как и моё,» — горько усмехнулся он про себя. «А значит, он не должен ничего узнать.» Внезапная мысль заставила его нахмуриться, на мгновение вырвав из шумного настоящего: «Благо, Куромаку уже позаботился об этом». Мысль промелькнула, как удар кинжалом, оставив после себя лишь горький привкус. Взгляд Ромео скользнул на другой конец стола, где за веселым гомоном тонули хитрые нотки. Среди клонов мелькали знакомые зеленоватые кудри, игриво подрагивавшие в такт какому-то замыслу. Это Вару — и он явно что-то замышлял. Ромео заметил, как в его ловких пальцах будто из самого воздуха материализовалась небольшая стопка, наполненная чем-то густо-алым. Бесшумной тенью Вару двигался за спинами клоном, настолько тихо и искусно, что оставался невидим для всех. Почти для всех. Лишь блик на стеклах его зеленых очков — холодный, как лезвие, — выдавал его присутствие. И направление этого взгляда было красноречивым: он упёрся в бокал Куромаку. Мгновенное напряжение сковало плечи Ромео. Вмешаться? Остановить эту опасную игру? «Нет», — сухо и твёрдо отсек внутренний голос. И тут же, будто ухмыльнувшись, добавил: «Хотя… Стоит посмотреть, что из этого выйдет». В это время Куромаку, сохраняя ледяное спокойствие, вёл размеренную беседу с Зонтиком. — Если рассуждать конкретно и исходить из сложившихся обстоятельств… — начал он, но фразу оборвала тяжёлая, грубая рука, внезапно свалившаяся на плечо Зонтика. Тот взвизгнул, подобно перепуганному зайцу, и мгновенно съёжился, будто пытаясь стать меньше. Куромаку же лишь медленно поднял взгляд, встретившись с насмешливым лицом Вару. — А это что у нас за секретики? — хищная улыбка скользнула по губам Пятого. Его глаза весело блестели за стёклами очков. — Кстати, Куромаку! Ты так и не удосужился привезти мне успокоительное для Феликса. Считаю это непростительным упущением! — Это лишено всякого смысла, — парировал Куромаку, его голос был ровным и холодным, как сталь. — Без официальной рекомендации лечащего врача-психиатра я не имею права приобретать рецептурные препараты. На вашем месте было бы логичнее озаботиться записью к специалисту в моё отсутствие. Вару театрально закатил глаза и издал скучающий, похожий на рычание звук. — Так и сказал бы, что забил болт. — Но вдруг его очки коварно блеснули, выдав новый виток интереса. — А ещё! Я кое-что интересное на ноутбуке тряпки откопал! Вот значит, какие у него заказы делают, хе-хе! Я сохранил. Ловким движением он выхватил телефон из кармана и принялся что-то искать на экране, искусно маневрируя вокруг Куромаку, чтобы занять более выгодную позицию для обзора. Сердце Зонтика сжалось в ледяной ком, а по лицу разлился густой румянец, добравшись до самых мочек ушей. Грудь сдавило так внезапно и болезненно, что дыхание перехватило, став прерывистым и поверхностным. — Нет-нет-нет-нет! — его голос, тонкий и сдавленный, сорвался в почти истеричный шёпот. В панике Зонтик замахал руками, словно отгоняя назойливую осу, и резко вскочил из-за стола. С несвойственной ему дерзостью он рванулся вперёд, пытаясь выхватить телефон из руки Вару. Но Пятый был начеку. Заметив резкую перемену в поведении Шестого, он молниеносно взметнул руку с телефоном высоко вверх, оставив Зонтика безнадёжно тянуться к ней, словно подросток за конфетой. — Я пошутил, вообще-то, — невозмутимо произнёс Вару, но в воздухе повисло напряжённое молчание. Все трое замерли в немой сцене: Куромаку с холодным, аналитическим интересом, а Вару — с внезапно проснувшимся азартом охотника изучали искажённое паникой лицо Зонтика. Его глаза, широко распахнутые от ужаса, метались из стороны в сторону, безуспешно ища спасения. — Опа! — воскликнул Вару, и на его губах расползлась торжествующая ухмылка. Он перевёл взгляд с бледного лица Зонтика на невозмутимое лицо Куромаку. — Значит, и правда есть что-то интересное, да? Сердце Зонтика бешено заколотилось, готовое вырваться из груди. Он судорожно мотал головой, его взгляд прилип к фигуре Вару, с животным страхом отслеживая каждый шаг. — Нет… — вырвалось у него сдавленным, почти беззвучным шёпотом. — Ага… Точно, что-то есть, — протянул Вару, и в его голосе зазвенела неподдельная радость охотника, почуявшего слабину. — Я… я закрыл дверь, — выдавил из себя Зонтик, пытаясь обуздать накатывающую паническую волну. Он не моргал, заворожённо следя, как Вару медленно, почти игриво отступает на шаг. Затем на другой. Ухмылка на лице Пятого расползалась всё шире, становясь поистине демонической. — Окно ты не закрываешь летом, — прозвучало как удар ниже пояса. И в тот же миг Вару, словно пружина, рванул к выходу. Пронзительный, полный отчаяния взвизг вырвался из груди Зонтика. Не думая, не соображая, подчиняясь слепому инстинкту, он ринулся вперёд, устремляясь к лестнице. Куромаку лишь глухо выдохнул и взглянул на свой стакан. Его взгляд скользнул чуть дальше и заметил пустую рюмку с каплями бурого цвета на дне. Эффект не заставил себя ждать. Спустя пятнадцать минут некогда ясные, острые глаза Куромаку стали стеклянными и пустыми, словно в них угас не только разум, но и сама жизнь. Лицо залил неестественный румянец, дыхание стало тяжёлым и прерывистым, почти сиплым. Он почти растекался по столу, мир вокруг превратился в мутное, расплывчатое пятно. Даже очки, его верный щит, не могли вернуть чёткость происходящему — всё плыло, колебалось и двоилось. Сквозь этот густой туман он едва ощутил лёгкое движение на своём плече и чей-то голос, доносившийся будто из-под толстой воды. Он не ответил сразу. Медленно, с нечеловеческим усилием, он поднял взгляд, встретившись с напряжённым лицом Ромео. В чертах Седьмого читалась откровенная тревога, смешанная с сожалением. — Ау! Меня слышно? — голос Ромео прозвучал резче, он щёлкнул пальцами прямо перед носом Куромаку. От этих звуков, громких, как выстрелы, Второй инстинктивно зажмурился. Каждое ощущение было болезненно обострённым. — Не стоит беспокоиться, — его собственный голос прозвучал механически, чужим, роботизированным тоном. Он хотел добавить что-то ещё, но мысль рассыпалась, как песок. Вместо этого он почувствовал, как его поднимают на ноги, и чья-то сильная рука закидывает его руку на чужое плечо. Жест был нарочито грубым, нарушающим все мыслимые границы. Куромаку невольно промычал что-то невнятное, схватившись за голову, в которой гудел тяжёлый, свинцовый звон. Его повели. Шаги по лестнице отдавались в висках глухими ударами. Скрип открывающейся двери пронзил сознание, как лезвие. И затем — точное, почти отчётливое ощущение: мягкая поверхность кровати, принимающая его тело. Мир сузился до этих тактильных ощущений, громких и невыносимых, пока сознание окончательно не уплыло в пустоту. Куромаку услышал глухой, усталый выдох Ромео и почувствовал, как его рука ослабляет хватку, готовясь уйти. В груди Второго что-то резко сжалось — болезненно и внезапно. Он почти инстинктивно перехватил её, не давая ей ускользнуть, пальцы вцепились в рукав с неожиданной силой. Ромео замер в удивлении, но его рука, вопреки ожиданиям, не дрогнула и не отстранилась. — Стой… останься, пожалуйста, — голос Куромаку прозвучал непривычно тихо, сломлено, в нём слышалась жалобная, почти детская мольба. Его стеклянный взгляд пытался сфокусироваться на лице Ромео, выискивая в нём хоть каплю понимания. — С чего вдруг я должен это делать, мистер умник? — отозвался Ромео, и в его голосе явно звучала застарелая обида, горькая и едкая. Но в этот момент хватка Куромаку не ослабла, а напротив, смягчилась, превратившись из цепкой в умоляющую. Он потянул Ромео ближе за предплечье, не силой, а настоятельной, беззащитной просьбой, которую невозможно было проигнорировать. — Просто останься — Куромаку оттянул галстук и начал расстёгивать пуговицы на рубашке. Кожа пылала под прикосновением прохладного воздуха, словно раскалённый металл, выпускающий лёгкий пар. С каждым расстёгнутым пуговицей его рубашка сползала всё ниже, обнажая точеную ключицу, гладкую грудь, чёткую линию торса. Это был медленный, почти ритуальный призыв, полный молчаливого вызова. Ромео замер, заворожённый этим зрелищем. Его собственное сердце забилось чаще, посылая волны жара по всему телу, и он с шумом выдохнул, выпустив струю горячего воздуха. Его ладонь, будто движимые собственной волей, сами легли на бёдра Куромаку, ощутив под тонкой тканью брюк напряжение каждой мышцы. Он опустился на кровать, нависая над Вторым. —Ты хочешь так извиниться передо мной? — голос Ромео прозвучал низко и с лёгкой хрипотцой, а на его губах играла пьяная, наглая улыбка. Он почувствовал, как под его пальцами тело Куромаку дрогнуло — не от холода, а от чего-то иного, острого и желанного. — Хочу, — тихо ответил Куромаку, и его голос прозвучал как бархатный шепот, пленительный и отстранённый, словно доносящийся из другого измерения. Его ладони мягко легли на плечи Ромео, притягивая его ближе, пока их лбы не соприкоснулись. Дыхание сплелось воедино — горячее, прерывистое, насыщенное невысказанным желанием. Стеклянный, почти невидящий взгляд Куромаку скользнул по чертам лица Ромео, выискивая в них то, что осталось за гранью слов. — Ты же говорил, что это не повторится, — низко, почти вкрадчиво произнёс Ромео. Его ладонь нежно коснулась щеки Куромаку, а большой палец медленно, с почти болезненной аккуратностью, провёл по его нижней губе, ощущая её влажную теплоту и лёгкую дрожь. В воздухе повисло напряжение, густое и сладкое, как мёд. — И что же теперь нам делать, м-м? — его шёпот был обжигающим, как прикосновение раскалённого шёлка. Горячее дыхание Ромео скользнуло по коже шеи, едва он приник к ней губами, оставляя за собой дорожку их влажных почти невесомых поцелуев. Куромаку сжался от прикосновения, его тело накрыла горячая волна, жар под кожей усиливался с каждой секундой. Мурашки побежали по спине, заставляя его непроизвольно вздрогнуть. Руки Ромео скользнули с его бёдер вверх, обхватывая талию и притягивая его ближе, стирая и без того призрачную дистанцию между ними. — Ты прогнал меня сегодня, помнишь? — напомнил Ромео, и в его голосе звучала лёгкая, игривая укоризна, смешанная с желанием. — Странновато теперь просить меня остаться. — Извини, мне не стоило… — Куромаку не успел договорить, как лёгкий, но уверенный укус в чувствительную кожу на шее заставил его выгнуться, выпустив сдавленный, мягкий стон, который он тщетно пытался сдержать. — Твоё тело говорит правду куда охотнее, чем твоя умная голова, — с тихим смешком прошептал Ромео, отрываясь от его шеи и возвращаясь к губам. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло кожу. — Ну, так что? Может, теперь и ты мне ответишь? Ответом стало движение — резкое и властное. Куромаку притянул его к себе, и их губы встретились в поцелуе, который был не просто соединением, а падением. Горячий, влажный, до головокружения сладкий. От этой мягкости, от этой податливости мир уплывал из-под ног, оставляя только сжатие в груди и пьянящее ощущение близости. Все доводы разума растворились в одно мгновение. Внутри всё переворачивалось от нахлынувшего удовольствия, от этого долгожданного, запретного контакта. Язык Ромео скользнул в его рот, и они сплелись — влажном, неторопливом, с тихими звуками, которые звенели громче любых слов. Руки Ромео скользили по его коже — плавно, почти благоговейно, вырисовывая невидимые узоры на боках, заставляя Куромаку глухо стонать прямо в губы, в самую глубину этого поцелуя, который стал и вопросом, и ответом, и капитуляцией одновременно. Не отрываясь от пленительных губ, он стремительно растягивал пуговицы на своей рубашке, давая жару покинуть тело. Горячий воздух окутал их, смешиваясь с прерывистым дыханием, превращая поцелуй в ещё более жаркий и безудержный. Наконец Седьмой оторвался от его губ, переместившись между его ног. Его пальцы скользнули к пряжке ремня, растягивая её с нарочитой, почти мучительной медлительностью. Каждый щелчок, каждый звук расстегивающегося ремня казался вечностью для возбужденного Куромаку, лишая его последних крупиц самообладания. — Чёрт… быстрее, — сдавленно выдохнул Куромаку, не справляясь с нарастающим напряжением. Его взгляд, затуманенный желанием, следил за тем, как горячие ладони Ромео медленно, словно в ритуале, стягивают с него одежду. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, заставив её покрыться мурашками, и это контраст лишь усиливал жгучую потребность внутри. — Нам некуда торопиться, — сладко, с лёгкой ядовитой ноткой прошептал Ромео, намеренно замедляя каждое движение. — Я, между прочим, ещё зол на тебя. Куромаку жалобно промычал, беспомощно откинувшись на подушку. Он чувствовал, как подушечки пальцев Ромео скользят по его бёдрам, ласкают кожу, касаются внутренней стороны бедра, дразнящее приближаются к самому желанному месту… но так и не касаются его, продлевая сладкую пытку ожидания. Каждое прикосновение было одновременно и наслаждением, и наказанием. Куромаку резко приподнялся, опираясь на дрожащие руки. Его лицо пылало, а пальцы судорожно впились в простыни, будто ища опору в этом море нахлынувших ощущений. — Л-ладно… — сдавленно выдохнул он, опуская голову. Затем, резким движением, он толкнул Ромео назад. Седьмой невольно вскрикнул от неожиданности, инстинктивно выставив руки назад, чтобы смягчить падение. Его глаза расширились от изумления, когда он опустил взгляд вниз. Куромаку опустился на уровень его брюк, и его пальцы, дрожащие, но уверенные, потянули за ширинку, высвобождая горячую, напряжённую плоть. — Так! Подожди-ка, — голос Ромео дрогнул, в нём смешались испуг и невероятное возбуждение. — Мне кажется, ты не совсем понимаешь, что делаешь! Но было уже поздно. Горячий, влажный язык плавно скользнул по головке его члена, и волна ослепительного удовольствия пронзила Ромео с ног до головы. Он резко, почти сдавленно выдохнул, и его лицо мгновенно залил густой румянец. Мир сузился до этого единственного, обжигающего прикосновения. Язык скользнул по чувствительной головке, обвивая её с неумелой, но трогательной старательностью. Ромео резко закусил губу, запрокинув голову назад. Его пальцы непроизвольно впились в волосы Куромаку, мягко, но настойчиво притягивая его ближе, направляя его движения. Слюна блестящей нитью скользнула из уголков губ Второго, когда он опустил голову ниже, начав медленные, робкие движения. Горячая влажность его рта, нежные, неуверенные прикосновения языка — всё это заставило Ромео сорваться на сдавленный, прерывистый стон. Он машинально поправил прядь волос Куромаку, отводя её с его влажного лба, словно пытаясь хоть как-то вернуть себе контроль над ситуацией. Он не мог произнести ни слова — только глухо дышал, полностью отдавшись волне нарастающего удовольствия. Каждое движение, каждый хлюпающий звук, доносящийся снизу, будоражил сознание, сводя с ума. Он чуть подался бёдрами вперёд, глубже в горячую, тесную глубину, теряя остатки самообладания в этом сладком, безмолвном подчинении. — Никогда не думал, что ты можешь так… — слова сорвались с губ Ромео прерывисто, едва ли не с придыханием. Его взгляд, затуманенный наслаждением, был прикован к тому, как его член исчезает во влажной, обжигающей глубине. Медленные, неуверенные движения сменились ритмичными, нарастающими, и каждое из них отзывалось в теле резкими, сладкими ударами, будто током, пробегающим от пяток до затылка. Он мягко оттянул Куромаку за подбородок, прерывая этот исступлённый ритуал. Тяжёлый, влажный воздух разорвался тишиной. Рот Второго был приоткрыт, он жадно ловил воздух, и между его губ и плоти Ромео тянулись тонкие, блестящие нити слюны, обрывающиеся посередине, словно паутина. — Я бы с удовольствием кончил тебе в рот… но не сейчас, — голос Ромео прозвучал низко и хрипло, словно шёпот из самой глубины груди, полный тёмного обещания. Большим пальцем он аккуратно, с почти пугающей нежностью, стёр остатки слюны с дрожащих, покрасневших губ Куромаку. Затем его пальцы медленно скользнули вглубь влажного рта Второго. Тёплая, шелковистая влага мгновенно окутала кожу, и Куромаку лишь мягко, почти беззвучно промычал в ответ. Его колени дрогнули от нарастающего напряжения и томного ожидания. — Сейчас… у меня припасён самый сладкий кусок, — прошептал Ромео, и в его словах звенела хищная нежность. Он притянул Куромаку к себе, усаживая его на свои бёдра и прижимая к себе, словно опасаясь, что тот растворится в воздухе. Одна его рука плотно обвила талию Второго, в то время как другая медленно, с почти ритуальной неторопливостью, скользнула по внутренней поверхности бедра, заставляя кожу гореть под каждым прикосновением. Пальцы замерли у самого сокровенного места, лаская упругое кольцо мышц с такой невесомой нежностью, что казалось — касается не тело, а сама возможность прикосновения. Каждый круговой движение было обещанием и пыткой одновременно, заставляя Куромаку замирать в предвкушении того, что вот-вот случится. Пальцы Ромео, всё ещё влажные от его слюны, не спешили нарушать хрупкую границу. Они продолжали ласкать упругое кольцо мышц, то усиливая нажим, то едва касаясь, доводя Куромаку до тихих, сдавленных стонов. Его тело, обычно такое собранное и закрытое, теперь полностью отдалось во власть этих мучительных, сладких ласк. Он обвивал Ромео руками, впиваясь пальцами в его спину, ища опоры в этом водовороте ощущений. — Расслабься… — его шёпот был обжигающим и влажным прямо в ухо Куромаку. — Я не хочу сделать тебе больно, только и всего. Его движения оставались медленными, почти гипнотическими. Когда он наконец вошёл в него, это было не резкое вторжение, а постепенное, неотвратимое заполнение, сметающее все мысли, все обиды, всё, кроме этого, жгучего, всепоглощающего единства. Куромаку запрокинул голову, и из его груди вырвался долгий, прерывистый стон, в котором боль причудливо сплелась с нарастающим удовольствием и перевозбуждением. Мысли о соседях, о приличиях, о целом мире за стенами этой комнаты — всё растворилось, испарилось под натиском ощущений. — Быстрее… — его голос прозвучал хрипло, почти беззвучно, сквозь тяжёлое, сдавленное дыхание. Он уже не мог контролировать себя, его тело трепетало под напором волн наслаждения. — Пожалуйста, быстрее… Ромео закусил губу, сконцентрировавшись. Его пальцы, проникли глубже, отыскав то самое скопление нервных окончаний, и мягко, но настойчиво провели по ним. Куромаку громко, сдавленно выдохнул, вжимаясь в него со новым, ещё более глубоким стоном. Когда напряжение достигло пика, Ромео приподнял его за бёдра. Его член упёрся в напряжённое, пульсирующее кольцо мышц. Медленно, почти невыносимо медленно, он стал опускать тело Куромаку ниже. Узкие, обжигающе горячие внутренние стенки сдавили его со всех сторон — плотно, влажно, с почти невыносимой интенсивностью. Ромео громко, прерывисто вдохнул, запрокидывая голову назад, но не останавливаясь. Проникновение было глубоким и, несмотря на всю подготовку, болезненным для Второго. Куромаку хрипло выдохнул, его внутренние мышцы судорожно сжались от боли, и он инстинктивно зажмурился, пытаясь привыкнуть к новому, всепоглощающему ощущению заполненности. Сначала было только жжение, заставлявшее Куромаку сжимать зубы и глухо хрипеть, впиваясь пальцами в спину Ромео. Но затем, с каждым новым, всё более уверенным движением, боль начала отступать, уступая место чему-то иному — нарастающему, волнообразному удовольствию, которое разливалось по жилам горячим мёдом. Ромео не торопился. Его движения оставались размеренными, почти выверенными, но с каждым толчком он погружался глубже, достигая самых сокровенных глубин. Одна его рука по-прежнему крепко держала Куромаку за бедро, а другая скользнула между их тел, чтобы ласкать его возбуждённый член в такт своим ритмичным движениям. — Видишь?.. — его голос был низким и хриплым, губы почти касались уха Куромаку. — Всё хорошо… Ты принимаешь меня так прекрасно… Куромаку не отвечал — он мог только стонать, тихо и прерывисто, каждый раз, когда Ромео достигал той самой точки внутри него, от которой темнело в глазах и перехватывало дыхание. Его собственное тело, сначала напряжённое и сопротивляющееся, теперь полностью расслабилось, отдалось на волю этого грубого, но такого желанного соединения. Он обвил ногами спину Ромео, притягивая его ещё ближе, ещё глубже, в немом требовании не останавливаться. Их лбы вновь соприкоснулись, а горячее дыхание сплелось в едином ритме, сладком и пьянящем. — Т-так хорошо… с тобой, — прошептал Куромаку, и его слова, срывающиеся и искренние, прозвучали как самое настоящее признание. Его губы снова потянулись к Ромео, вовлекая того в поцелуй — нежный, ласковый, наполненный приглушенными стонами и глубоким чувством, что оно казалось почти осязаемым. На секунду сердце Ромео замерло, а затем забилось с новой силой, выплеснув в кровь волну чего-то тёплого и ослепительно прекрасного. Он обхватил талию Куромаку, прижимая его к себе так близко, как только мог, и в тот миг в нём не осталось ни капли прежней обиды или злости. Они растворились без следа, сметённые этой хрупкой, всепоглощающей близостью. Их соединение грело душу — не жаром мимолётной страсти, а глубоким, ровным теплом чего-то настоящего, чего-то большего. Это был момент вне времени, вне ссор и обид, где существовали только они двое, и не хотелось, чтобы это когда-либо заканчивалось. Оторвавшись от его губ, Ромео тихо хмыкнул, и в уголке его рта дрогнула едва уловимая улыбка. — Получается, это примирительный секс? — его голос прозвучал низко и чуть хрипло, окрашенный лёгкой иронией. — Кажется, грань между извинениями и… этим мы уже основательно перешли. — И он, чтобы подчеркнуть свои слова, ускорил ритм движений, заставив Куромаку содрогнуться и издать сдавленный, прерывистый стон. — Любишь же ты всё испортить… — выдохнул Куромаку, и его слова потонули в смеси стона и тяжёлого дыхания. — Ага! — почти мгновенно отозвался Ромео, и в его голосе звенела та самая беззаботная нота, которую Куромаку знал так хорошо. — Люблю всё портить… Как, впрочем, и тебя. И в этих словах, несмотря на всю их прямоту, вдруг прозвучала такая безмерная, неподдельная нежность, что сердце Второго сжалось уже не от боли или наслаждения, а от чего-то третьего — более глубокого и непреодолимого. Их движения стали ещё более стремительными, почти яростными, но в этой ярости не было ни капли агрессии — только животная, всепоглощающая потребность быть как можно ближе, чувствовать друг друга как можно острее. Ромео не сводил с Куромаку глаз, зачарованно наблюдая, как на его обычно холодном и собранном лице сменяются выражения, что ему так полюбились. Судорогой наслаждения, губы размыкает беззвучный стон, взгляд становится стеклянным и абсолютно пустым, будто сознание окончательно покинуло его тело, оставив лишь чистую чувственность. — Я… я сейчас… — голос Куромаку сорвался на высокую, почти истеричную ноту. Его пальцы впились в плечи Ромео так, что должны были остаться синяки, но Седьмому было не больно — лишь горячо и сладко. —Я тоже… — прохрипел в ответ Ромео, чувствуя, как знакомое, неотвратимое напряжение сжимается внизу живота. Он прижал Куромаку к себе в последнем, мощном движением, и этого оказалось достаточно. Волна оргазма накрыла их почти одновременно, вырываясь тихим, сдавленным криком из груди Куромаку и глухим стоном — из груди Ромео. Мир на мгновение сузился до вспышки за веками, до судорожных объятий, до чувства полного, абсолютного слияния. Они замерли, тяжело дыша, прилипшие друг к другу. Постепенно спазм отпустил, сменившись приятной, тягучей истомой. Ромео медленно, чтобы не причинить боли, вышел из него и рухнул рядом, заботливо притягивая Куромаку к себе. Тот безропотно прильнул к его груди, пряча разгорячённое лицо в его шее. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их успокаивающимся дыханием. Обиды и претензии казались теперь чем-то далёким и незначительным, смытым этим морем ощущений и внезапно нахлынувшей нежностью. Они лежали, слушая, как бьются их сердца и как медленно усталость накрывала их с головой.