Мальчики на витрине

Подсобка была тёплая, душная и пахла всем сразу: картоном, плёнкой, коробками, где-то ближе к углу — как будто пряниками, забытыми со времён новогодней распродажи. Юки и Син стояли у противоположных стен, каждый — с бокалом в руке. Оба смотрели вбок, будто оттуда мог появиться кто-то третий и всё разрядить. Никто не появлялся. Свет под потолком — тусклая лампа, будто туманный месяц, качалась еле заметно от вентиляции. От её дрожания тени ложились по стенам неровно, и казалось, что мир не стоит на месте — только их тела. Юки прислонился плечом к металлическому стеллажу. В его руке кружка — немного вина. Или много, с учётом его реакции. Щёки тёплые, уши покраснели, пальцы чуть подрагивают. Он пытается казаться спокойным. Пытается. Син стоял с прямой спиной, но глаза — уже не держались. Они блестели, как от температуры, и в них было то самое: “я не могу больше, но не знаю как”. Пару секунд — молчание. Потом Юки пробормотал: — Слушай… а ты тоже чувствуешь, что в зале как-то… слишком тихо? Син моргнул. — Ты думаешь, нас забыли? — Или наоборот — очень даже специально оставили. — Юки криво усмехнулся. Он оттолкнулся от стены и подошёл к двери. Прислушался. За стенкой — только гул вентиляции. Ни шагов, ни кашля, ни “Харуууу, не трогай фикус”. Он медленно вернулся к Сину и сказал, почти шёпотом: — Мы точно одни. Пауза. Син вскинул бокал. Сделал глубокий вдох. И залпом допил до дна. Он выдохнул так, будто выбросил из себя всю логику. Юки посмотрел на него — и сделал глоток. Медленно. Всё ещё не до конца осознавая, куда это ведёт. Син опустил бокал на ближайшую коробку и разжал пальцы — как будто они больше не были нужны. Он провёл ладонью по лицу. Потом — по затылку. Привёл волосы в порядок. Или наоборот. — Ну и… — хрипло начал он, — чего теперь? — Мы… Юки облизал губы. — ...ждём мастера? Или ещё одной бутылки? Син усмехнулся. Шагнул ближе. Один шаг. Достаточный. — Или... ты хочешь ещё раз пошутить, пока я не потеряю остатки самоконтроля? Юки поднял брови, но не отступил. Он нервно хмыкнул: — Зависит. Ты хочешь, чтобы я пошутил… или подойти ближе? Свет скользнул по его щеке. Син посмотрел — и понял, что не выдержит. Он подошёл. Близко. Юки остался на месте. Сердце билось, как будто стучало ему прямо в горло. Он посмотрел в глаза Сину — и там было всё. Там была дрожь. Боязнь. Желание. Голод. Злость на самого себя. И нежность. Такая, что хотелось или сгореть, или остаться навсегда. Син провёл пальцами по его запястью. Юки дёрнулся. Но не ушёл. Наоборот — подался вперёд. — Если ты пошутишь сейчас, я не отвечаю за себя, — прошептал Син. — А если я не пошучу? — Тогда… я тебя поцелую. Молчание. Сердце — грохочет в ушах. Юки выдохнул: — Не буду. И Син поцеловал его. Юки выдохнул в губы Сина. Горячо. Почти всхлипывая. — Я не знаю, что делаю, — прошептал он. — Я тоже, — ответил Син, и всё равно поцеловал его снова. Этот поцелуй был другим. Уже не из осторожности. Из голода. Из того напряжения, которое накапливалось так долго. Из слишком долгих “почти”. Губы Сина стали настойчивее. Он целовал Юки глубоко, жадно, будто боялся, что это сон. Юки отвечал, но иногда отрывисто, прерывисто — как будто сердце не поспевало за телом. Он дрожал. Син провёл ладонями вдоль его боков. Осторожно. Пальцы мягко пробежались по талии, скользнули вверх, почти незаметно приподняв подол свитера. Юки вздрогнул, но не отстранился. Он даже чуть подался вперёд — к этим рукам, к теплу. Дыхание у обоих стало коротким, как будто воздух в кладовке стал гуще. Алкоголь делал их смелее. Син, сам не осознавая, опустил руки чуть ниже. Ладони прошлись по бёдрам Юки, легли на ягодицы. Юки задохнулся — резко, как будто ударили по струне. — Син… — его голос дрогнул. Но не испугался. Син остановился. Прислушался. Губами коснулся уха. — Всё в порядке? Юки повернул к нему лицо. Щёки красные. Губы влажные. — Я... Он кивнул. — Только... не быстро. Син снова кивнул. Прижал лбом ко лбу. — Я не спешу. Я просто... очень тебя хочу. Юки усмехнулся. Почти виновато. — Я тоже. Ужасно. Даже... стыдно как. — Не стыдись. Это ты меня свёл с ума. — Я даже не знаю, как... Син перебил его поцелуем. А затем — начал целовать шею. Сначала медленно, мягко. Потом — чуть глубже, оставляя след. Они переместились неловко — бокал упал, закатился в сторону. Юки зацепился за коробку и чуть не упал — Син поймал его за талию. Они оба засмеялись. Шептали одновременно: — Прости! — Всё нормально! — Я неуклюжий! — А я пьяный! Смех затих, когда Син прижал Юки к себе бедром. Юки почувствовал его возбуждение. Явное. Горячее. Твёрдое. Юки выдохнул, тихо: — О, Господи… Его щёки вспыхнули. Тело выдало предательский отклик — в животе потянуло, между ног кольнуло, пальцы на затылке Сина сами сжались, как будто требовали: ещё. Син услышал его тон. И понял, что нет возврата. Он не убрался. Наоборот — двинулся. Медленно. Вжимаясь бедром. Всё плотнее. И выдохнул в ухо: — Это ты. — Что? — Юки почти пролепетал. — Это ты меня таким сделал. Юки захныкал — не из боли, а от желания. Он сжимал ткань рубашки Сина, не зная, то ли держаться, то ли тянуться ближе. Он весь горел. Сердце билось как бешеное. Член напрягся до боли. И Син чувствовал это. Он чуть отодвинулся. Посмотрел вниз. И хрипло усмехнулся: — Ты тоже. — Я… — Юки заикнулся. — Не специально! — Ты думаешь, я жалуюсь? Син опустил руки. Одна — к талии, вторая — медленно под свитер. Гладил. Не торопясь. Пальцы тёплые, скользящие, чувствующие. Юки постанывал от каждого движения. Он откинул голову назад. Стукнулся затылком о стеллаж. Сказал: — Больно. Син остановился. — Прости! — Не ты, стеллаж. Пауза. Потом оба захохотали. — Ты такой идиот, — выдохнул Юки, дрожа. — А ты… — Син наклонился ближе, прошептал: — ...моя любимая катастрофа. Син расстегнул молнию на штанах Юки — неловко, почти торопливо, но пальцы при этом действовали чётко, насколько позволяло опьянение, будто он сто раз представлял себе именно этот момент. Ткань тронулась, звук металлический, короткий — как удар сердца. Юки зажмурился. Щёки горели, губы приоткрыты. Он инстинктивно приподнялся на носках, будто тело уже знало, чего хочет, даже если разум всё ещё плыл. Син опустился на колени. Ткань нижнего белья напряглась, приподнята от того, как член Юки давил на неё снизу, пульсируя. Он не прятался — всё было очевидно: возбуждение так явно проступало сквозь ткань, что у Сина перехватило горло. Он не сразу прикоснулся. Сначала просто смотрел. Рука легла на бедро, мягко. Юки дёрнулся. Пискнул — тихо, почти жалобно. — Всё хорошо? Юки кивнул, резко. — Только… пожалуйста…давай не будем спешить Син провёл ладонью по бедру. Скользнул под резинку. Ткань влажная. Горячая. Слегка прилипла. Пальцы продвинулись внутрь. Сначала осторожно — касаясь боков, краешка кожи, где та особенно чувствительна. Юки всхлипнул. Он вцепился в край стеллажа, как будто всё помещение вращалось вокруг него. Губы дрожали. Он пытался дышать — но получалось только прерывисто. Син коснулся основания члена — ощутил, как он напряжён, горячий, тяжёлый. Он сжал — мягко, но с намерением. Юки застонал. Громко. Резко захлопнул рот рукой. Син улыбнулся — дерзко, почти победно. Он начал двигаться. Пальцы обхватывали, скользили, двигались по всей длине. Головка — влажная, чувствительная, вздрагивала под каждым касанием. Юки стонал всё тише — задыхаясь. Его тело выгибалось, ноги тряслись. Он смотрел вниз — и видел только Сина. Его глаза. Его рука. Его дыхание, касающееся кожи. Он дрожал. Он горел. Он таял. — Син… — хрипло, сорвано. — Я... не смогу... долго... Син ускорил движения. Больше давления. Большие пальцы скользили по головке, надавливали, сжимали. Юки кончил с криком, прижавшись к его плечу, держа Сина за волосы, пока тело не выгнулось, как струна. Оргазм прокатился по нему, сильный, долгий, как будто выдирая воздух из лёгких. Син держал. Смотрел. Всё впитывал. Он вытащил руку — липкую, горячую. Поднялся. — Чёрт… — Юки шептал. — Это... это правда было? — Это ещё не всё, — прошептал Син. Син поднялся, дыхание ещё неровное, глаза чуть затуманены. Он взял ладонь Юки, всё ещё дрожащую, и приложил к себе, к застёжке. Юки на секунду замер. — Теперь… пожалуйста. Юки сглотнул, подбородок дёрнулся. Он всё ещё красный до ушей, но руки уже двигаются. Он осторожно коснулся пряжки, расстегнул ремень, потом молнию. Слушая каждый звук. Дыхание Сина стало чуть громче. Юки скользнул ладонью под пояс. Почувствовал — горячее, чем ожидал. Кожа мягкая, а член — напротив, твёрдый, тугой, как будто пульсирует в его руке. Юки ахнул. — О, ты правда настолько возбужден… — Ну теперь точно, — хрипло засмеялся Син. Юки начал двигаться. Медленно. Осторожно. Он не знал, как правильно — но знал, что хочет сделать хорошо. Син уткнулся лбом в его плечо, дышал всё громче. — Боже, ты… ты сводишь меня с ума. — Я… стараюсь, — выдохнул Юки. — У меня ладони скользкие... — Ещё лучше, — прохрипел Син. — Не останавливайся. Он подался вперёд, движения бёдрами стали заметнее. Юки почувствовал, как его рука плотно сжата, как мышцы напряжены, как кожа влажнеет — не только от смазки, но и от жара, который идёт волнами. И когда Син судорожно втянул воздух, выгнулся, вцепился в его запястье, Юки понял — он смог. Оргазм накрыл Сина коротко и мощно. Он застыл, дыша прямо в шею Юки, прерывисто, громко. Юки держал его, всё ещё сжимая — пока Син не сдулся, не застонал в самый кончик его уха: — Прости... я… — Не извиняйся, — Юки мягко поцеловал его в щёку. — Я… рад, что получилось. У меня. С тобой. И прежде чем Син успел что-то сказать — Юки поцеловал его. На этот раз — не растерянно, не неловко, а с полнотой. С доверием. С настоящим “да”. Поцелуй был сбивчивым, тёплым, солоноватым от пота, затянутым, почти без воздуха. Син прижал его к себе, снова, с руками по бокам, пальцами в волосах. Юки вздрогнул, когда почувствовал его губы жадными. Но не остановился. Когда они оторвались — лбы соприкасались, оба дышали, как будто бежали. — Так… — Юки тихо засмеялся. — Что? — Мы… мы больше не можем быть друзьями. Син усмехнулся, поцеловал его в уголок губ. — Угу. — Потому что друзья так... не делают. — Ну, по крайней мере — не в подсобке. — И не так… — Юки посмотрел вниз, на их ещё дрожащие пальцы. — И не с таким удовольствием, — добавил Син. Они оба рассмеялись. Просто — с облегчением. Юки потянулся, обнял его. Голова на плече, руки обвились вокруг груди. И шепнул: — Я хочу… чтобы это не заканчивалось. — Не закончится. — Даже если мы немного тупим? — Особенно если тупим. Свет над головой моргнул. Коробки вокруг отбрасывали мягкие, усталые тени. А в подсобке было тепло. И тихо. И двое — влюблённые, глупые, пьяные — впервые перестали бояться. На следующее утро фикус Соске всё ещё стоял у сцены. Один. Торжественный. Его слегка перекосило от ночного сквозняка, но листва выглядела подозрительно одобрительно. Он был забыт. Когда закрывали магазин, никто не подумал занести его в кладовку. Все были слишком заняты… эмоциональной логистикой. Но Соске не злился. Он стоял напротив подсобки. И когда дверь еле слышно хлопнула ранним-ранним утром, и оттуда вышли двое, покрасневших, лохматых и очень, очень молчащих — фикус слегка качнул листом. Никто не видел. Но он видел всё. С самого начала. И если бы он умел говорить, он бы точно сказал: “Наконец-то, идиоты.”