ХРОНИКИ ГОССЕКРЕТАРЯ БАРНСА

«Мою должность государственного секретаря Соединенных Штатов благословенной нашей Америки я оставляю своему самому дорогому другу, который, единственный из всех, кого я знаю, абсолютно неподкупен, точно не угробит мое наследие и способен достойно справляться со всеми моими обязанностями — моей любимой кошечке Альпин, моей бусинке, моему сладенькому меховому комочку». — Что это? — возмущенно спросил директор Фьюри, прочитав с фотографии на телефоне Рамлоу фрагмент документа. — Оно самое, — шумно выдохнул Рамлоу, было видно, что он накручен, расстроен и, не будь он Рамлоу, был бы, наверное, даже испуган. — Я спросил у Наташи… у агента Романофф, то ли это, что я думаю. И она сказала: «Все. Мухожук». — Что? Что за бред? — Мухожук — это наполовину муха, наполовину жук. Такая русская идиома. Их первый президент сказал про себя такое, когда прямо перед двухтысячным годом ушел в отставку, — пояснил Рамлоу, радуясь, что сам догадался заранее переспросить об этом Наташу. — В смысле? Это завещание госсекретаря? — тут же метко предположил Фьюри. Все-таки не зря он штаны просиживал в директорском кресле. — Похоже, что да. Он там еще дом и все свои счета тоже оставлял кошке. И еще много чего, — признал Рамлоу. — Я тайком сфоткал. Он даже мне ничего об этом не говорил. Фьюри помрачнел и потер подбородок. — Мне нужно напроситься к нему в гости. Видимо, вы и вся ваша группа, агент Рамлоу, перестали справляться со своими основными обязанностями. — Не поможет, господин директор, — Рамлоу резко помотал головой. Ему было почти что стыдно признаваться в таком, но сказать было надо. — Десять дней назад он сказал, что очень благодарен всем нам за моральную и физическую поддержку, которую мы оказывали ему в сложные моменты сверх наших основных обязанностей. Что он благодарит нас и даже просит прощения, но рад обнадежить нас, что теперь это все в прошлом и больше докучать нам подобными вещами он не собирается. — И он продержался целых десять дней? — недоверчиво нахмурился Фьюри. — Да, господин директор, он не позвал никого из нас ни разу. Даже на пять минут ни с кем не уединялся. — Действительно плохо дело, — Фьюри помрачнел. — Если он действительно надумал подать в отставку… он это сделает. Это будет беда. — Вы сомневаетесь в способностях Альпин? Или думаете, у него не хватит компромата на ПОТУСа и Сенат, чтобы заставить их сделать ее следующим госсекретарем? Фьюри медленно выдохнул и очень серьезно посмотрел Рамлоу в глаза. — Нет, — сказал он, — я не сомневаюсь. Ни в первом, ни во втором. Но потеря Барнса станет серьезным ударом для всей мировой политики. Можно что угодно думать о его специфических вкусах и заниженной социальной ответственности, но факт остается фактом. На его немеренном блядстве держится мир во всем мире. Нам необходимо как-то заставить его передумать. — Но как?! — Рамлоу, давайте без истерики. В конце концов вы один из самых близких к нему агентов. Он вам доверяет… — И я без версий, как его отговорить, — Рамлоу с суровым видом скрестил руки на груди. — Есть много способов, его же собственных в том числе: ласка, лесть, угрозы разоблачения. — Я не идиот, директор Фьюри, я прекрасно знаю, что у него есть компромат не только на высоких коллег, а вообще на всех нас. Абсолютно на всех. И я не представляю, где это хранится, и что станет триггером к обнародованию материалов. Знаю только одно: на всех записях «Баки», — второе имя госсекретаря прозвучало как будто плевок, — будет выглядеть жертвой. А любые его партнеры по играм — насильниками и изуверами. И обратное мы никогда не докажем. Фьюри с мрачным видом пожевал губу. Он хорошо представлял себе, что было на этих записях. Он тоже там был. И тоже не оправдался бы. Постельные игры госсекретаря были весьма специфичны. — Господин директор, придумайте что-нибудь, — почти взмолился наконец Рамлоу. — Если он сделает мухожука, как мы все — все мы, все человечество, все люди всего мира — будем без него жить? Фьюри грузно поднялся из-за стола, прошел к окну и скрестил руки за спиной. Он молчал так долго, что Рамлоу просто в волосы себе уже вцепиться готов был от нервов. — Будем жить, — наконец заключил Фьюри, — как люди жили до него. Может быть, хуже. Придется как-то учиться самим за собой следить и сдерживать свою агрессию на самых разных уровнях без оглядки на то, что госсекретарь, как Санта, знает все обо всех. И на каждого у него найдется управа. Придется отвечать за себя самим. — Фьюри тяжело вздохнул. Для него жить под сенью симпатии госсекретаря тоже было намного проще. — Но, не все так печально, у нас же еще останется Альпина. Кошки — это удивительные животные, агент Рамлоу. Не надо их недооценивать.

***

— Я буду навещать тебя, девочка, — обещает Баки, уткнувшись лицом в ее мягкую шерсть. Кошка поворачивается и бьет его лапой по голове. Как будто благословляет. — Если хочешь, можем взять ее с собой, — ровным рокотом прибоя говорит ему мужской голос из темноты. — А как же твоя аллергия? — Осталась в далеком прошлом. — Я не могу рисковать. К тому же, в этом мире есть много хороших людей, кому еще я могу их доверить, кроме моего мехового комочка? — Баки все никак не может оторваться от кошки, хоть и понимает, что уже пора уходить. Но тот, кто пришел за ним; тот, кто нашел его, не взирая на непреодолимые преграды, вставшие между ними, будет ждать столько, сколько потребуется. Потому что может немножко и подождать, после того как Баки ждал его целую жизнь. — Ты все еще сердит на меня? — спрашивает Стив, обнимая его со спины. — С чего ты взял? — фыркает Баки, запрокидывая голову назад и потираясь о его плечо. — Или заметил, что рога мешают проходить в двери? — Я не об этом, — на удивление мягко отвечает Стив и целует его в висок. Он разом большой и бородатый и маленький, будто стянутый в неловкий комок из жил и великой воли. У его Стива сотни лиц и обличий, но это все равно его Стив. Баки никогда не умел по-настоящему на него злиться. — Я состарился здесь без тебя, — глухо признает Баки, улыбаясь, потому что это кажется ему даже большим предательством, чем почти невообразимое количество половых партнеров, с которыми он успел переспать за эти годы. — О чем ты говоришь? — искренне удивляется Стив, и Баки вдруг понимает, что у него самого, как и у Стива, множество лиц, и волосы разом и короткие, и в то же время густой волной ниспадают почти до плеч. И левая рука одновременно живая и неживая. — Мрынь, — громко мурлычет Альпин, проходит мимо него, потеревшись о живот Баки, и спрыгивает со стола, будто показывая этим, что аудиенция завершена, и он может быть свободен. Баки поворачивается в руках Стива и прижимается к нему лицом. Ему долбанных сто восемь лет. Он никогда не чувствовал себя настолько живым.

Конец