Остров

      Следующие несколько дней были для Ван Ибо адом. Сяо Чжань то исчезал, то появлялся, причем сам он совсем не чувствовал этого. Ван Ибо опять посетила мысль о собственном сумасшествии: все вокруг были нормальны, никто никуда не исчезал и сам собой не появлялся, и именно в голове у Ван Ибо творилась вся эта жуть. Эта мысль разрасталась пышным хищным цветком, подкормленная щедро рассыпаемыми удобрениями. Сяо Чжань старался не впадать в уныние и всеми силами поддерживал Ван Ибо, но того все глубже и глубже засасывала вязкая, вонючая трясина паники.       Они вместе спускались в деревню, вместе ходили по дворам жителей, и Ван Ибо, держа Сяо Чжаня за руку, вдруг просто переставал его видеть и чувствовать его ладонь.       Люк и Ник, у дома которых они в это время стояли, как ни в чем небывало продолжали перекидываться с Сяо Чжанем шутками, с осторожностью поглядывая на Ван Ибо. Они видели Сяо Чжаня.       Они ощущали его.       А Ван Ибо нет.       Через какое-то время Сяо Чжань появлялся. Или проявлялся. Ван Ибо как ни старался, не мог объяснить ему этого чувства.       — Когда ты есть — я тебя чувствую, вижу, ощущаю твое тепло, слышу твой запах. Когда ты пропадаешь — тебя просто нет. Нет ни запаха, ни ощущения, есть только воспоминание и боль…       — Но я был, Бо-ди. Я все это время также, как и сейчас держал тебя за руку, — Сяо Чжань закрывал свои волшебные глаза и непонимающе мотал головой. — Ведь не может быть, чтобы не было выхода?       Сяо Чжань исчезал все чаще. Теперь Ван Ибо большую часть дня был без него и проводил основное время не внутри маяка, а снаружи, там, где жителям острова быть было разрешено. Рядом почти всегда находился американец Люк, давно уже ставший Сяо Чжаню хорошим другом. Когда тот пропадал, Люк служил для них неким передатчиком, через него можно было общаться.       Сяо Чжань ел еду, каждое утро приносимую жителями в корзине, пил воду, рисовал свои картины, обнимал Ван Ибо во сне. Только все чаще и чаще тот этого не видел и даже не ощущал.       Они вместе поднимались на маяк, вместе тянули руки к спящему камню, вместе зарывались носами в пожелтевшие от времени летописи, надеясь найти ответы, но ничего подобного никогда не случалось: все смотрители, приглядывающие за островом до Ван Ибо, отмечали только прибытие-убытие. Своеобразный равнодушный отдел ЗАГС.       Через пару недель такой жизни Ван Ибо открыл давно забытую бочку старика Ширака. Сяо Чжаня он видел теперь не больше пяти минут в сутки. Последние всполохи надежды в агонии вспыхнули и погасли, превратившись в пепел. Не было никакой разницы, находился Сяо Чжань в это время в деревне или на маяке — Ван Ибо его все равно не видел. Не видел и не чувствовал. Сяо Чжань же оставался полностью тем же. Он видел и чувствовал Ван Ибо, видел его бесконечные страдания, но сделать ничего не мог. Дарованные им пять минут он просто прижимался к Ван Ибо и плакал. Громко, навзрыд. У Ван Ибо останавливалось сердце. Чтобы прекратить эти бессмысленные страдания, Ван Ибо отпустил его жить в деревню.       Дом Сяо Чжань, конечно, получить никак не мог — камень на маяке молчал, не желая избавляться ни от кого их живущих, но Люк сделал небольшую пристройку, куда тот и переселился. Пристройку Ван Ибо видел. Сяо Чжаня в ней — нет. Он все чаще приходил к дому американцев сильно навеселе и просто сидел на земле, тупо уставившись на свои ладони.       — Он держит тебя за руку, — вздыхая говорил Люк.       — Хорошо, — тупо отвечал Ван Ибо. Он не чувствовал ничего, кроме разрывающей его изнутри боли.       — Он просит, чтобы ты не пил, — Люк морщился и пихал ему в руку бутылку с неизменной колой.       — Хорошо, я не буду. «Передай», —тупо глядя на красную этикетку с округлыми белыми буквами говорил Ван Ибо, механически откручивая крышечку и опрокидывая содержимое бутылки в рот.       — Незачем, — терялся Люк. Ван Ибо вскидывал на него непонимающий, полный боли и слёз взгляд. — Смотритель, передавать незачем. Он рядом, его голова лежит на твоем плече. Он тебя слышит.       Ван Ибо резко вскакивал, стряхивая с себя невидимое, и бежал на маяк, бежал так быстро, что сводило ноги…       Мысли бешено скакали, вторя ударам выпрыгиваящего из груди сердца. Ван Ибо сбивал руки в кровь, колотя кулаками по белёным стенам, ревел в голос, ужом сворачивался на полу, в надежде застыть. Он знал, что Сяо Чжань рядом, знал, как тот страдает сейчас, глядя на его муки. Страдает и ничем не может помочь. Ван Ибо чувствовал, что сходит с ума.       Все чаще он смотрел на лежащий перед ним пистолет, понимая сейчас, чем обусловлено тут его существование.       — Сходи к Цзинь, — гулким эхом услышал он чужой пустой голос, и даже не сразу понял, что разговаривает сам с собой. Точно! Старики Цзинь столько лет живут на острове, что наверняка знают ответы. Они пережили не одного Смотрителя, они были Старейшинами, они точно должны были что-то знать!       Ван Ибо выскочил из дома, оставив открытой нараспашку дверь. Впервые за долгое время он с надеждой бежал в деревню, а не в ужасе безысходности убегал из неё. День клонился к вечеру, красный, как кровь, шар солнца медленно катился на запад, жители острова зажигали фонари у своих порогов и выходили из дворов, спеша на площадь, где их ждал очередной одинаковый вечер. Расталкивая встречных локтями, Ван Ибо мчался с старой иве. Ее уродливые, похожие на ведьмины патлы, полысевшие ветви почти скрыли собой покосившиеся старые стены, за которыми остановилось время и уже давно, наверное, остановилась жизнь. Ван Ибо зажмурился, вспомнив, как целовал под ней Сяо Чжаня, какими нежными и требовательными были его губы, какой длинной казалась тогда их жизнь. Их жизнь? Разве на этом адском острове их могло ждать хоть что-то хорошее? Этот остров был проклят, как и прокляты все люди, попавшие сюда.       Им казалось, что они живут…       Им казалось, что они любят…       Но ведь все это было не так.       Все это было ошибкой, одним непрекращающимся, тянущимся в безвременье кошмаром.       Ван Ибо взялся за сучковатую ручку и решительно потянул на себя дверь. Та не поддавалась — старая лачуга словно запечаталась, охраняя покой своих обитателей. Приложив силу, он резко дернул за ручку и стоило двери со скрипом распахнуться, шагнул внутрь. Едва перешагнув порог и вдохнув удушающий спертый воздух, наполненный сладковатыми запахами гнили и разложения, его тут же мучительно-громко вывернуло прямо под ноги. Неужели тут были трупы, но почему тогда молчал камень? Грубо стерев с губ вонючие капли и дождавшись, когда глаза, после яркого дневного света привыкнут к темноте, Ван Ибо осмотрел убогую комнатушку. Серое, заброшенно помещение казалось уже давно не жилым, но старики Цзинь были живы. Они уже не были похожи на людей и напоминали двух сросшихся между собой старых черепах. Их маленькие, абсолютно лысые, сморщенные, покрытые струпьями головы торчали из закаменелых грязных одежд, панцирем окутавших их слившиеся тела. Бельмами заплывшие глаза не мигая смотрели на Ван Ибо.       — Смотритель, — в один голос прошелестели они. Две головы, вылезающие из одного тела, медленно и абсолютно синхронно повернулись ко входу. Ван Ибо почувствовал, как по спине градом покатился ледяной пот. — Что привело тебя?       — Вы… не двигаетесь, давно не выходите, я подумал…, — испуганно глядя на стариков пробормотал он.       — Подумал, что мы умерли? — из их беззубых сморщенных ртов, раздался странный каркающий звук. Ван Ибо с ужасом осознал, что те смеются. Это было настолько жутко, что он попятился к выходу, но одна голова вдруг медленно и четко произнесла: — «Узнать мир можно, не покидая дома. Не приближаясь к окну, можно наблюдать дао. Уходя все дальше, постигаешь все меньше. Оттого истинный мудрец узнает мир, никуда не удаляясь. Не глядя на предметы, он постигает их суть. Не предпринимая действий, он достигает цели». (Лао-цзы. Дао Дэ Цзин. Глава 47)       — Отсутствие деяния ведет к тишине и порядку, — точно таким же голосом подхватила вторая, различать в этих страшных, абсолютно одинаковых головах когда-то мужчину и женщину Ван Ибо бы не решился, да и всматриваться в жуткие лица не хотелось. — Так зачем ты пришел?       — Человек, — обливаясь холодным потом тихо произнес Ван Ибо. — Со мной на острове почти год прожил человек…       — Почти год, — прошелестели голоса и тут же опять из жутких ртов послышались каркающие звуки. — Год — это секунда, песчинка времени.       — Не важно. Я к бессмертию не стремлюсь, — едко промолвил Ван Ибо, вдруг разозлившись.       — Разве у тебя есть выход? — растянув жуткий рот в подобие улыбки протянула одна голова.       — Ты считаешь, что можешь победить всё? — прошелестела другая.        Ван Ибо в отчаяние опустил голову.       — Нет. Я так не считаю.       — Так что ты хочешь от нас?       — Тот человек. Он остался на острове, стал его частью. Он видим для всех, кроме меня. Что мне делать, чтобы с ним соединиться? — захлебываясь, сыпал словами Ван Ибо.       — Какой странный вопрос, — прошелестела одна голова.       — Какой глупый мальчик, — согласилась другая.       — Ты забыл правила острова. Один мертвый — другой живой.       — Остров принимает только такое сочетание. Ты сказал, что был человек. Живой человек, — выдавила одна голова.       — Но ведь ты живой тоже, — выплюнула другая.       — Вы оба живы, а так быть не должно, — прошелестели они вместе. — Твоего человека остров забрал себе. Ведь он красивый и живой, теплый и мягкий, а таких остров любит.       — Пусть отдаст! — в исступлении выкрикнул Ван Ибо, сжимая кулаки.       — Не отдаст, — головы снова засмеялись.       — Что же мне делать?       — Ха-ха, глупый, глупый мальчик, — прокаркала одна голова.       — Это остров для пар, — услужливо подсказала другая. — Остров добрый и дает быть вместе.       — Что же мне делать? — хватаясь руками за виски прорычал Ван Ибо, уже понимая, что услышит в ответ.       — Отдать свою жизнь. Твой любимый, если любит, разделит свою жизнь на двоих и тогда вы будете вместе. Как все мы. Как мы. Как мы…       В ужасе пятясь назад и обтирая спиной сучковатые мокрые стены, Ван Ибо вывалился из двери и что есть мочи понесся на маяк. Выход был, он лежал на поверхности. Он был до страшного простым и до примитивного очевидным. Сколько раз он сам встречал вновь прибывших, сколько раз помогал им преодолеть барьер и соединиться со своими потерянными половинками. Теперь они сами стали такими. Остров отобрал у него Сяо Чжаня? Что же, он готов стать его частью, стать тем, кто выйдет из двери созданного Сяо Чжанем дома, их маленького мира — одного на двоих… Он справится, всего то и нужно…       Ван Ибо стрелой влетел на маяк и в сумасшедшем беспамятстве начал метаться по комнате, разыскивая куда-то спрятанный Сяо Чжанем пистолет. Широким нетерпеливым движением он сбрасывал с полок книги — они с глухим шумом падали на пол и бесстыже раскрывались, топорщась в разные стороны потревоженными оголенными страницами. Маленькие обрывки с небольшими эскизами, которые Сяо Чжань любил использовать вместо книжных закладок, вырывались из страничного плена покрывая пол опавшей листвой. На всех этих эскизах был Ван Ибо: рука, губы, глаза, ухо, с когда-то разорванной в случайной, но беспощадной юношеской драке мочке, шея, с острым кадыком, похожая на гору… Сяо Чжань тогда посадил Ван Ибо на диван и велел откинуть голову назад, предварительно оставив на шее яркие метки засосов. И рисовал, почему-то на глупых обрывках, хотя нормальной бумаги у них было завались. Ван Ибо шумно сглатывал — шею в таком неудобном положении неприятно тянуло, а Сяо Чжань смеялся и говорил, что если не знать, что он хочет изобразить, то люди могут подумать, что Сяо Чжань рисует горы. Ван Ибо любил горы. Он мечтал побывать там с ним вместе: подняться на пятитысячник, спуститься на тросе со скалы, скатиться на лыжах с заснеженного склона. А может просто гулять по узким горным тропкам, ища живописные виды и прячась от солнца в прохладных пещерах, а может… Сколько же было всего, что хотелось сделать вместе: вместе пережить, вместе почувствовать, вместе испытать. Но адский остров посчитал Сяо Чжаня своим, но ведь это было не так! Сяо Чжань был Ван Ибо! Только Ван Ибо и больше ничей. Он не отдаст его никому, ни богам, ни демонам, ни адовому острову. Он будет рядом…       На пол с грохотом полетели горшки с пожухлыми цветами. Кирпичные глиняные осколки мешались с черной землей, на которую вялым шелком ложились белые траурные лепестки.       Из кухонных ящиков падала посуда, из холодильника, никому ненужные полупустые, почему-то стыдные банки, но единственно необходимая вещь никак не находилась.       — Чжань-гэ, — в отчаянии выкрикнул Ван Ибо в пустоту. — Где пистолет? — но ответа не было, да он его и не ждал — глупо ждать ответа, если в комнате ты один. Раскрывая ящик за ящиком и нещадно перерывая лежащие в них вещи, Ван Ибо рукой наткнулся на небольшой шелковый сверток. Он знал, что в эту ткань Сяо Чжань замотал коробочку с брошкой, когда-то подаренной Сяо Чжаню Николь Ширак. Пистолет в этой коробочке уместиться никак не мог. Ван Ибо с нетерпеливой досадой отодвинул его в сторону, но сверток оказался неожиданно тяжелым. Застыв и подцепив пальцами прохладную скользкую ткань, Ван Ибо потянул ее вверх. Из шелковый складок выскользнул сначала пистолет, а потом и маленькая коробочка со старинной брошкой. Ван Ибо безумно усмехнулся — Сяо Чжань знал, куда прятать, но Ван Ибо все равно нашел. Шелковая коробочка от падения раскрылась — бриллианты, спрятанные в сердцевине розового пиона, заиграли в луче последнего, попавшего в окно закатившегося солнца. Ван Ибо засмотрелся, вспоминая недоумение и восторг в глазах Сяо Чжаня, когда он впервые увидел эту брошь. Он не отводил от неё взгляда, но ищущая рука уже нащупала гладкий холодный ствол и ребристую рукоять. Ствол круглый, мушка в форме кошачьего когтя, в горячей влажной руке прохлада металла естественна и приятна. Так и не в силах оторваться от переливающегося всеми красками пиона, не обращая внимание на внезапно возникшее в татуировке сильное жжение, не глядя сняв пистолет с предохранителя, Ван Ибо тупо поднял руку — холодное дуло уперлось ему в лоб. Влажной ладонью он чувствовал шершавую прохладу рукояти, а указательным пальцем — упругость гладкого курка. Он чистил пистолет недавно, и патрон и боек были наготове: одно движение — и все это закончится, и Сяо Чжань сможет сделать так, что они будут вместе. И умрут в один день, ведь он так этого хотел. Ван Ибо отчаянно хотел тоже. Умирать одному было безумно страшно.       Бриллианты в сердцевине цветка слепяще блеснули. Наверное, солнце сжалилось и напоследок решило подарить Ван Ибо осколок его улыбки. Солнце должно было бы завидовать. Улыбка Сяо Чжаня была ярче солнца, из нее самой, возможно, питался солнечный свет.       Дрожащий палец на курке, одно движение и…       — Ибо!!! — дверь с шумом распахнулась и Сяо Чжань в прыжке сильным ударом в грудь сбил его с ног. — Ибо!       Пистолет, упав прямо на перламутровый пион, лежащий в шелке, чудом не выстрелил, но нежные лепестки под холодной тяжестью тут же рассыпались в мелкую крошку.       Ван Ибо стал медленно оседать на пол, Сяо Чжань подался навстречу, в попытке поддержать, но стал падать тоже. Они рухнули на колени вдвоем, лицом к лицу, не ощущая, как осколки горшков больно впиваются в ноги. Татуировку нестерпимо жгло, но Ван Ибо не мог оторвать взгляда от самого прекрасного на свете лица. Он сейчас его видел, он ощущал тепло и дрожь Сяо Чжаня, чувствовал его запах и слышал, как в судорожном дыхании бешено колотится его сердце. Но себя он почему-то уже не ощущал…       — Ибо! Ван Ибо! Мне не нравится здесь, — во весь голос закричал Сяо Чжань. — Ты слышишь меня, Ибо? Я люблю тебя! И буду любить всегда, но если вдруг что-то случится — я справлюсь. Ты справишься тоже. Каждый должен жить свою жизнь, и любить, но не жертвовать собой! Ибо! Ибо…       Ван Ибо упал на спину, невидящим взглядом уставившись в небо… Он не слышал, вернее слышал, но что-то другое… Это другое шло, казалось откуда-то сверху, но в то же время эти голоса являлись сущностью маяка. Голосов было два, а может и сто, не определить — они звучали не в ушах, и даже не в теле. Они шли не от маяка, и даже не от острова. Они образовывали вселенную и звучали так же — словами не описать. Да и звучали они не словами — чем-то совсем другим. Татуировку жгло так, что хотелось самому себе отгрызть руку. Ван Ибо трясся от боли, его скручивало и ломало, рука горела и крупно тряслась, но Сяо Чжань вцепился в нее мертвой хваткой, словно хищник, в свою добычу — пойди, забери…              — Я говорил, что на этих двоих можно ставить, — оглушал Голос, а может их было сто или миллиард.       — Ну, по ниточке ходили же…, — также вселенски вторил Второй. — Почти попались, палец лежал на курке, дуло упиралось в лоб. Не вырвись второй из лап острова, задержись на секунду, и круг повторился бы вновь, а мы бы опять проиграли.       — Проиграли??? Мы могли бы стереть остров одним вздохом. Этот чертов остров обнаглел и стал спорить с нами! Раньше надо было вмешаться, — оглушил Первый.       — Хэ, — загоготали небеса. — Остров слишком человечен и посвящён в то, что нам неведомо. Поэтому и установленные им правила люди с радостью принимали. Сущность острова сидела в них всегда. Не удивительно — разве может в простом смертном уместиться частичка Бога. Мы могли бы стереть не остров, мы могли бы уничтожить эту галактику одним щелчком пальца, но черт подери, это же так скучно… А остров, — Второй голос задумался. — Правила игры есть правила игры. Он выигрывал тысячу лет, сейчас — проиграл.       — А с этими что? — спросил Первый.       — С какими, этими? — прогрохотал Второй.       — Ну с теми, кто впервые за тысячу лет победил чертов остров, — задумался Первый.       — Ой! Вмешиваться в людские дела… Зачем нам это? — ответил Второй.       — Но ставки мы сделали верные, — прогремел Первый.       — Это всего лишь ставки, а вмешиваться в людские дела недостойно, — бухнул Второй.       — Недостойно, — согласился Первый. — Уничтожаем. А кто они, кстати?       — Китайцы.       — Ох уж мне эти китайцы, живучие как тараканы... Кстати, о тараканах... Мне одна звездочка тут напела, что они появились где-то в Туманности Андромеды. Может посмотрим? — предложил Первый.       — На что? — прогрохотал Второй.       — Ну, на тараканов.       — Не-е-е, разворачиваться ещё, вселенную крутить, лениво…       — Ладно. Правая или левая будет сейчас веселиться?       -Только остров мой. Я заслужило…, — проревел Второй.       — Стойте! — из сонма голосов вырвался чистый звонкий голос. — А с нами-то что?       — С вами? Ты кто, вообще? — удивился Первый.       — Ван Ибо.       — Вознесся что ли? В одном частичка бога все-таки уместилась. — вопросил Второй. — Что же, молодое божество, располагайся, выбирай себе любую свободную звезду.       — Я не буду! — четко прозвучал голос, молодым звоном выделяясь в гвалте миллиона голосов. — Мы выиграли! Возвращай меня на землю!       — Резвый какой! Может ты мне понравился? — усмехнулся Первый.       — Мне наплевать. Возвращай! Меня ждут!       — Глупец! Ты — вознесся, что может быть лучше вечного счастья?       — ОН! — оглушая вселенную выкрикнул Ван Ибо.       — Пф, — подавился громом Второй. — Ладно, верни. У него ЛЮБОВЬ. Зачем он тебе?       — Незачем, — согласился Первый. — Куда тебя?       — К нему! — выкрикнул Ван Ибо.       — Он на острове, сейчас мы его уничтожим, — проорал Второй.       — Переноси обоих в дом к старшему, — рокотом прокатился Первый. — У него поуютнее, да и сколько его не было то?       — Двадцать дней.       — Вот-вот. Даже яйца в холодильнике не успели протухнуть, — прогремел Первый.       — Готово, острова больше нет, — рассмеялся Второй и не успел смолкнуть рокот его смеха, как он уже забыл и об острове с тысячелетней историей, и о молодом боге, не захотевшем сидеть на небесах… Все это было песчинкой вселенской сущности.       — Кстати, о яйцах, одну игру тут видел... — задумчиво пророкотал Первый. Динозавров можно возродить. Так скучно. Давай попробуем?..               Марианская впадина создана Богами неслучайно. Они скидывают туда свои божественные, ставшие бесполезными игрушки, которыми они наигрались на земле…              Эпилог       — Чжань-гэ, я дома, — бросив сумку на пол кричит Ван Ибо с порога. Ловко перепрыгивая через лежащие на полу гантели, даже не сняв куртку он несется к Сяо Чжаню, захватывая его в объятия.       — Фу, Бо-ди, я потный как мышь, — недовольно стонет Сяо Чжань. Он висит на турнике и вид имеет крайне растерянный: Ван Ибо держит его под ягодицы, лицом упирается в грудь. С одной стороны, это безумно приятно — Сяо Чжань соскучился и мечтает утонуть в объятиях, но после часовой силовой он, действительно, потный, как мышь (вопрос, потеют ли мыши, белым слоном зависает в голове.) С другой стороны, если он отпустит руки, то всем своим уже немалым весом рухнет на Ван Ибо, который в своих бесконечных восхождениях стал тощий, как бамбук. Ван Ибо не может остановиться, он будто стремиться отыскать лестницу в небо, покоряя высоту за высотой. Сяо Чжань же, наоборот, ищет возможность плотнее притянуться к земле — у него есть чем заняться. Бамбук хочется растить, поливать и удобрять. А сейчас, хотя бы зацеловать. Он красивый и сильный, и все тянется и тянется к новым высотам. Сяо Чжань безропотно отпускает — Ван Ибо нельзя удержать, только вот каждый раз, когда он отправляется в очередную экспедиции у Сяо Чжаня на голове прибавляется седых волос.       — Какая разница, малыш, я соскучился, нет сил, — грея дыханием и так разгоряченную кожу шепчет Ван Ибо. — Отцепляйся, я тебя подхвачу.       — Ой ли, сил то хватит? — фыркает Сяо Чжань, но пальцы все же разжимает и грудью скользит по лицу Ван Ибо, ногами оплетая его стройный, но удивительно крепкий стан. Они целуются, нетерпеливо и жарко, Ван Ибо смешно тянет голову к своему гэ, Сяо Чжань наклоняет шею, но он слишком высок для таких поцелуев, только вот оторваться невозможно. Ван Ибо пахнет утренним Пекином и морозцем, бензином, легким парфюмом и немного кофе, выпитым им в аэропорту. — Ну как?       — Самый сладкий, — шепчет Ван Ибо в поцелуй.       — Бо-ди, — Сяо Чжань лбом давит на лоб и морщится, притворно недовольно. — Я про ощущения!       — Я говорю тебе, самый сладкий, самый нежный, самый любимый мой Чжань-гэ, — беспорядочно целуя его лицо шепчет Ван Ибо.       — Отпусти меня, — смеясь, вырывается Сяо Чжань. — Мне щекотно.       — Хорошо, но в душ вместе, — Ван Ибо аккуратно отпускает его на пол, но тут же подныривает и голодным комаром присасывается к нежный коже на шее.       — Ибо, — хриплый стон убирает смущение — он откидывает голову, подставляясь поцелуям. Скользя губами по шее Ван Ибо пьет его запах. Насытиться им невозможно — он теплый, горьковатый и удивительно чистый: чем бы Сяо Чжань не занимался, он все равно пахнет свежескошенной травой, согретой горячими солнечными лучами. — Вместе, конечно, вместе. Тебя не было четыре дня. Уже сил нет терпеть, — Сяо Чжань спрыгивает на пол и беспокойно заглядывает в глаза: — Может поешь сначала?       — Потом, — отмахивается Ван Ибо, на ходу скидывая куртку и за руку таща Сяо Чжаня за собой.       Они помнят, что с ними случилось — это невозможно забыть, но и обсуждать это считают лишним. Вся правая сторона тела Ван Ибо теперь абсолютно чиста — татуировка исчезла сама собой, так же внезапно, как и появилась, лишь на пальцах, между второй и третьей фалангами остались довольно заметные шрамы. Они остались как напоминания о тех жизнях, чьим невольным то-ли палачом, то-ли избавителем ему пришлось стать.       Тело Ли Бая так и не нашли — Сяо Чжаню пришлось заплатить водочному королю неустойку. Сяо Чжань посчитал это вполне приемлемой платой. Если бы ни оказавшиеся бесполезными поиски Ли Бай, он не встретил бы Ван Ибо — своего мужа, свое сердце, свою единственную любовь…       Теперь они работают вместе. Хоть водочный король и попытался испортить Сяо Чжаню репутацию, направо и налево понося его имя в своих высоких кругах, но… богачи на то и богачи — у них всегда найдется некая тайная проблема, разрешить которую нельзя доверить государственным службам. Тут вспоминают о нем — скрытом от глаз бедовом красавце со взглядом, имеющим способность затмевать солнце, а теперь их двое, и у второго глаза — само воплощение черной дыры. Хорошее сочетание — хорошие результаты.       — Ты знаешь, Бо-ди, — шепчет Сяо Чжань, нежась в мягких, усталых объятиях, — я все-таки очень хочу прыгнуть с парашютом.       — Так, гэ, — Ван Ибо приподнимается на локте, в глазах его нечитаемая темнота. Глаза Ван Ибо — что-то совершенно потрясающее, Марианская впадина со всеми своими тайнами. — Вот прямо обязательно говорить мне об этом сейчас?       — А когда? — Сяо Чжань прогибается в пояснице и надавливает горячими ягодицами о только что начинающий успокаиваться член Ван Ибо. — Ты сейчас податливый и добрый, а потом опять запрещать будешь.        Смиряясь с неизбежным Ван Ибо шумно вздыхает, обхватывает себя ладонью и приставляется к горячему, еще не насытившемуся входу. Довольно мурлыкнув, Сяо Чжань притирается ближе, раскрываясь, принимая его в себя — ему мало Ван Ибо, он хочет его всегда.       — Хорошо, бао, — прокатив между пальцами напряженный сосок, хрипло шепчет Ван Ибо и проскальзывает до упора, с дрожью ощущая, как Сяо Чжань трепещет в его руках. Он начинает двигаться и хрипло стонет от наслаждения, чувствуя как его обхватывает и сжимает горячая нежная плоть. — Прыгнем, но только вместе.