Остров

      — Ибо, я побежал, — Сяо Чжань пару раз торопливо прошелся расческой по волосам и покрутился у зеркала, поправляя воротничок рубашки. — Я ничего не успеваю, Бо-ди, вообще ни-че-го. Черт, где папка моя?       — Эта? — подойдя к небольшому стеллажу, заставленному цветами, Ван Ибо взял с одной из полок красную папку.       — Да, дай мне, а то я уже в обуви.       — Что у тебя сегодня? — подойдя к Сяо Чжаню он притянул его к себе, нежно касаясь поцелуем губ и почувствовав, как тот вздрогнул и подался навстречу, с жаром углубил поцелуй.       — Нет, нет, Бо-ди, вечером. Мне некогда сейчас, — мягко, но настойчиво упираясь ладонями в грудь Сяо Чжань отстранился. — Сначала лекция у Ветзелов, потом мы с Юй-Юй проведем урок каллиграфии, потом я иду к финнам рисовать. До вечера, короче. Ты придешь?       — Не хочу, — мотнул головой Ван Ибо. — Не ходи, а? Давай спустимся к океану, посидим, посмотрим на закат. Малыш, давай, а?       — Зачем? Ты же знаешь, что я не могу плавать, а просто так сидеть — скучно! — надув губы Сяо Чжань состроил грустную рожицу.       — Просто побыть вдвоем, бао, — прошептал Ван Ибо, не желая отпускать и утыкаясь ему в шею поцелуем.       — Я… приду пораньше, хорошо, Бо-гэ? А завтра вообще никуда не пойду, если ты не хочешь. Не злись только, ладно? — отвечая на поцелуи пробормотал Сяо Чжань.       — Я не злюсь, просто они тебя у меня забрали, а я не хочу делить тебя с ними, гэ. Вообще ни с кем не хочу. Я очень скучаю.       — Ибо, но я ведь зову тебя с собой. Ты сам не хочешь, а я ухожу всего на несколько часов, — Сяо Чжань потихоньку начинал закипать, но увидев взгляд Ван Ибо, взгляд потерянного одинокого щеночка, тут же остановился. — Ну что ты делаешь со мной, гоуцзайцзай? Как можно так смотреть, у меня сердце переворачивается, — возмущенно воскликнул Сяо Чжань, прижимая Ван Ибо к себе. Нежным прикосновением он погладил загорелую шею и коснувшись любимой родинки, пальцами закопался в его сильно отросшие пряди.       — Ладно, иди, а то не оторваться, — вздохнул Ван Ибо, обхватывая ладонями любимое лицо и целуя приоткрытые губы. — Я на маяк пока поднимусь, посмотрю, в каком состоянии камень и пистолет уже давно собираюсь почистить. Иди, проводи свои занятия, развлекайся. Я приду за тобой вечером.       — Спасибо, Бо-гэ, — Сяо Чжань со счастливой улыбкой повис у него на плечах.       — Должен будешь, — хмыкнул Ван Ибо.       — Да я разве против? Вообще не против, я же только за! Цветы полей, плиз, я совсем забыл. Люблю тебя… — подхватив свою паку и оставив на губах Ван Ибо до боли короткий поцелуй Сяо Чжань выскочил за дверь и понесся вниз по склону…       Проводив его взглядом, Ван Ибо вздохнул и, вынув из шкафа пистолет, поднялся на маяк.       В фонарном помещении было прохладно и пронзительно тихо. Камень, выполняющий роль фонаря, закрепленный в полукруглой, выложенной красным кирпичом нише, как обычно, в дневное время, светился ровно и тускло. Он ярче разгорался ночью, предупреждая об опасности напороться на риф и, конечно, тогда, когда остров требовал перемен. Ван Ибо поднес к нему правую руку — внутри камня сияние стало ярче, но тут же сгладилось, становясь прежним. Вопросы, не прекращая, теснились в голове. Почему на острове перестали сменяться люди? Почему никто не исчезает, простившись? Почему камень больше не призывает к себе, почему не требует от Ван Ибо вновь принимать жуткое решение? Почему яхта-перевозчик так давно уже не привозит новых людей?       Те финны были последними…, а ведь тогда Сяо Чжань на острове только появился… От лежащего на поверхности предположения становилось жутко — Сяо Чжань, став частью острова, все глубже вливаясь в него, будто вдохнул в людей, его населявших, новую жизнь. Теперь даже те, кто напропалую тратили свой ресурс, никуда не исчезали. Они словно питались жизненной силой Сяо Чжаня, получали необходимую энергию из красоты и магической силы его улыбки. Улыбки, несущей свет.       Развернувшись, Ван Ибо невидящим взглядом уставился на раскинувшуюся перед ним бесконечность: на воду и небо, на непроходимый невидимый барьер, отделяющий остров от мира. Застывший, остановившийся в безвремение вид, всегда неизменный, всегда одинаковый, постоянное голубое на голубом, обожжённое жаром пылающего солнечного шара. Хотелось выть…       Но позади маяка, в деревне, раздавались едва различимые голоса. Там был он, улыбался кому-то, может быть грыз яблоко, может смеялся над шуткой, сказанной Люком. Понимал ли Сяо Чжань, что все эти люди, к которым он так прикипел — обречены? Понимал ли, что они уже давно не были по-настоящему живы? Скорее всего — да, но он никогда не говорил об этом. Признавал ли, что сама идея острова утопична, соглашался ли, что мертвым — мертвое, а живым — живое, что делить одну жизнь на двоих — путь в никуда? Скорее, нет… Согласен ли с этим был сам Ван Ибо...?       Осознав, что уже долгое время стоит и окаменело смотрит вдаль, он встряхнулся и принялся за дело. Приготовив смазку и кусок старой ветоши, он достал из кобуры пистолет, легший в руку холодной тяжестью, и оглядел досконально изученный корпус — давным-давно, когда Ван Ибо только появился на маяке, пистолет уже был тут: лежал наверху, в одной из пяти ниш, вырезанных в закругленной стене. Зачем пистолет? Кому он тут был нужен? От кого и кого мог защитить?       Взяв оружие за рукоятку и нажав на защелку, Ван Ибо вынул из корпуса магазин и поморщился. На языке тут же возник противный металлический привкус. Повернув флажок предохранителя и поставив его на замыкатель, Ван Ибо осмотрел патронник, после чего снял затвор, вытолкнув его с помощью шомпола. Затвор со щелчком ушел вперед, легко переместившись по направляющим. Аккуратно разобрав все части, Ван Ибо медленно обтер их ветошью, смоченной жидкой смазкой. Ощущение оружия в руке удовольствие не доставляло, но монотонность работы была успокаивающе-приятна…       «Люблю тебя! Люблю тебя, Ибо…» — слова Сяо Чжаня эхом стояли в ушах. Тот никогда не скупился на них, шептал в вечерних сумерках, выкрикивал ночами, будил по утрам… Они обволакивали Ван Ибо и спасали, день за днем, ночь за ночью оживляли сердце, сшивали рваную душу.       Сяо Чжань захватил его сразу, стоило лишь раз увидеть. Оплел собой, околдовал, пленил… Этому чувству Ван Ибо не мог найти описаний. Он просто знал, что это навсегда, что они неразрывны. Навсегда, неразрывны — возможно это только слова? Имел ли он право? У Ван Ибо был один единственный шанс его спасти, шанс, который он упустил…       Прошло уже довольно много времени, а Ван Ибо до сих пор не смог простить себе своего эгоизма. В тот, последний раз, когда у берега бросила якорь яхта-перевозчик и выпрыгнув из лодки, на берег шагнул финн Лави, он протянул Ван Ибо записку от капитана. Раскрыв и прочитав её Ван Ибо внутренне похолодел: «На острове лишний. Жду до утра».       И всё, больше ни слова…       Когда, после заселения финнов, они вернулись на маяк, Ван Ибо показал записку Сяо Чжаню, но тот, едва пробежав по бумаге взглядом, тут же порвал её в клочья. Ван Ибо заторможенно смотрел, как маленькие белые ошметки, словно давным-давно виденные им хлопья снега, медленно падают на пол и остаются там неровной кучкой мусора, только и всего. Взяв в руки пылесос Сяо Чжань быстро убрал беспорядок и без слов пошел разогревать еду. Всю ночь Ван Ибо умолял его вернуться, но на все приведенные доводы Сяо Чжань упрямо мотал головой. Слизывая слезы с глаз Ван Ибо он шептал, что никуда не поедет, извиваясь под его руками он стонал, что Ван Ибо его жизнь, вцепившись сильными пальцами в плечи, проскальзывая по развороченной кровати и ненасытно вскидываясь навстречу, он кричал, что разделит с Ван Ибо любую участь, ничего не прося взамен.       И после, уткнувшись губами в шею, ловя аромат и зацеловывая разгоряченную влажную кожу, Ван Ибо не оставлял попыток уговорить. Сяо Чжань разозлившись, вырвался из объятий и ушел спать на диван. Ван Ибо следовало вырубить его и отнести на берег, в лодку, но он…перенес его, спящего и теплого, пахнущего свежескошенной травой и жарким солнцем на кровать, прижал к себе, укутывая в объятиях и всю ночь пролежал без сна. Он был уверен, что, оставляя Сяо Чжаня на острове, оставляя его рядом с собой, делает самую большую, самую необратимую в своей жизни ошибку. Нужно было сразу оттолкнуть, показать, что не нужен, и тогда капитан доставил бы Сяо Чжаня на Сайпан. Оттуда тот бы долетел до Манилы или даже до Гуанчжоу, вернулся бы в нормальный мир и этот ад для него бы закончился. Но Ван Ибо не настоял, не оттолкнул, бессовестно оставляя его себе, еще больше привязывая к «райскому острову», позволяя еще глубже застрять в мире, из которого не возвращались.       Через какое-то время связь Сяо Чжаня с островом стала очевидной — тот перестал пускать его в океан. Сначала по грудь, потом по пояс, а теперь Сяо Чжань мог зайти в воду, как и он сам, не глубже колена. Все это было для Ван Ибо самым страшным кошмаром, но Сяо Чжань плакал и стонал в его руках, отдавался с такой страстью, что все разумные мысли выметались из бедной головы. В любом случае — было уже поздно. Они остались на острове и нового пути выхода для Сяо Чжаня Ван Ибо не находил. Он копался в книгах, не в тех, что стояли на полке их уютной, обновленной комнаты, а в тех древних, что лежали стопками в нишах на верхнем ярусе маяка. Он пытался найти ответ. Ответа не было, а Сяо Чжань был счастлив.       Закончив чистку пистолета Ван Ибо спустился вниз. Сяо Чжань был прав — Ван Ибо сам не хотел лишний раз спускаться в деревню, сам отказывался от возможности провести с любимым время, появляясь там только для того, чтобы выполнять свою, связанную с существованием острова, работу, а сейчас, с появлением на острове Сяо Чжаня и работы-то не было никакой. Всю бытовую составляющую их жизни Сяо Чжань тоже взял на себя: одного взгляда на когда-то неуютную, пустую комнату хватало, чтобы понять, что всего здесь касаются заботливые, неравнодушные руки.       На полках стояли цветы в горшках — Сяо Чжань когда-то притащил из деревни черенки и корешки понравившихся ему растений и долго возился с ними, добиваясь, чтобы первые пустили корешки, а вторые правильно укоренились. Теперь они украшали жилище, наполняя комнату приятным сладковатым ароматом и расцвечивая ее яркими красками. На стенах висели выполненные Сяо Чжанем наброски этих самых цветов: нежная пастель, прозрачная акварель, четкие линии графики. Ван Ибо когда-то смирился с жизнью на острове — Сяо Чжань, с первого дня своего пребывания здесь, наслаждался этой жизнью. Ни о чем не жалея он просто жил, просто любил и делал все для того, чтобы им обоим было комфортно. Однажды Ван Ибо спросил его: «А что, если мы никогда не сможем вернуться?», на что Сая Чжань ответил: «Не знаю… Мне кажется, жить на острове не так и плохо: умереть в один день, избавив себя от страданий потери любимого, ни это ли мечта всех любящих пар?»       В этом, несомненно, был смысл. Умереть в один день, наверное, действительно было бы спасением. Возможно, остров действительно стал некоей обетованной землей, люди, населявшие его были странно, пугающе, но счастливы…       В последнее время, придавленный кошмарами, он все чаще кричал во сне. Сяо Чжань мягко будил его, прижимался телом, стирал мокрые дорожки со щек: «Бо-ди, я рядом. Все будет хорошо…». Успокоившись, Ван Ибо кивал, зарывался носом в волосы и до утра лежал без сна, боясь опять встретиться со своими ужасными снами. Остров в них оживал, становился голодным ненасытным монстром, огромной тысячелетней черепахой, поднявшейся на поверхность с самого темного и глубокого уровня ада, а все те пары, с которыми Ван Ибо простился, просто были проглочены им вместе с домами и какими-то необходимыми вещами, которые остров когда-то дал им взаймы…       Время неуклонно клонилось к вечеру, на небе уже серпом повис полупрозрачный молодой месяц и теперь они вместе с уставшим краснеющим солнцем равнодушно взирали на остров своими ничего не видящими глазами. Сяо Чжань ждал его в деревне, нужно было спускаться.       Сбегая вниз по склону и слыша доносящиеся из деревни голоса, Ван Ибо не переставал удивляться, насколько с появлением на острове Сяо Чжаня его жизнь преобразилась, сколько в ней появилось красок, сколько радости и тепла он сумел подарить. Это относилось ко всему, куда Сяо Чжань ни бросал бы свой любопытный, теплый взгляд — даже дорожка до деревни теперь была засажена маленькими яркими цветами.       Быстро спустившись, Ван Ибо погрузился в вечный деревенский шум: смех, шутки, громкие разговоры, песни — все звуки, как всегда, неслись со стороны площади, именно там жители и устраивали свои праздники. Пройдя по улочке, где под большой старой ивой стоял вечно спящий дом стариков Цзинь, Ван Ибо сбавил шаг — давно нужно было зайти к старикам и проведать. Каждый из жителей острова знал, что те давно сошли с ума и зайти к ним никто бы никогда не решился. Даже их ближайшие соседи старались лишний раз на дом-призрак не смотреть. Да и зачем? — из дома никогда не показываются живые люди, дворик давно зарос, и единственным, что напоминало, что за стенами еще теплится жизнь, был изредка зажигаемый в комнате тусклый свет.       Из всех жителей острова только Ван Ибо их не боялся, но никакого желания пообщаться, конечно, не испытывал. Если бы старики собрались исчезать, ему сказал бы об этом камень, если бы им что-то было от Смотрителя необходимо, татуировка на теле Ван Ибо мгновенно отреагировала бы на это, но их линия была всегда спокойна и прохладна. Вероятно их медитативное состояние уже и не требовало ничего, кроме друг друга.       Жители острова вообще относились к воде и пище, необходимой живым людям очень спокойно. Сяо Чжань как-то рассказывал, что американцы Ник и Люк, с которыми он общался наиболее близко, устроили для него самый настоящий пир — на столе чего только не было и пока он жевал хорошо прожаренный стейк и запивал его холодной, щекочущей нос колой, те только без удовольствия перекладывали с одной тарелки на другую золотистые палочки картошки фри, так толком к ней и не притронувшись. Всю еду Сяо Чжань принес тогда на маяк и вместе они с удовольствием всё это съели.       Замедлив шаги и посмотрев на темные окна домишки Цзинь Ван Ибо решил их попусту не тревожить и побежал на площадь. Видимо, основная программа дня уже закончилась, люди теперь просто стояли группками и оживленно беседовали между собой. Елена Васильева, стоя посредине площади играла что-то легкое и расслабляющее. Рядом с ней в медленном танце кружилось несколько пар. На появление на площади Ван Ибо внимания никто особо не обратил, люди лишь кивали головой, продолжая заниматься своими делами. После того, как Сяо Чжань стал частью их жизней, на приход       Смотрителя те реагировали уже гораздо спокойнее — Ван Ибо с вечно холодным, неподвижным лицом, приятных эмоций у них не вызывал, то ли дело Сяо Чжань, от улыбки которого на сердце расцветали маки.       — Где Сяо Чжань? — спрашивал Ван Ибо, оглядываясь по сторонам и ища в толпе высокую стройную фигуру.       — У финнов был, — откликнулась француженка Лали Меньян, покачиваясь в объятиях своего мужа.       — Точно, рисовать же хотел, — вспомнил Ван Ибо и, благодарно кивнув, поспешил к месту, где когда-то, уже так давно, стоял домик Жака и Николь Шираков.       Финн Армас был самым настоящим большим художником и в той своей, прежней жизни даже имел узнаваемое имя. Теперь единственное, что он мог — устаивать в своем, заставленном мольбертами дворе, небольшие посиделки для скучающих любителей порисовать. Сейчас тут сидели человек двадцать. Сосредоточенно водя кистями по пришпиленным к мольбертам листам, все они с упоением пытались изобразить полуголого рыжего Лави, позирующего на высоком подиуме, покрытом шкурой какого-то пятнистого зверя. Лави соблазнительно выгибался и томно закатывал глаза. Ван Ибо внутренне поежился — происходящее во дворе финнов, по его мнению, больше напоминало какой-то разврат, нежели нормальный урок рисования. Понимая, что и Сяо Чжань сейчас водит кистью, пытаясь передать на бумаге позы Лави, с упоением кривляющегося на шкуре, Ван Ибо только вздохнул и стал пробираться между мольбертов, ища взглядом темную шелковистую макушку. Странно, но среди присутствующих Сяо Чжаня не было. Одно место прямо перед подиумом пустовало, но рыжий Лави, изображенный на мольберте, стоящим перед пустым стулом выглядел, на взгляд Ван Ибо, лучше оригинала.       — Армас, где Сяо Чжань? — громко обратился Ван Ибо к финну, стоя позади пустующего стула. Тот непонимающе вперил в Ван Ибо взгляд — холодный и колкий, как ледник. Сидевшие тут же обернулись к Ван Ибо и тоже с немым вопросом уставились на него.       — Что? — оглядываясь по сторонам грубо бросил Ван Ибо, оглядывая двор. — Сяо Чжань где?       — Ты стоишь за ним, — поднимаясь с подиума сказал Лари, обнаженной рукой указывая на стул, перед которым стоял Ван Ибо.       — Бо-ди, — Сяо Чжань с улыбкой оглянулся и обхватил запястье Ван Ибо теплой, испачканной в краске рукой. — Я тут. Что с тобой?       Ван Ибо, встретившись с ним взглядом, ошеломленно замер, пытаясь понять, что это было. Сяо Чжань действительно сидел прямо перед ним, эта его работа показалась Ван Ибо несравненно лучше оригинала. Сидел. Перед ним. С тревогой заглядывая в глаза. Но Ван Ибо мог бы поклясться, что несколько секунд назад Сяо Чжаня тут не было.       — Ты, — наклоняясь, выдохнул он в теплые губы, — не уходил?       — Нет, все время был тут, — пробормотал Сяо Чжань, тут же подставляясь поцелую.       — Он все время был тут, — с явным замешательством хором вторило несколько голосов. — Мы уже давно рисуем, и никто не отлучался.       Почувствовав вкус и мягкость любимых губ Ван Ибо слегка успокоился. Видимо, кошмары, мучающие его по ночам, и бессонница, настигающая следом, незамеченными для организма не проходили.       — Ибо, все нормально? — оторвавшись от него выдохнул Сяо Чжань, с тревогой заглядывая в глаза.       — Да, нормально. Не выспался опять. Доделывай работу, я подожду на площади, — тихо сказал Ван Ибо, неодобрительно оглядывая вернувшегося на шкуру Лави, который под его взглядом с ехидной улыбочкой на лице начал чересчур медленно и плавно принимать нужную позу. Поморщившись, Ван Ибо кинул строгий взгляд на Армаса, призывая того следить за порядком, а затем вновь перевел его на прикрепленный к мольберту лист, которого Сяо Чжань уже мягко касался мокрой блестящей кистью. — Только домой это не неси, гэ, — добавил он шепотом, а Сяо Чжань коротко и звонко рассмеялся.       ***       Ван Ибо кричал и задыхался, на него что-то давило огромной тяжеленной глыбой, холодной, словно лед и горячей, как пламя. Кожу обжигало, в татуировку одновременно словно втыкались тысячи игл. Во рту пересохло, но самым мучительным была невозможность вздохнуть. Он понимал, что спит и лихорадочно метался по кровати в надежде проснуться, искал обессиленными руками родные руки, в надежде, что те спасут, но рук не было… Сяо Чжань оторвавшись от земли, улетал от него, испарялся и смотрел на Ван Ибо с мягкой жалостливой улыбкой. Он торопился — его звали за собой десятки воздетых к нему рук, возникающих из плотного тёмного тумана.       Ван Ибо побежал за ним, прорываясь сквозь серую, мглистую пелену. Его то и дело подбрасывало вверх и когда казалось, что он вот-вот дотянется до руки Сяо Чжаня, вот-вот поймает своей ладонью его ладонь, потянет к себе, не даст исчезнуть — его тут же сбрасывало вниз. Он падал в мокрую, слизкую грязь, не чувствуя боли утыкался носом в землю, но тут же, собрав силы, быстро вставал, чтобы бежать за ним снова.       Мрак вокруг был живой, он шумел, грохотал и смеялся на разные голоса, сливаясь в один оглушающий жуткий гул. Мрак глумился над попытками Ван Ибо, играл с ним, яростно швыряя маленькую беспомощную фигурку вверх и опять давая возможность почти прикоснуться, почти поверить, почти спастись…, а Сяо Чжань продолжал смотреть на него с печальной улыбкой, все чаще оглядываясь на руки, жадно тянущиеся к нему из тьмы, зовущие за собой.       — Гэ, Чжань-гэ, я здесь, — кричал Ван Ибо, не желая оставаться один. — Возьми меня с собой, — но Сяо Чжань, продолжая улыбаться, становился невидимым, прозрачным, невесомым, а мрак непрерывно хохотал, захлебываясь в своем адском смехе.        Ван Ибо осознавал что спит, что это один из кошмаров и всеми силами пытался сдвинуть с себя тяжеленную обжигающую плиту, не понимая, почему Сяо Чжань, как всегда, не будит его, не трясет за плечо, не вытаскивает из кошмарных оков?       С криком вырвавшись, он резко сел.       Сяо Чжань не мог его спасать, потому что его рядом не было.       Не понимая, что происходит, Ван Ибо в панике вскочил с жаркой смятой кровати и, подбежав к туалету, с грохотом распахнул дверь. Там было пусто. Он выскочил на улицу, зная, что Сяо Чжань изредка любит посидеть и посмотреть на луну. Лавочка, которую Ван Ибо притащил для него из деревни, тоже была пуста. Бросив взгляд вниз, он увидел темнеющие на склоне домишки, в которых сейчас, конечно, не горел ни один огонек. Импульсивно рванув вниз по тропинке, он резко затормозил — надо было хотя бы одеться — пусть жители спали, но бегать по деревне голым было все же нельзя. Ван Ибо надеялся, что Сяо Чжань просто сбежал от скучного мужа в деревню и сидит сейчас с американцами у костра, слушая из бесконечные байки. У какого костра? — с высоты холма дым сразу был бы заметен. Но Сяо Чжань ведь не мог просто испариться, как в только что мучавшем Ван Ибо кошмарном сне?       Рванув на себя дверь и не заметив холода латунной черепахи, Ван Ибо вбежал в комнату и замер: в льющемся через окно зеленовато-белом лунном свете, который ровным квадратом лежал на полу была отчетливо видна кровать. Сяо Чжань спокойно спал на своем месте, тонкими пальцами ища во сне руку Ван Ибо…       Тот сел на пол, не в силах унять скачущее сердце. Кошмарные сны были предвестниками яви: Сяо Чжань, так внезапно появившийся в его жизни, начал постепенно из неё исчезать. Возможно его унесет обратно, в мир, где нет мертвецов, соединяющихся с живыми. Возможно, Сяо Чжань, оказавшись там даже не вспомнит о жутком острове с маяком. Не вспомнит об Ван Ибо. Возможно? — Хорошо, если так, но… Во дворе у финнов, когда Сяо Чжань рисовал Лари, жители острова его видели, для них он продолжал сидеть на стуле, водя кисточкой по ватману, а Ван Ибо, руками касаясь этого самого стула не видел, и даже не чувствовал его… А это значит только одно: остров больше не хотел делить с ним Сяо Чжаня, остров решил оставить его себе.       — Ибо, — ворочаясь, сонно пробормотал Сяо Чжань, но не обнаружив того рядом, тут же рывком сел. — Ибо! Зачем ты сидишь на полу? Опять кошмар?       — Да, — Ван Ибо откинул голову назад и нашарил ладонью теплую маленькую руку.       — Иди ко мне, — попросил Сяо Чжань, скидывая одеяло и раскрывая руки. Его светлая кожа серебрилась в лунном свете, делая его похожим на ожившее божество. Ван Ибо встал с пола и нырнул в эти ждущие объятия. — Почему я не проснулся? Я же всегда чувствую, когда тебя мучают такие сны?       «Потому, что тебя со мной не было, гэ,» — про себя произнес Ван Ибо.       — Не пугай меня, — пролепетал Сяо Чжань, прижимая его лицо к своей груди и грея макушку теплом дыхания. — Как так — меня не было? Я был здесь, был здесь…, просто почему-то не услышал тебя, как и тогда, когда мы рисовали рыжего Лари.       Ван Ибо накрыл губами темный крупный сосок — у него не было ответа.       — Это ведь не может кончиться так? — Сяо Чжань откинул голову, отдаваясь прикосновениям.       — Я не знаю, — горячими губами спускаясь вниз, прошептал Ван Ибо, подрагивающими пальцами скользя по любимому телу. — Я не знаю, бао.       — Я умру без тебя, — в стоне выдохнул Сяо Чжань, подаваясь вперед и толкаясь в туго обхватившие его член горячие губы.       — А я без тебя, — хрипло прошептал Ван Ибо, широко и влажно скользя языком.       Старый маяк утонул в шепоте и стонах. Вцепившись в плечи Ван Ибо, сидя на его бедрах и с каждым толчком вжимаясь все сильнее, Сяо Чжань не моргая смотрел в Марианскую впадину глаз, пытаясь отпечатать этот взгляд в своём сердце, и потом, лежа в объятиях и восстанавливая сбитое дыхание, молил всех богов, которые только существуют в обоих мирах: пусть они навечно останутся на острове, пусть будут хоть мертвыми, хоть живыми — для него уже не существовало разницы. Пусть они станут жителями острова, такими же, как и все те, что приняли решение разделить одну жизнь на двоих…       Сяо Чжань был готов на все, лишь бы никогда не расставаться. Лишь бы до самой смерти быть вместе…