Надломленный

***

      Дэрил выменивает подстреленного зайца на пачку сигарет. Бесчисленные попытки бросить за последние годы не привели ни к чему хорошему: каждый раз случалось очередное дерьмо, которое заставляло тянуться за новой.       Закатное солнце слепит глаза. Он трижды мажет спичкой по краю коробка — отсырелый. В памяти всплывает эта вечная фраза, которую любит говорить ему Кэрол — «сигареты убьют тебя» — на секунду улыбка оживляет лицо. Диксон встаёт с бордюра, на котором просидел битый час, и идёт к дому Рика. С четвертого раза спичка даёт огонь — спасает смекалка и рейка в белом заборе террасы. Дэрил делает первую затяжку и, поднимаясь по скрипучим ступенькам, вспоминает старый добрый парламент, который часто воровал на заправке недалеко от дома. На языке оставалась приятная горечь, как после растаявшего тёмного шоколада. И хоть однажды во рту остался только вкус крови после тяжёлой и поучительной оплеухи от старика Джо за кассой, ему всё равно хватало смелости, чтобы ухитриться стащить ещё одну. Теперь нужно довольствоваться чем придётся, хотя грех жаловаться на ньюпорт, доставшийся ему почти даром.       «Ну давай, соберись».       Ему бы хотелось ту свою смелость назад. Прямо сейчас, стоя на пороге у Рика. Он решает, что постучит в дверь, как только сигарета дотлеет, и этого времени хватит на многое: как минимум, обдумать, стоит ли оно того; примет ли его Граймс, позволит ли заночевать, не заподозрит ли; не будет ли предлог звучать глупо? Хоть это и не предлог, а самая что ни на есть реальная причина его до сих пор прокручиваемой в голове просьбы. Просить — не в его характере.       «Но ты ж не переломишься, а, Диксон? Ради Кэрол».       Он топчется на месте, всё сильнее сводя брови. Руки некуда деть — плечо не натирает ремень арбалета.       «Нихуя это не ради Кэрол».       Одёргивая тёмную рубашку с закатанными рукавами и расправляя заломы под кожаной жилеткой, Диксон достаёт изо рта сигарету, вертит в руках и в последний раз пытается отрепетировать в голове свою просьбу. Непреодолимое желание удостовериться в том, что от него не воняет, берет своё, и приходится носом потянуться к каждому плечу, сделав пару глубоких и вдумчивых вдохов — стёсанное со всех углов мыло за время утреннего душа отлично держало оборону. Он вспоминает, как впервые шагнул за открытые ворота этого места, давно ставшего для них домом. Кэрол тогда убеждала, умоляла помыться как можно скорее, лишь бы вписываться в общество здешних неумёх и неженок.       «Надо следить за внешностью, даже тебе».       Дэрил долго игнорировал вновь обретённые блага псевдо-цивилизации, но в конце концов сдался. И чёрт возьми, это было хорошо. Он никому не признается, но после угрозы Кэрол полить его из шланга во сне горячий душ в их доме ощущался как второе рождение, пусть масло на руках и не отмылось с первого и даже со второго раза; как не отмылось и отвращение к самому себе. Зарождавшееся желание следить за собой сыграло с ним злую шутку — Ниган вернул с небес на землю, заставив сидеть в луже собственной блевотины вперемешку со ссаниной почти месяц; умываться сгустками крови вместо воды; есть то, от чего откажутся собаки. Это было будто вчера.       «Чёрт».       Фигура Рика мелькает в гостиной, почти полностью видимой сквозь не зашторенное стекло входной двери. Он в растянутой футболке и бесформенных штанах, будто совсем забыл о том, что за забором далеко не типичная дорога в ближайший Волмарт. Дэрил не может вспомнить, когда он последний раз переодевался в домашнее или спал без одежды. Для него в принципе не существовало понятия о домашней одежде. В детстве любой вечер дома мог плавно перерасти в побег в лес на неопределённое время. А потом всем известное «вдруг война, а я уставший» незаметно преобразовалось во «вдруг ходячие, а я с голой жопой». Вот и вся история.       Из череды мыслей Диксона выдёргивает Карл, спустившийся со второго этажа и помахавший ему рукой перед тем, как уйти на задний двор. Граймс наконец замечает знакомый силуэт в дверях и сдержанно улыбается. В его взгляде мелькает вопрос. Дэрил отвечает глазами, едва приподнимая уголок губ. Каждый шаг Рика за дверью звучит громче предыдущего. Диксон нервно сглатывает и в сотый раз прокручивает отрепетированный монолог, нервным движением отправляя дотлевшую сигарету куда-то за террасу.       Когда Рик открывает дверь и приветственно хлопает по плечу, Дэрил забывает слова. — Рик. — Дэрил.       «Идиот».       Кажется, что Граймс выглядит как никогда расслабленно и умиротворённо, словно купил этот дом на кровно заработанные лет десять назад. На заднем дворе у него растут помидоры и паприка, стоит надувной бассейн для малышни, а в гараже красуется форд восьмидесятых. На втором этаже дети играют в догонялки, пища на всю округу, жена на кухне готовит индейку. На ней обязательно должен быть милый фартук с оборками. Его значок и постиранная перед рабочей неделей форма лежит, аккуратно сложенная, в спальне у кровати. На заправленной постели спит лабрадор по кличке Бастер. Такому Рику Граймсу не нужны были бы друзья вроде него. Мерл бы растолковал что к чему.       «За решёткой он тебя видел, братец. Такие рано или поздно покажут, где твоё место».       Диксон понятия не имеет о том, что последние моральные силы Рик тратит прямо сейчас на эту чертовски обворожительную и искреннюю улыбку специально для него. — Хотел спросить… — Дэрил мнётся у двери так, будто пришёл одалживать у соседа соль за пять минут до Рождества, — можно… могу я… — Рик следит за каждым движением глаз участливым и вполне заинтересованным взглядом. Диксон сжимает кулаки и наконец смотрит в лицо напротив, — переночевать у тебя. — Что-то случилось? Вы с Кэрол поссорились? — Нет, всё хорошо. Наоборот, всё хорошо, — он повторяется, напрочь забыв свою идеальную, отработанную стратегию. Острый клык прихватывает губу, и отрезвляющая искра боли помогает решиться на импровизацию: — Последнее время я хреново сплю. Ну… вообще не сплю. Мешаю ей, в общем. Кэрол сама никогда не скажет, но я вижу, что она уже неделю не может выспаться.       У Рика аккуратно подстриженная борода, которая уже давно не накидывает ему десяток лет сверху. Когда они только прибыли в Александрию, на его волосы сразу набросилась та блондинка-парикмахерша, на которую Рик впоследствии запал. Джесси. Похоже, Граймс теперь и сам наловчился.       «Твою мать, выкинь это из головы, она давно мертва».       Дэрил ждёт, кажется, целую вечность, хотя Рик уже через секунду кивает, а его опущенный взгляд — лучшее выражение солидарности. Без жалости и сожалений. Граймс всё понимает. Ему не нужно объясняться детали, он и сам проходил через это и наверняка до сих пор продолжает: бессонницы, сменяющие кошмары, кошмары, сменяющие бессонницы. И так по кругу. Крики посреди ночи, редко похожие на человеческие. В случае с Дэрилом, эта смесь приправлена полным отказом организма признавать само существование сна, лишь бы снова не проснуться в ужасе от чёртовой песни. Прошло уже достаточно времени с его побега, но ещё ни разу он не спал больше двух-трёх часов за ночь. Мешки под глазами стали выглядеть ещё более нездорово, появились тёмные синяки.       Он неуверенно переступает порог. В доме Рика какой-то особенный шарм, можно сказать, что везде порядок, но в тоже время всё выглядит «живым». Интересно, пригласил ли бы Граймс так радушно войти, знай он его лет десять тому назад? Разве что пригласил бы в тюремную камеру? — Постелю на диване, — Рик порывается в сторону лестницы, выглядя максимально озабоченным чужим удобством. Диксон понимает, что уровень ощущаемой неловкости стремится пробить потолок. — Забей, — он отмахивается рукой, кидая оценивающий взгляд на белый диван, усыпанный подушками. Видит бог, Рик положил бы его на пол, если бы Диксон не отмыл от кожи почти намертво въевшуюся грязь вперемешку с маслом от байка. Так думает Дэрил. Или так сказал бы Мерл. — Не трать постельное. Я так лягу. — Дэрил, ты дома. Не важно, в своей постели, или на моём диване, — гулкие шаги уносят Рика наверх.       Нужно уходить, пока не поздно.       «На что ты вообще надеешься?!».       Он знает про Рика с Мишонн, знает, что между ними что-то есть, не может не быть. Приходится сделать очередное усилие, дабы по новой убедить себя в том, что он пришёл сюда только ради Кэрол — не ради себя и собственных желаний, которые засунул далеко и надолго чуть ли не с первой встречи с Риком.       Голос брата снова звучит эхом где-то позади него.       «Думал, мужика из тебя воспитаю несмотря ни на что, а вырастил закомплексованную сестричку».       «Что, Дэрилина, ты теперь сучка Рика? Вечно у него на подсосе, а?».       «Часто приходится ему подставляться, чтоб не турнул из группы?».       Рик Граймс. Воплощение всего запретного и порицаемого Мерлом. Самоотверженный, преданный своему делу коп, примерный семьянин и, как говорят, просто достойный человек. Образец для подражания. Эталон, находящийся на противоположной стороне линейки, которой можно измерить расстояние между ними, неважно, по каким параметром — культура или образование, может, что ещё — во всём по сравнению с Риком Дэрил проигрывал. Чертовски досадно было это признавать, и ещё досаднее от того, что толком это никак не исправить. В прошлом не было возможности, а в настоящем нет нужды. Остаётся успокаивать себя тем, что навыки охоты и выживания в нынешнем мире куда более ценны, чем знание курса лекций по какому-нибудь из этапов истории колониальной Америки. Хотя кого он хочет обмануть — Рик хорош и в том, и другом. Грёбаное совершенство, которому вдобавок повезло иметь ещё и внешность какого-то греческого бога. Внешность, которая очень привлекала Дэрила, хотя никогда не должна была. Мужественное лицо, не лишённое утончённых черт, широкие плечи, решительный взгляд и уверенная походка; сильные руки с длинными и красивыми пальцами, лежащими на корпусе пистолета, будто судьбой Рику предназначалось играть на рояле в Нью-Йоркской филармонии, а не дробить остатки чужих извилин — комбо, которое, приходя в движение, делало с Диксоном ужасные вещи.       Приходилось глотать слюни, отводя взгляд и напоминая себе о сути вещей. О том, как суть вещей объяснял ему Мерл. — Что нашёл. Вроде бы чистое, — Рик возникает перед ним так же быстро, как и исчез. Вручает стопку из простыни, наволочки и пододеяльника. Каждая вещь из разных комплектов — что-то в цветочек, что-то в одном тоне. Почти что мило. — Ты знаешь, что я не привередливый, — Дэрил, кое-как скрывая смущение, укладывает вещи на диван, молчит пару секунд, но затем решает добавить тихое «спасибо», произнесённое куда-то под нос.       Его привлекал не только «запретный образ» и не одна лишь внешность. Личность Рика Граймса имела больше граней, чем все фигуры в калейдоскопе разом. Это был сильный духом человек, сила которого выросла из череды неебических проблем. Рику приходилось ломать себя. Приходилось переживать потери одну за другой. Делать вид, что ему не страшно, когда было страшно всем. Показывать, будто он знает, что делать, когда на самом деле не знал ничего. Делиться надеждой, которой у него давно нет. К этому времени Рик Граймс был сломлен настолько же, насколько сам Дэрил был сломлен с детства. У Рика едва получилось сохранить в себе того человека, которым он был до начала — у Дэрила же почти вышло слепить себя заново из того, что в нём до начала оставалось. А остальное в нём залатал Рик. Диксон сам не понял, как это произошло. Наверное, шериф был первым человеком в его жизни, который относился к нему на равных, видел в нём что-то хорошее, что едва уцелело после школы жизни от отца и брата; видел, что Дэрил Диксон не безвольная тень Мерла, которую тот строгал под себя; заведомо знал, что почти все слова, когда-то произносимые Дэрилом, были словами его брата.       Рик говорит что-то про ужин. Дэрил отмахивается, убеждая, что уже ел. Граймс не был бы собой, если бы поверил — он упрямо зовёт за стол, достаёт пару тарелок и небольшую кастрюлю из холодильника. Выглядит так, будто ему есть дело. Дэрил впервые за долгое время из буйного вороха мыслей выдёргивает ощущение досадного сожаления о том, что сам не пытался воспитать в себе хоть какие-то манеры за столом. Сидеть перед Риком, наворачивая спагетти так, будто ешь последний раз в жизни в каком-нибудь поле, будет чертовски неловко. И почему раньше было плевать?       Сначала они вспоминают прошлое. Благо, воспоминаний более чем достаточно, чтобы хватило на беседу за ужином. Говорили о первом лагере. Дэрил признался, что они с Мерлом планировали ограбить группу и улизнуть, отправившись с припасами в Техас. Рик только улыбнулся, ответив, что знал это почти с тех самых пор. Говорили о Кэрол и о том, что ей пришлось пережить. Диксон обмолвился, что поиски Софии, хоть и были напрасны, но не были бессмысленны — София помогла ему отыскать себя самого. По крайней мере, встать на долгую тропу этих поисков. Рик вспоминал о тюрьме, о первом месяце после рождения Джудит, когда скорбь затуманила разум и чуть не свела его с ума, заставив забыть о том, что у него есть не только чувства, но и обязанности. Дэрил молчал, и его молчание звучало милосерднее любых слов поддержки. Чем ближе их разговор подходил к настоящему, к Нигану, тем менее разговорчивым становился Диксон. Рик понимал опасность каждой последующей темы и решил, что лучше спросить напрямую, отрезав любые пути к отступлению. — Как ты, Дэрил?       Молчание в ответ было более чем исчерпывающим.       Оба понимают, что пришли к тому разговору, который давно должен был состояться. Вытирая губы тканевой салфеткой, Рик берёт небольшую паузу на обдумывание дальнейшей стратегии: теперь, когда почти получилось разговорить вечно замкнутого в себе Диксона, как сделать так, чтобы тот не пошёл на попятную? Рик смягчает голос и заглядывает в чужое лицо, склоняя голову набок: — Хочешь поговорить об этом? — Он того не стоит, — отрезал Дэрил так быстро, как только смог. — Твоя психика того стоит. — Я и худшее переживал. — Думаешь? — Ага.       Они перекидывались этими короткими фразами так быстро и наигранно, будто каждое слово способно было поранить. Каждая фраза рикошетила о кокон одного и врезалась в кокон другого, как пуля в бронежилет. И хоть пуля остаётся в искорёженной стали, на коже ещё долго будет ныть гематома.       Рик делает глубокий вдох. — Дэрил, ты можешь рассказать. Я знаю тебя. Ты до последнего будешь играть в молчанку, думая, что всё это не важно.       Дэрил наконец поднимает взгляд, в котором, на этот раз, читается решительность вперемешку с раздражением. Его голос звучит глухо, а слова, произносимые с напускной смелостью, цепляются друг за друга: — Ты сказал, что меня не было больше месяца. Там я быстро перестал считать, — он комкает в руках грязную салфетку, и Рик надеется, что она выдержит всё, что придётся, лишь бы Диксону было на что отвлечься. Лишь бы он не замолкал. — Он не давал мне спать. Не знаю, сколько дней. По ощущениям — дохера. По морде я получал с детства, к этому можно привыкнуть. Но это… — он будто прикусывает язык и как-то по-особенному горько улыбается, роняя голову вниз, лишь бы Рик не видел его глаза, — я впервые подумал о том, что могу… ну, знаешь… сойти с ума.       Повисает звенящая тишина. Рик не хочет её нарушать — только не сейчас, когда Дэрил наконец говорит за раз больше, чем пару коротких предложений. Он терпеливо ждёт. Собственные ногти до боли впиваются в бедро под столом. — У этого ублюдка, Дуайта, будто стоял таймер. Он включал одну песню. Сначала в одно и то же время, почти через каждый час, чтобы я знал, когда её ждать. А потом, когда привык, — хер угадаешь. Сначала я думал, что точное время для неё это грёбаный ад, но оказалось совсем наоборот, — проглатывая последние слова, он замолкает на какое-то время.       Рик пытается разгадать каждую мелочь на его лице, которое Дэрил привычно прятал за волосами, но видит только один большой отпечаток чего-то душераздирающего; будто на лице Диксон носил такой же чудовищный шрам, как Дуайт. Он пытается выровнять дыхание, которое уже начало его подводить, и, сделав поверхностный вдох, продолжает: — Вначале я хотя бы знал, что есть около часа на сон. Потом он заставил ждать её каждую секунду. Стоило заснуть — она начинала играть. Двадцать раз подряд или раз в три часа. В какой-то момент я перестал понимать, орёт она взаправду или только у меня в голове. — Дэрил, — Рик сдерживает себя из последних сил, лишь бы не пересесть за стул рядом с ним, потому что было невозможно просто смотреть в упор без возможности прикоснуться и хоть как-то утешить. Он вовремя одёргивает себя, вспоминая, что любое проявление жалости, даже если это чистое и искреннее сочувствие, спугнёт и оттолкнёт. В случае с Дэрилом это работало только так, и это чертовски хотелось изменить. — Посмотри на меня, — Дэрил никак не реагирует, только ещё ниже опускает голову, прячась за завитками чересчур отросших волос, — ты пережил одну из страшнейших пыток. И даже после такого умудрялся делать вид, что всё в норме. Будто это совсем неважно. Зачем? — Это не худшее, что он делал с людьми, Рик.       Перед глазами обоих возникает тот самый вечер. Шайка Нигана, слепящий свет десятков фар, холодная земля под коленями, дрожь то ли от ночного холода, то ли от первобытного страха. Смерть Абрахама. Смерть Гленна, которой можно было избежать, не будь Дэрил таким безрассудным идиотом.       — Он принёс мне его фотографию. Того, что от него осталось, — Дэрил в который раз кусает губы, пытаясь не позволить собравшейся в глазах влаге обрушиться вниз, — я хотел ответить ему. Был момент, когда я почти сказал это.       «Ты по собственной глупости отнял чужого мужа и отца».       «Каково это — подводить единственных близких людей, которые тобой дорожат?».       «Как думаешь, после этого тебя кто-то ещё ждёт? Тебя ждёт… как же её звали… ах, да-а-а, Мэгги, кажется? Как думаешь?». — Что? — мягкий голос Рика отрезвляет, выдёргивая из прошлого, и напоминает, что его исповедь ещё не закончена, — что ты почти сказал? — «Я — Ниган». — Ты не сказал. — Я был готов… — Но ты не сделал этого. Не смей думать, что ты трус только потому, что допускал такие мысли. А Гленн… ты не мог предугадать… Дэрил? — Рик понимает, что упустил тот момент, когда Диксон для себя уже всё решил.       Он одним рывком встаёт из-за стола и даже, не посмотрев на друга, молча и стремительно направляется через гостиную к двери. Граймс вскакивает следом, за считанные секунды пытаясь понять, какие слова вообще имели бы силу его остановить. Это выглядело, как самый настоящий побег. Рик будто нашёл ту самую открытую рану, которая никак не могла затянуться, надавил неаккуратно и полилась кровь.       Он догоняет Дэрила в середине гостиной, успевает взять за предплечье, надеясь, что тот не расценит это как что-то, на что нужно отвечать кулаками. Дэрил слышит своё имя, произнесённое по-особенному трепетным шёпотом, чувствует тёплые пальцы на коже — это прикосновение ощущается слишком личным и нежным — он хотел бы повернуться, хотел бы упасть в чужие руки и впервые за долгое время позволить себе почувствовать что-то, кроме первобытных инстинктов. Это прикосновение заставляет думать об ужасных вещах. Он хотел бы, но страх давно поселился под кожей и записался на подкорку. Дэрил рывком выдёргивает руку, наполовину поворачиваясь корпусом, и смиряет Граймса резким колючим взглядом. Рик неподвижно стоит на месте, лишь немного приподняв руки. Дэрил, на редкость, смотрит в глаза — как загнанный в угол зверь, который вот-вот оскалит зубы и зарычит. Граймс понимает, что это лишь очередное препятствие, напускное раздражение и злость, призванные отпугнуть того, кто подберётся слишком близко. Дэрил первым отводит взгляд, отшатывается в сторону и обессиленно падает на диван. Он запрокидывает голову назад и смотрит в потолок, пытаясь успокоиться и выровнять дыхание. Рик тихо садится рядом, готовый услышать всё что угодно. — Когда мне было семь, может, восемь... я притащил в дом щенка соседской сучки. Она была дворовой, но очень красивой. Поджарая, высокая. Рыжая с черной мордой и стоячими ушами, — тихий голос Диксона с каждым новым предложением звучит всё более спокойно, в какой-то момент Рику кажется, что он видит на его лице мимолётную улыбку, наполненную грустью. — Отец тогда пропал на долгое время. Даже Мерлу щенок понравился, хоть он сначала и отвесил мне пару подзатыльников. Типа, как его прокормить, гадить будет, вещи грызть. Я тогда сказал, что нашей хибаре уже ничего не страшно, и Мерл согласился его оставить. Мы возились с ним около месяца. Привязались. Я его научил сидеть и давать лапу. А Мерл научил приносить подстреленных голубей и белок. Назвали его Джек, — слова резко оборвались. Дэрил гулял глазами по белому потолку, будто вдумчиво рассматривал каждую деталь оживших перед ним воспоминаний.       Рик внимательно слушал, пытаясь связать каждое новое предложение с тем, что они обсуждали до этого. Эта история казалась вырванной из совершенно другого контекста, но в то же время, когда речь шла о Дэриле Диксоне, любой контекст из его настоящего не мог быть не связан с другим контекстом из прошлого. Это было даже удивительно — Дэрил умудрялся складывать такое количество слов в предложения, льющие одно за другим. И это безусловно стоило внимания. — И что было потом? — Потом вернулся отец, — на последнем слове его голос стал ещё ниже, чересчур уйдя в хрип и заставляя продрать горло, — я пришёл после школы. Он сидел в своём кресле и уплетал ужин. Угашенный, как и всегда. Знаешь, что было на ужин? — до сих пор Дэрил не поворачивался лицом к Рику и не смотрел в глаза, но Граймсу казалось, будто этого и не нужно. Повисла напряжённая пауза. Рик сложил два и два, и Дэрил каким-то шестым чувством понял, что больше ничего не нужно объяснять. — Да. Я тогда впервые увидел, что и Мерл может бояться. Вместо лица у него было опухшее месиво. Отец посадил меня рядом с ним, стал тыкать в лицо этими кусками. Я отворачивался, плакал. Мерл сидел рядом и ничего не делал. Не мог сделать. Спасло то, что меня вырвало, — Дэрил с усилием выдохнул, будто пробежал марафон и наконец пересёк финишную прямую. Его правая нога затряслась и начала стучать в быстром темпе по половицам, — он забил хер, выволок меня на улицу и отстегал проводом от телика, который перегрыз в тот день пёс.       Рик обдумывает, насколько то, что он хочет сделать прямо сейчас, будет приемлемым. В конце концов, он решает, что лучше не думать, и просто кладёт ладонь на чужое колено, ходящее ходуном. Дэрил сначала вздрагивает, но тут же прекращает трясти ногой, позволяя стопе спокойно опуститься на пол. — В ту ночь я ночевал в кустах за домом. — Почему ты вспомнил это именно сейчас? — Ниган… заставил меня задуматься: что бы я сделал тогда, если бы не та подачка от желудка? Я бы не смог. Подчинился бы. Я бы ревел, но в итоге оторвал бы кусок от кости и проглотил, — Диксону кажется, будто он недоговаривает какую-то важную деталь, но сам не может понять, какую именно. — И может, оставайся я дальше с Ниганом, я бы не выдержал. Ответил бы ему, — чужая рука на колене ощущается, на удивление, приятно, и он закрывает глаза, показывая, что ему больше нечего сказать. — Дэрил, перестань, — Рик пытается звучать как можно мягче, но на этот раз прибавляет к спокойному тембру железную уверенность и настойчивость, — ты сравниваешь совершенно разные вещи. Не важно, что бы ты сделал тогда. Ты был ребёнком в руках ужасного человека. Ты подчинялся, потому что у тебя не было другого выбора. Не потому что ты слабый или трусливый. Когда ты мог, ты бросал вызов. Я уверен. Даже не вздумай отворачиваться. Огребал за это и бросал следующий. Снова и снова. Пока не вылез из этого болота, — настаивает Рик. Дэрил устало машет головой, всё ещё не открывая глаза и молча показывая своё несогласие, потому что на слова больше нет никаких сил. Рик продолжает гнуть свою линию и крепче сжимает ладонь на чужом колене: — Ты вырос. В тебе столько смелости, сколько в сумме не наберётся, если собрать всех наших людей в этом доме. Ты не ответил Нигану. Хотя у тебя был выбор, ты не предал никого из нас. Никогда не предавал. И я знаю, что никогда не предашь. А знаешь, что главное? — М-м? — Ты не предал себя, того мальчика. Потому что теперь ты мог за себя постоять и бросил на это всё, что у тебя было.       Дэрил хотел бы ответить, что он поплатился за это какой-то частью рассудка, но в итоге решает, что сказал уже достаточно. На год вперёд наговорил. Рик замолкает ненадолго, тщательно обдумывая, стоит ли добавлять к этим красивым словам то, что больше всего волновало Диксона. Он придвигается ближе, касаясь ногой чужого бедра, будто то, что собирался сказать, нужно произносить едва слышимым шёпотом: — В конце концов, даже если бы ты не выдержал и ответил ему, ты бы не оставил попыток сбежать. Ты бы нашёл возможность. Ты бы голыми руками задушил его во сне, если бы смог.       Со второго этажа доносится плач. Оба не заметили, как за окнами давно почернела улица. Рик смотрит на настенные часы — половина одиннадцатого. Время, в которое в их прошлом мире маленькие дети уже обычно спали. Ему помогали все, кто мог: Кэрол, Мэгги, Мишонн. Кто-то приходил помочь с кормлением по утрам, кто-то днём или вечером, кто-то помогал купать, кто-то играл. Бывало, уносили малышку к себе домой на весь день или того больше, когда приходилось выходить за ворота. У Рика хватало времени и сил только на то, чтобы иногда уложить спать. Когда удавалось, то это было целым ритуалом. Приятным и ценным ритуалом. Именно в это время он мог позволить себе побыть отцом и без остатка отдать себя единственному маленькому человеку, который не выживет без него. Сегодня был один из таких дней. — Я могу напугать Джудит и Карла. В смысле, разбудить, — Дэрил понимает, что пора расходиться по углам и отложить ещё с десяток потенциальных тем для бесконечных разговоров. Он тянется к стопке постельного на левой стороне дивана, всё ещё не решаясь выскользнуть ногой из-под чужой тёплой ладони. Или не желая того. — Наши комнаты наверху. Сейчас пойду укладывать, надеюсь, часа хватит. Даже если будешь кричать во сне, вряд ли она услышит, — готовясь вставать, Рик напоследок крепче сжимает его бедро и медленно убирает руку. — А Карла я предупрежу. Хотя, знаешь, недавно из города умыкнул ему какой-то там выпуск «Бэтмена», так что он наверняка не спит по ночам. — Хм… если это один из выпусков с Женщиной-кошкой, я даже могу предположить почему, — впервые за этот вечер Дэрил улыбается, поворачиваясь к Рику открытым лицом. Граймс сразу смекает и в шутку толкает в плечо, провоцируя Диксона на беззвучный смешок.       Рик отвечает, что в его возрасте больше был по книжкам, нежели по комиксам. Дэрил пропускает мысль о том, что хотел бы узнать не совсем об этих предпочтениях Граймса, ну да ладно, и это сойдёт. Под звуки знакомых шагов, уносящих Рика к лестнице, Дэрил начинает обустраивать диван на ночь. Спать на наволочке в мелкий жёлтый цветочек точно не входило в его планы, но спать на такой наволочке в доме Рика — уже совсем другой разговор. Шаги вдруг затихают — Граймс остановился ровно перед лестницей. Прямо сейчас он смотрел ему в спину и почему-то молчал. Какое-то время Дэрил позволяет ему это, но, как только заканчивает с импровизированной постелью, решает нарушить слишком загадочную тишину. — Я надолго не задержусь. Только пара дней, чтобы Кэрол отоспалась. — Будь здесь столько, сколько потребуется, — отвечает Рик без промедления, и только потом снова раздаются шаги, уносящие его наверх.