Мы разные, но мы связаны.

***

Город тонул в ночи. В её густой, непроницаемой тьме, что медленно и неотвратимо опускалась на крыши и безлюдные улицы, впитывая в себя последние отблески дня. Тяжёлый воздух, напитанный сыростью и дымом, словно липкая паутина, обволакивал стены старых зданий, чьи тени напоминали безмолвных стражей, укрывшихся в переулках. Над Йокогамой застыло напряжение — невидимый вскрик, застывший в воздухе, так и не сорвавшийся с губ. В одном из забытых уголков этого города, в доме, где слабый свет лампы дрожал на потрескавшейся краске стен, прятался ничем не примечательный кабинет. Строгий, почти аскетичный, он утопал в полумраке, и лишь настольная лампа отбрасывала зыбкие блики на отполированные деревянные панели. Тишина здесь была густой, вязкой, нарушаемой лишь редкими, отдалёнными звуками дождевых капель, мерно стучащих за окном. Множество докторских приспособлений было аккуратно расположено по полкам, среди пыльных медицинских книг. Свет был тусклым: лишь слегка очерчивал две фигуры. В центре комнаты сидел человек, чья тень растекалась по полу, обрамляя его фигуру чёрным ореолом. Тёмные, словно смоль, волосы обрамляли очерченное острыми скулами бледное лицо — мол, аристократическое, с явным азиатским разрезом глаз и мрачными проблесками вместо радужки. Белый врачебный халат хорошо сочетался с внешностью. Карманы были набиты всем необходимым: от таблеток и бинтов до острого скальпеля. Край рукавов примечательной белой ткани был испачкан свежей кровью. Виновник такого гадостного проступка сидел как раз напротив мужчины-доктора. Выглядел он отнюдь неважно. Тусклые, тёмные волосы юноши бились в разные стороны, словно их никогда не расчёсывали и давненько не мыли. Такая же бледная, словно мрамор, кожа была сероватой, нездоровой оттенком. Такого же цвета приобретал левый глаз мальчика: странствующе-пустой, безжизненный, с долей секунды даже испуганный. Другой глаз был закрыт тугой повязкой. Бинт туго затягивался, скрываясь за ухом, за копной волос. Мальчик с крайне нерадостной физиономией был одет в чёрный строгий костюм навырост. Большеватый, со слишком длинными рукавами рубашки и брюками. Но сейчас его это не волновало. Совсем не волновало. Три дня спустя после того, как по древнему обычаю покойного босса предали забвению — отдав морю в соответствии с традицией, — развернулся новый виток событий. Теперь перед дверью нового главы оставили пакет — промокший, рваный, словно переживший ливень, который не собирался прекращаться. Бывший доктор Мори наклонился вперёд, разглядывая его, не спеша открывать. — Долго думать будете? — высокий, ещё мальчишеский голос отозвался с требовательной ноткой. Мальчик продолжал лениво следить за светлячками в стеклянной банке на столе. Глупые насекомые со всей дури бились о стекло банки, пытаясь выбраться на свободу, но не внимали: теперь их ничего не спасёт. Назад дороги нет. Бинтованный, худой мальчик по имени Дазай рвано вздохнул: — Надеюсь, это бомба. Мори насмешливо фыркнул. Мысль Осаму, к слову, не лишена логики. В последнее время к Огаю подобные смертельные розыгрыши зачастили. Кто-то не умел принимать тот факт, что захудалый, непонятный доктор из трущоб вдруг в завещании стал следующим боссом Портовой мафии. — Разминировать её будешь ты, Дазай-кун, — устало пробурчал доктор, прежде чем положить пакет на стол и сесть рядом с зачуханным юношей, — я не намерен снова заказывать половину медикаментов из своей коллекции. Дазай демонстративно отвернулся, показывая Огаю, что не слушает его. Взгляд его был прикован к светящимся насекомым. Они будто издевались над самим сознанием Осаму и с каждым разом всё сильнее и сильнее бились о стекло. Мори схватил банку и хорошенько её встряхнул. Светлячки успокоились и засветились ярче. — Дазай? Мальчишка медленно моргнул. Действие препарата ещё сильно сказывалось на его мыслительных процессах: зрачок был увеличен, а слюна выделялась слишком часто, из-за чего Осаму постоянно её глотал. Слишком широко распахнутый глаз оглянулся на доктора, мальчик выдавил из себя нечто вроде язвительной улыбки, как часто делал это сам Мори при раздражающих разговорах. Но вышло скудно — клыки были слегка выдвинуты вперёд, а передние зубы кривоваты. Дазай скорее выглядел наркоманом, чем крутым манипулятором, которым он так мечтал стать. — Видимо, не нужно было вкалывать тебе ещё одну дозу обезболивающего. Тебя всего крутит, почти как в припадке. Осаму смотрел на книги, всё ещё специально игнорируя наставника. Книги о медицине, стоявшие в стеклянных шкафах клиники, интересовали его разве что на миг — Мори забрал их сразу, как только заметил, как он рисует безкожные изображения и ломает кости, затем всматривается в свои собственные конечности. Мальчику только исполнилось пятнадцать; несколько часов назад его связали на больничной койке в углу двухэтажного здания — ремнями, слишком сильно сжимавшими его беспокойные конечности, а кусок ткани, служивший когда-то мостом между его челюстями, теперь был прикушен и ослаблен на краю подбородка, покрытого кровью и слюной. Меры безопасности, так объяснял усталый Мори Огай, чтобы предотвратить ещё одну истерику мальчика. Исполосованные руки выглядели уродливо. Огромный порез, который тот себе сделал о ржавые прутья кровати, выглядел ещё ужаснее. Несмотря на чужое нытьё, мужчина всё же взял иглу и принялся зашивать. Наживую. Дазай ненавидел боль. Тогда это послужило ему слишком большим уроком. Терять сознание от боли больше трёх раз было рекордом. Мори оставил шрам. — Это уродливо… Почему ты оставил шрам? — охрипшим от криков голосом, жалобно проскулил мальчишка, вглядываясь в кровавое безобразие. Мори оскалился. — Чтобы не забывал. Чтобы не забывал. Осаму не забудет. Теперь Дазай снова лежал на койке, но уже без ремней, лишь лениво наблюдая за светлячками и тщательно игнорируя доктора-наставника. Огай вздохнул и отвернулся. Рука потянулась к пакету. Осаму украдкой посматривал, как Босс вскрывал конверт с такой осторожностью, словно ребёнок разворачивает подарки под новогодней ёлкой. Внутри оказался алый шарф. Власть. — О, — тихо вздохнул мальчик, глядя на чужое гадко-довольное лицо, — похоже, мне придётся повеситься. Алая ткань обернулась вокруг шеи доктора. Светлячки потухли.